«когда соловей поёт, он так увлечён, что его можно взять в руки, и он даже не заметит – так рассказывала мне бабушка», – говорит ривка, пока мы стоим в кустах на берегу реки сетунь и слушаем дневное пение соловья. кажется, что он совсем рядом, но увидеть его не получилось. пение мы записываем на диктофон. как цветы, которые продают сейчас у каждой станции, я хотела бы подарить кому-то эту запись. и цветы, и соловьиное пение только для себя, в духе жизни в моменте, заботы о себе и романтизации повседневности меня всё-таки не устраивают – сквозь них мне всё равно хочется попасть в вечную счастливую жизнь. когда мы собираемся отходить от соловья, я на прощание желаю ему поскорее найти подружку. ривка остроумно замечает: «получается, людям нравится соловьиное одиночество?» они действительно поют только будучи одинокими. мне это замечание нравится, и я говорю, что обязательно о нём напишу.

«только напиши так, чтобы там была я!», продолжает ривка (что ж, ты сама согласилась на воплощение в моих сопливо-тошнотных текстах!), пока мы идём вдоль реки сетунь. эти тропы по моей задумке приводят ко дворам около круглого дома на улице нежинской, где живут бетонные звери. вот только большинство зверей больше там не живут, и вряд ли они обрели вечное счастье – просто не вышли из спячки после зимы, разрушились, стали жертвами «жилищника», в общем, их больше нет, а надпись «гранит» – никогда не понимала, к чему она там – превратилась в «ранит», и так стало даже понятнее. прогулка до нежинской и обратно не проходит бесследно, и у меня болит поясница. в автобусе до общежития я занимаю два места однокурсницам, но сама сажусь отдельно: разговаривать мне не хочется. я сплю, смотрю в окно, слушаю советскую эстраду вперемежку с частями концерта дворжака для виолончели и думаю: есть что-то смешное, красивое, занимательное в том, как можно рыдать во дворе на лавочке и думать, кому же испортить вечер своими рыданиями в трубку, а через пару дней сидеть на другой лавочке у супермаркета, ужинать батоном, слушать песню «вся жизнь впереди – надейся и жди!» и думать: дааа, всё-таки вся жизнь реально впереди, всё вообще отлично! а через несколько дней слушать «сегодня любовь прошла стороной, а завтра – а завтра ты встретишься с ней» – и думать: неееет, глупая песня, ты достала завтраками меня кормить – и снова рыдать на лавочках и подоконниках, ведь в этом кино про подростков тебя никто никогда не полюбит! а потом вспоминать, что ты уже и не подросток, и, что гораздо важнее, вместо того, чтобы задаваться вопросом, полюбит ли тебя кто-то, нужно вопрошать: а кого вообще-то полюблю я?

от этих чувств меня тошнит. советские психиатры, и сегодня я не буду их защищать, придумали лечить гомосексуальность тошнотой: показывать пациентам фотографии их возлюбленных и в это время давать «лекарство», вызывающее тошноту. советские психиатры, шах и мат: меня тошнит даже от той любви, от которой вы никого не хотели лечить, что подскажете? музей в отпуске, и мне негде прислушаться к вашим шагам. приходится использовать другие проверенные методы: тексты и физические нагрузки. вместо чужих лиц и глаз, закрыв свои глаза, я вижу плавно летающий туда-сюда воланчик для бадминтона. во время игры катерина советует бить по воланчику сильнее, чтобы выплеснуть эмоции – но воланчик уже порван, и чем сильнее по нему бьёшь, тем хуже он летит. ну, ничего: вся жизнь впереди, и воланчики в запасе ещё есть!

вообще-то я не только ною, но и делаю иногда что-нибудь созидательное. подписывайтесь на канал и заходите на сайт музея преображенской психиатрической больницы (и в сам музей тоже): там можно почитать разные документы и узнать, например, что в 1936 году пациенты играли в серсо и делали доклады, или посмотреть, как выглядела и чем жила психиатрическая больница в 20 веке (и какие классные альбомы об этом делали психиатры). или вот прочитать, как работала больница в 30-е и какие советские способы стать лучше пыталась под себя адаптировать:

День Отличника

В фондах Музея Преображенской больницы сохранились документы о подготовке и проведении в 1936 году так называемого «Дня отличника». В новом тексте на нашем сайте Алиса Кузнецова рассказывает, что это был за день, как и зачем сотрудники Преображенской больницы уплотняли минуты и боролись с провалами во времени.

https://museum.pkb4.ru/stories/den-otlichnika-v-preobrazhenskoj-bolnicze/

жаль, что в магистратуру не принимают по тесту Бека – я способна на высокие результаты. пока однокурсники сожалеют, что мы выпустимся только в следующем году – у нас пятилетний бакалавриат – мне панически страшно представить окончание университета. уже понятно, что никакой учительницей в школе я не стану, поступление в магистратуру пугает меня ещё больше окончания бакалавриата, а поиск музея, в который меня возьмут на настоящую взрослую работу, видится мне аналогичным поиску (точнее, даже невозможности и кощунственности поиска) любви: невозможно представить, чтобы я нашла любовь на тиндере или хэдхантере, а не случайным судьбоносным образом. в плохие моменты я думаю, что лишь тревожность, напряжение, страх оказаться глупой и желание самоутвердиться привели меня туда, где я есть, но дальше ничего хорошего они не сулят.

«как вдруг из одной стопы, особенно колышливой и ослушной, вывалилась книжка в серой выгоревшей обложке. По совершенной случайности я не втиснул ее назад и, подобрав с полу, взял потом к себе», -- написал Пастернак в «охранной грамоте» о сборнике стихов Рильке. вся «охранная грамота» посвящена памяти этого поэта – Пастернак ясно обозначил, что Рильке изменил его жизнь. я расплакалась в метро от этого момента, потому что со мной и Пастернаком случилось то же самое: случайная находка сборника на полке. да, надеяться на случайность, ждать чуда – хрупко, глупо, инфантильно, но книжки в серых обложках находят тебя, и всё не зря. в один из многочисленных рассветов, которые я встретила за последний месяц напряжённой учёбы, я поднялась на пятнадцатый этаж, чтобы посмотреть, как утреннее солнце освещает одинцово и можайское шоссе, и думала: так странно – сотни, тысячи домов, постоянно проезжающие машины, неужели это всё существует? неужели моя жизнь сложилась так, что я здесь, а у остальных людей сложилась так, что они едут куда-то в четыре утра по можайскому шоссе? все эти вопросы – в хорошем смысле, но думать об этом дольше минуты мне сложно: мысли слишком пухнут, этого осознания, как и поступления в магистратуру, мне не осилить, поэтому я иду спать. но я знаю, что я здесь из-за случайности и из-за любви – среди прочего – к прошлому. сегодня я прочла о способы лечения, который придумал советский психотерапевт Бурно: терапия проникновенно-творческим погружением в прошлое. занятия проникновенно-творческим погружением в прошлое в музее вернули меня к жизни сегодня. я закончила четвёртый курс. всего год, или целый год, осталось мне учиться на историка. скорее бы посмотрела с колышливой полки книжка в серой обложке, которая подскажет, что дальше

так выглядел для меня посёлок Мучкапский во время поздней двухминутной стоянки на станции Мучкап, застрявшей в памяти с детства благодаря одноимённому стихотворению Пастернака, одному из самых любимых. пожалуй, я не хотела бы видеть эту станцию другой. «тёмные» (так называют их исследователи) стихи Пастернака из книги «сестра моя — жизнь» — как заклинания, не требующие расшифровки и толкования, и как тёмные виды из окна в ночной степи: я внимательно на них смотрю, хоть и непонятно, что там можно увидеть

в книге о мифологии казанских татар, которую я купила в «пиотровском» в екатеринбурге, Вера нашла «способ заставить себя любить»: «когда соловей кончит петь и тут же отлетит с дерева, нужно отломить ещё качающийся сучок дерева, на котором он сидел. кого этим сучком ударишь, тот будет тебя любить». мы читали книгу в поезде до перми. я сказала, что придётся ждать следующего мая, и Вера спросила, кого бы я ударила; немного замешкавшись, я ответила, и мы обсуждали все подвохи этого заклинания и чьей-то любви. даже пришли к выводу, что лучше не пользоваться заклинанием вовсе. так я думала в поезде екатеринбург-пермь.

сейчас соловьи не поют в кустах за пустырём в посёлке внииссок, и я пошла слушать шум шоссе и линии электропередач. концерты моей любимой музыки в консерватории, ржавые гвозди на берегу камы и чусовой, болотистый пруд, треск лэп, ветки, на которых сидели соловьи, — я думаю об этом и жду чего-то особенного, я жду чуда. меня раздражают знакомства и разговоры первокурсников в автобусе, которые приходится слышать каждый год: из-за них всё кажется мне тяжёлым и бессмысленным, как и когда я вижу школьников, одетых по формуле «белый верх – чёрный низ» (а школа теперь прямо рядом с нашим общежитием). я чуть ли не думаю: неужели нам, мне, недостаточно было пострадать за всех, и теперь придётся страдать кому-то другому? хотя школа далеко не всегда казалась мне страданием.

я помню долгие дни в начале сентября седьмого или восьмого класса. тогда я брала много книг из библиотеки и могла читать по одной в день – в основном скандинавской литературы для подростков, про которую в одном из отзывов в интернете остроумно сказано: «как будто авторы берут расписание паровозов или инструкцию по эвакуации — и заполняют её между строк». теперь я иногда перечитываю книги, которые читала в средней школе, и мне кажется, что это возвращает меня домой по-настоящему (а в приложении с картами в телефоне уже четыре года отмечено общежитие в посёлке внииссок), или что я смотрю в эти книги как в зеркало – и не думаю о своей уродливости или о том, что на меня почти не налезают никакие мои штаны. мне становится всё равно на толкучку в студенческих автобусах, на тяжёлые двери метро, даже на знакомства первокурсников. я перечитывала книгу «пианисты» кетиля бьёрнстада, пока ехала в музей и обратно. в музее я в том числе делала опись набора для психологического теста ММИЛ из 1970-80-х. две части коробки подписаны – «верно» и «неверно» -- и в них нужно разложить карточки с утверждениями. карточку «Вам хочется часто снова стать ребенком» я положила бы в коробку «верно». мне никогда не хотелось быть взрослой – мне хотелось быть ребёнком, который делает больше, чем ему положено по возрасту, или ребёнком, которому можно всё. тогда, в средней школе, чья-то мама в библиотеке при мне попросила убрать книгу «пианисты» с полки, потому что она слишком недетская. я наполнилась ненавистью к этой женщине, как наполнялась ненавистью ко всем источникам запретов и ограничений, но книгу к тому моменту уже прочла – так что теперь, когда годы накопленной ненависти уже меня утомили и я стала далека от всяческой борьбы, я могу вернуться в эту книгу, как домой, и она облегчает мои первые дни в москве, моё ожидание чуда, отсутствие соловья и одинокое прослушивание треска лэп

до перечитывания «пианистов» бьёрнстада я полтора месяца читала книгу «благоволительницы» (кодовое название в разговорах с друзьями — «книга про нацистов»). рассказчиков этих книг объединяет то, что их часто мучает тошнота и рвота. случается, что они блюют каждые несколько страниц. такое сходство между героям двух сильно зацепивших меня книг — при моей-то болезни — очень занимательно.

этим летом я вновь совершила попытку разобраться с болезнью. когда заболел живот в конце июля, я подумала: всё, с меня хватит, я готова хоть сейчас сдаться в лапы врачам, и пусть делают со мной что хотят (как в стихах: i have given my name and my day-clothes up to the nurses and my history to the anesthetist and my body to surgeons). я не пожалела денег на платного врача и отправилась к ней на следующий же день. я сдала почти все нужные анализы, вела дневник питания на протяжении недели (правда, в эту неделю вошла поездка в екатеринбург, где щедрый музей кормил нас по талонам в ресторане, поэтому в дневник затесались совсем не свойственные моей обычной жизни блюда вроде крем-супа супа из сельдерея с копчёным лососем), и в этом дневнике я почти не наврала — а это было сложно, ведь в рекомендациях по здоровому питанию, которые выдала мне врач, почти всё идёт вразрез с моими пищевыми привычками: меня приводят в бешенство рекомендации не пить сразу после еды — ведь я привыкла любую еду запивать чаем, не есть за какое-то время до сна — ведь я всегда ем прямо перед сном, и так далее, к тому же, в этих рекомендациях я сразу вижу что-то нечистое и недоказательное. но мишель фуко всё-таки зрил в корень, когда подметил единую природу школы и больницы: мне не нравится ходить к врачам ещё и потому, что я чувствую себя с ними последней двоечницей, неправильной, в плохом смысле ненормальной. на меня смотрят, как на дуру, когда я говорю, что не ем фрукты и овощи, и в лучшем случае снисходительно отвечают «ну, надо как-то менять пищевые привычки». а если бы я записала в дневник питания каждый чай с гематогеном или конфетами? боюсь, такого позора перед дисциплинирующей инстанцией я бы не вынесла.

в моих анализах опять не оказалось ничего настолько ужасного, насколько ужасна бывает моя боль. тем не менее, мне выписали несколько таблеток, рекомендации по которым тоже привели меня в бешенство. первую нужно пить за 20 минут до еды. уж извините, спорю я с листком с рецептом, но если я хочу есть, я стремлюсь поесть сразу же, а не через 20 минут — через 20 минут я могу и расхотеть! вторая таблетка — ещё лучше: её нужно пить через час-полтора после ужина, но после неё ещё полчаса не ложиться. что ж, если боль и тошнота — это цена, которую нужно платить за мою капризную, желчную и безвольную натуру, неспособную «изменить пищевые привычки» и принимать таблетки по графику... впрочем, я знаю, что так рассуждать можно только до следующего приступа. конечно, нелепо радоваться болезненному сходству с книжными героями, и уж тем более нелепо, например, радоваться тошноте от алкогольного отравления только потому, что её не сопровождает боль. но я люблю и нелепость. читаю статьи в википедии о болезнях живота и выбираю любимые слова: gall bladder, biliary sludge. а на днях, когда живот начал болеть, я приняла выписанные пилюли просто так, без графика, и живот болеть перестал. это похоже на одно из чудес, которые я жду

краткая культурная история корвалола

третью ночь не могу спать от кашля и боли. в такие моменты вся жизнь видится чередой рыданий и тошноты общественных и укромных местах, неудачных походов к врачам, разбивания посуды и капель корвалола. о корвалоле я много прочла вчера ночью, когда решила прибегнуть к нему как к последней надежде на засыпание. вот его краткая история:

- «Среди множества недугов, познанных человечеством в двадцатом веке, бессонница и тревожное состояние были наиболее частыми», заботливо указывает неизвестный автор статьи о барбитуратах в википедии. боюсь, что бессоница и тревожное состояние были познаны человечеством гораздо раньше, в отличие от барбитуратов.

- в 1864 году немецкий химик Байер впервые синтезировал барбитуровую кислоту, используя для этого в том числе мочевину. одна из легенд о слове «барбитурат» сообщает, что оно составленг из женского имени Барбара и слова «урина», причём речь о конкретной Барбаре (с.276), моча которой использовалась для химического синтеза.

- в 1902 году два других химика открыли успокоительное и снотворное действие барбитурата — проивзодного барбитуровой кислоты. это вещество стали продавать под названием Веронал, оно быстро распространилось — бессоница и тревога мучали многих, хотя 20 век только начинался. Веронал стали использовать и в психиатрических больницах. прогрессивные психиатры называли злоупотребление снотворным «химическим стеснением», ставя его в один ряд со связыванием и изоляцией.

- через пару лет те же химики открыли похожее вещество — фенобарбитал. он оказался не только седативным, но и противосудорожным средством, то есть мог использоваться для лечения эпилепсии. психиатры и неврологи экспериментировали с составами. в 1930-е советские психиатры Краснушкин и Серейский придумали смеси с использованием фенобарбитала для лечения психических расстройств и эпилепсии (смесь Серейского всё ещё можно купить в аптеке — по рецепту). в Германии барбитуратрами проводили принудительную эвтаназию пациентов психиатрических больниц по программе Т4, а ещё придумали успокоительный валокордин.
- интересно, что в интернете пишут про корвалол как про советский аналог валокордина, почти не упоминая прочей обширной истории использования барбитуратов как успокоительных средств, в том числе в дореволюционной России и СССР. в общем, в 1960 году начали выпускать корвалол, который был очень похож на немецкий валокордин сочетанием фенобарбитала и этилбромизовалерианата — правда, в корвалоле нет масла шишек хмеля, которое есть в валокордине.

- корвалол быстро распространился — мы помним о бессонице и тревоге, которые всех мучают — и стал частью советской и постсоветской домашней аптечки. в США, кстати, фенобарбитал запрещён, как и во многих других странах. он вызывает привыкание, со страшилками и побочными эффектами можно ознакомиться во многочисленных публикациях. мораль в том, что корвалол лучше вообще не пить.

- в конце 2007 года в россии утвердили новую версию списка запрещённых без рецепта веществ, куда вошёл и фенобарбитал, и люди в панике ломанулись скупать корвалол в аптеках. в итоге обошлось без запрета. я могу купить корвалол даже по пути в универ, у меня есть пузырёк на столе, на кухне, в рюкзаке, на подоконнике в квартире у подруги. но я думаю, что дело тут не в фенобарбитале, а в моей истерике. резкий знакомый всем запах капель корвалола — это мой сигнал для себя и для других, что-то вроде белого флага, типа я сдаюсь. гораздо чаще, чем я пью корвалол, я на него смотрю, и внутренняя хрупкость сочетается с этим несчастным пузырьком, который связывает современность с больницами начала 20 века, советскими и немецкими врачами и вечными, без времени и места, бессонницей и тревогой

история о разливном корвалоле из газеты «труд», №285, 1991.