ещё недавно я всегда возила с собой в поезде какую-нибудь мягкую игрушку. почему перестала? я обняла бы её. я блевала в московской, ярославской и костромской областях, но когда скучная центральная россия стала превращаться в густые леса и крутые холмы, а станций становилось всё меньше, боль как всегда мгновенно исчезла – будто сделать ей это очень легко, но она всё равно всегда старается мучать меня как можно дольше.

маршруты сами выстраиваются так, что ведут к призракам, которые смотрят из-под слоя снега, к вывеске магазина «привилегия» и к окнам кабинета английского языка, будто можно спустя все эти годы посмотреть на места, где случилось что-то важное – и что-то понять, замкнуть какие-то круги и справиться с ними, не испытывать одну и ту же боль, не вляпываться в одни и те же страдания. жизнь играет со мной в безумные шахматы, как с лужиным, книгу про которого я прочитала в поезде. плохое ли, хорошее ли – со мной случается примерно одно и то же, даже если поначалу оно кажется абсолютно новым. но дело, конечно, в том, что я воспринимаю это по привычным маршрутам – поэтому я меняю свой драматичный сценарий и не иду бессмысленно пялиться на ключевые памятные места, кроме вывески магазина «привилегия», которая попадается по пути и которой в реальности уже нет. мягкого тигрёнка, найденного под этой вывеской, я чаще всего и возила с собой.

ну научилась же я летом плавать внезапно и легко – значит, научусь и чему-то ещё новому? да, я научилась плавать, я не заметила, как проплыла до середины залива – но до этого я всю жизнь булькалась у берега и не могла и двух метров спокойно проплыть, пока все свободно плавали во все стороны. так я себя и чувствую сейчас. «когда закипит, ты это ни с чем не спутаешь!»... я больше не путаю – но мне не стало от этого легче. моя физическая боль повторяет эти мотивы: она приходит и уходит внезапно, не подчиняется законам логики и причиняет много страданий. я узнаю её издалека, я знаю все отголоски этой боли, но я не могу ничего с ней сделать. даже смешно, что вовсе не с болью, а с чем-то совершенном иным всё развивается по таким же сценариям. остаётся только опереться на то, на что привыкла: обнять мягкие игрушки – дана как раз подарила мне нового друга-вдруга – и написать этот текст, мой единственный способ завладеть этой игрой

уже больше месяца каждый день я слушаю концерт дворжака для виолончели. я даже сходила на его живое исполнение. в тот день у меня поднялась высокая температура, но я поехала к первой паре, сидела весь день в универе и пошла вечером на концерт. между парами и концертом я сидела в библиотеке корпуса А, которую полюбила с первого курса. с бессилием и температурой я смотрела, как вечно красивые девочки с факультета гуманитарных наук праздно ходят между полками и ищут интересные книги. они делают это не зря: в одном ряду, например, стоят сотни книг об искусстве на иностранных языках — каталоги, альбомы, энциклопедии, монографии. на первом курсе я тоже постоянно ходила между полок и искала, чего бы полистать — просто так. теперь чаще всего это кажется мне нереальным, и мой взгляд на тех, кто может себе позволить праздно бродить между стеллажей, обиженный и даже злой. когда через пару недель я пошла в другую библиотеку и села в непривычное для себя место, я поняла, что было бы неплохо рассмотреть книги на стеллажах, но мне стоило огромного усилия встать и сделать это, потому что казалось, что на меня направлены едкие осуждающие взгяды. на самом деле это всё — мой собственный взгляд. иногда кажется, что только чужими глазами я и могу смотреть на себя — чужими, но на самом деле своими же. в одиночестве на людях все эти цепочки мыслей особенно невыносимы.

на концерте я ищу тех, кто тоже пришёл один, но кажется, что кроме меня таких людей просто нет. все, кто захотел послушать концерт дворжака для виолончели, нашли себе компанию. я убедила себя в том, что это не важно, но с температурой, слабостью и в одиночестве мне всё-таки очень жалко себя, и мне мучительно хотелось бы, чтобы кто-то разделил со мной это переживание самой прекрасной музыки на свете.

правда, я знаю, что переживания такой силы — и исключительно жизнерадостные, и болезненные — будто бы невозможно разделить ни с кем, и в них мы останемся одинокими навсегда. пока я блюю в туалете корпуса л (удивительно, но впервые за четыре года меня тошнит в здании университета во время предмета «история и музеи» — это очень злая ирония от жизни), я думаю о том, что даже если все, кого я хочу рядом с собой видеть, вдруг рядом и оказались, спасти меня не смог бы никто. боль невозможно разделить — и хорошо, что так, и даже завораживает столкновение с ней. это похоже на признание в любви: никто не может сделать этого за тебя. так называемая любовь — та, в которой признаются — ещё кое-чем похожа на мои проблемы со здоровьем: она копится наподобие тошноты, и в какой-то момент приходится ей поддаться — но что тогда от неё остаётся?

проникаться моей болью и непреходящим проблемами с пониманием чувств никого не призываю, но если вы ещё не слушали концерт дворжака для виолончели, то... https://youtu.be/U_yxtaeFuEQ?t=1768. терпеливых и увлекшихся слушателей ждёт сюрприз в начале третьей части

сегодня мне попалась книга, которую брал из нашей библиотеки доктор снежневский. одни знают его как главного карательного психиатра ссср (например, в недавнем документальном сериале, на 90% состоящем из тревожной музыки, парочку историй можно услышать), другие – в основном, тоже психиатры – как заслуженного профессора и отличного врача; празднуют его юбилей и вспоминают достижения; советуют почитать его труды тем, кто интересуется психиатрией.

когда я остаюсь с книгами института имени ганнушкина (которые всем советую почитать) наедине, в других музейных комнатах мне слышатся шаги. пишу роме: может, снежневский пришёл поболтать? рома говорит, что бояться не стоит: снежневский мне не навредит, ведь я поддерживаю советских психиатров. да, это правда – по крайней мере, я вижу их не просто мерзавцами под тревожную музыку, и смонтированные повторяющиеся кадры из палат в документальном сериале про карательную психиатрию меня раздражают. роме психиатры не нравятся, и он шутит, что так, как я оправдываю советскую психиатрию – что не стоит её стигматизировать целиком, что было в ней и хорошее – можно и сталина оправдать, и тех, кого с ним нельзя сравнивать.

я больше не вступаю ни в какие споры. мне нравится быть наблюдательницей, медленной читательницей, нравится делать сноски. ночью мы ходим слушать соловьёв – они поют среди кустов и деревьев на парковке и под треск лэп, а мои друзья который день подряд спорят: как преподавать естествознание? как блогеры-философы должны объяснять модальную логику? с какого века нужно начинать курс по истории германии? вот ты, алиса, как думаешь – нормально, что курс по истории германии начинается с 17 века? а я никак не думаю. давайте лучше соловья послушаем

«когда соловей поёт, он так увлечён, что его можно взять в руки, и он даже не заметит – так рассказывала мне бабушка», – говорит ривка, пока мы стоим в кустах на берегу реки сетунь и слушаем дневное пение соловья. кажется, что он совсем рядом, но увидеть его не получилось. пение мы записываем на диктофон. как цветы, которые продают сейчас у каждой станции, я хотела бы подарить кому-то эту запись. и цветы, и соловьиное пение только для себя, в духе жизни в моменте, заботы о себе и романтизации повседневности меня всё-таки не устраивают – сквозь них мне всё равно хочется попасть в вечную счастливую жизнь. когда мы собираемся отходить от соловья, я на прощание желаю ему поскорее найти подружку. ривка остроумно замечает: «получается, людям нравится соловьиное одиночество?» они действительно поют только будучи одинокими. мне это замечание нравится, и я говорю, что обязательно о нём напишу.

«только напиши так, чтобы там была я!», продолжает ривка (что ж, ты сама согласилась на воплощение в моих сопливо-тошнотных текстах!), пока мы идём вдоль реки сетунь. эти тропы по моей задумке приводят ко дворам около круглого дома на улице нежинской, где живут бетонные звери. вот только большинство зверей больше там не живут, и вряд ли они обрели вечное счастье – просто не вышли из спячки после зимы, разрушились, стали жертвами «жилищника», в общем, их больше нет, а надпись «гранит» – никогда не понимала, к чему она там – превратилась в «ранит», и так стало даже понятнее. прогулка до нежинской и обратно не проходит бесследно, и у меня болит поясница. в автобусе до общежития я занимаю два места однокурсницам, но сама сажусь отдельно: разговаривать мне не хочется. я сплю, смотрю в окно, слушаю советскую эстраду вперемежку с частями концерта дворжака для виолончели и думаю: есть что-то смешное, красивое, занимательное в том, как можно рыдать во дворе на лавочке и думать, кому же испортить вечер своими рыданиями в трубку, а через пару дней сидеть на другой лавочке у супермаркета, ужинать батоном, слушать песню «вся жизнь впереди – надейся и жди!» и думать: дааа, всё-таки вся жизнь реально впереди, всё вообще отлично! а через несколько дней слушать «сегодня любовь прошла стороной, а завтра – а завтра ты встретишься с ней» – и думать: неееет, глупая песня, ты достала завтраками меня кормить – и снова рыдать на лавочках и подоконниках, ведь в этом кино про подростков тебя никто никогда не полюбит! а потом вспоминать, что ты уже и не подросток, и, что гораздо важнее, вместо того, чтобы задаваться вопросом, полюбит ли тебя кто-то, нужно вопрошать: а кого вообще-то полюблю я?

от этих чувств меня тошнит. советские психиатры, и сегодня я не буду их защищать, придумали лечить гомосексуальность тошнотой: показывать пациентам фотографии их возлюбленных и в это время давать «лекарство», вызывающее тошноту. советские психиатры, шах и мат: меня тошнит даже от той любви, от которой вы никого не хотели лечить, что подскажете? музей в отпуске, и мне негде прислушаться к вашим шагам. приходится использовать другие проверенные методы: тексты и физические нагрузки. вместо чужих лиц и глаз, закрыв свои глаза, я вижу плавно летающий туда-сюда воланчик для бадминтона. во время игры катерина советует бить по воланчику сильнее, чтобы выплеснуть эмоции – но воланчик уже порван, и чем сильнее по нему бьёшь, тем хуже он летит. ну, ничего: вся жизнь впереди, и воланчики в запасе ещё есть!

вообще-то я не только ною, но и делаю иногда что-нибудь созидательное. подписывайтесь на канал и заходите на сайт музея преображенской психиатрической больницы (и в сам музей тоже): там можно почитать разные документы и узнать, например, что в 1936 году пациенты играли в серсо и делали доклады, или посмотреть, как выглядела и чем жила психиатрическая больница в 20 веке (и какие классные альбомы об этом делали психиатры). или вот прочитать, как работала больница в 30-е и какие советские способы стать лучше пыталась под себя адаптировать:

День Отличника

В фондах Музея Преображенской больницы сохранились документы о подготовке и проведении в 1936 году так называемого «Дня отличника». В новом тексте на нашем сайте Алиса Кузнецова рассказывает, что это был за день, как и зачем сотрудники Преображенской больницы уплотняли минуты и боролись с провалами во времени.

https://museum.pkb4.ru/stories/den-otlichnika-v-preobrazhenskoj-bolnicze/

жаль, что в магистратуру не принимают по тесту Бека – я способна на высокие результаты. пока однокурсники сожалеют, что мы выпустимся только в следующем году – у нас пятилетний бакалавриат – мне панически страшно представить окончание университета. уже понятно, что никакой учительницей в школе я не стану, поступление в магистратуру пугает меня ещё больше окончания бакалавриата, а поиск музея, в который меня возьмут на настоящую взрослую работу, видится мне аналогичным поиску (точнее, даже невозможности и кощунственности поиска) любви: невозможно представить, чтобы я нашла любовь на тиндере или хэдхантере, а не случайным судьбоносным образом. в плохие моменты я думаю, что лишь тревожность, напряжение, страх оказаться глупой и желание самоутвердиться привели меня туда, где я есть, но дальше ничего хорошего они не сулят.

«как вдруг из одной стопы, особенно колышливой и ослушной, вывалилась книжка в серой выгоревшей обложке. По совершенной случайности я не втиснул ее назад и, подобрав с полу, взял потом к себе», -- написал Пастернак в «охранной грамоте» о сборнике стихов Рильке. вся «охранная грамота» посвящена памяти этого поэта – Пастернак ясно обозначил, что Рильке изменил его жизнь. я расплакалась в метро от этого момента, потому что со мной и Пастернаком случилось то же самое: случайная находка сборника на полке. да, надеяться на случайность, ждать чуда – хрупко, глупо, инфантильно, но книжки в серых обложках находят тебя, и всё не зря. в один из многочисленных рассветов, которые я встретила за последний месяц напряжённой учёбы, я поднялась на пятнадцатый этаж, чтобы посмотреть, как утреннее солнце освещает одинцово и можайское шоссе, и думала: так странно – сотни, тысячи домов, постоянно проезжающие машины, неужели это всё существует? неужели моя жизнь сложилась так, что я здесь, а у остальных людей сложилась так, что они едут куда-то в четыре утра по можайскому шоссе? все эти вопросы – в хорошем смысле, но думать об этом дольше минуты мне сложно: мысли слишком пухнут, этого осознания, как и поступления в магистратуру, мне не осилить, поэтому я иду спать. но я знаю, что я здесь из-за случайности и из-за любви – среди прочего – к прошлому. сегодня я прочла о способы лечения, который придумал советский психотерапевт Бурно: терапия проникновенно-творческим погружением в прошлое. занятия проникновенно-творческим погружением в прошлое в музее вернули меня к жизни сегодня. я закончила четвёртый курс. всего год, или целый год, осталось мне учиться на историка. скорее бы посмотрела с колышливой полки книжка в серой обложке, которая подскажет, что дальше

так выглядел для меня посёлок Мучкапский во время поздней двухминутной стоянки на станции Мучкап, застрявшей в памяти с детства благодаря одноимённому стихотворению Пастернака, одному из самых любимых. пожалуй, я не хотела бы видеть эту станцию другой. «тёмные» (так называют их исследователи) стихи Пастернака из книги «сестра моя — жизнь» — как заклинания, не требующие расшифровки и толкования, и как тёмные виды из окна в ночной степи: я внимательно на них смотрю, хоть и непонятно, что там можно увидеть

в книге о мифологии казанских татар, которую я купила в «пиотровском» в екатеринбурге, Вера нашла «способ заставить себя любить»: «когда соловей кончит петь и тут же отлетит с дерева, нужно отломить ещё качающийся сучок дерева, на котором он сидел. кого этим сучком ударишь, тот будет тебя любить». мы читали книгу в поезде до перми. я сказала, что придётся ждать следующего мая, и Вера спросила, кого бы я ударила; немного замешкавшись, я ответила, и мы обсуждали все подвохи этого заклинания и чьей-то любви. даже пришли к выводу, что лучше не пользоваться заклинанием вовсе. так я думала в поезде екатеринбург-пермь.

сейчас соловьи не поют в кустах за пустырём в посёлке внииссок, и я пошла слушать шум шоссе и линии электропередач. концерты моей любимой музыки в консерватории, ржавые гвозди на берегу камы и чусовой, болотистый пруд, треск лэп, ветки, на которых сидели соловьи, — я думаю об этом и жду чего-то особенного, я жду чуда. меня раздражают знакомства и разговоры первокурсников в автобусе, которые приходится слышать каждый год: из-за них всё кажется мне тяжёлым и бессмысленным, как и когда я вижу школьников, одетых по формуле «белый верх – чёрный низ» (а школа теперь прямо рядом с нашим общежитием). я чуть ли не думаю: неужели нам, мне, недостаточно было пострадать за всех, и теперь придётся страдать кому-то другому? хотя школа далеко не всегда казалась мне страданием.

я помню долгие дни в начале сентября седьмого или восьмого класса. тогда я брала много книг из библиотеки и могла читать по одной в день – в основном скандинавской литературы для подростков, про которую в одном из отзывов в интернете остроумно сказано: «как будто авторы берут расписание паровозов или инструкцию по эвакуации — и заполняют её между строк». теперь я иногда перечитываю книги, которые читала в средней школе, и мне кажется, что это возвращает меня домой по-настоящему (а в приложении с картами в телефоне уже четыре года отмечено общежитие в посёлке внииссок), или что я смотрю в эти книги как в зеркало – и не думаю о своей уродливости или о том, что на меня почти не налезают никакие мои штаны. мне становится всё равно на толкучку в студенческих автобусах, на тяжёлые двери метро, даже на знакомства первокурсников. я перечитывала книгу «пианисты» кетиля бьёрнстада, пока ехала в музей и обратно. в музее я в том числе делала опись набора для психологического теста ММИЛ из 1970-80-х. две части коробки подписаны – «верно» и «неверно» -- и в них нужно разложить карточки с утверждениями. карточку «Вам хочется часто снова стать ребенком» я положила бы в коробку «верно». мне никогда не хотелось быть взрослой – мне хотелось быть ребёнком, который делает больше, чем ему положено по возрасту, или ребёнком, которому можно всё. тогда, в средней школе, чья-то мама в библиотеке при мне попросила убрать книгу «пианисты» с полки, потому что она слишком недетская. я наполнилась ненавистью к этой женщине, как наполнялась ненавистью ко всем источникам запретов и ограничений, но книгу к тому моменту уже прочла – так что теперь, когда годы накопленной ненависти уже меня утомили и я стала далека от всяческой борьбы, я могу вернуться в эту книгу, как домой, и она облегчает мои первые дни в москве, моё ожидание чуда, отсутствие соловья и одинокое прослушивание треска лэп

до перечитывания «пианистов» бьёрнстада я полтора месяца читала книгу «благоволительницы» (кодовое название в разговорах с друзьями — «книга про нацистов»). рассказчиков этих книг объединяет то, что их часто мучает тошнота и рвота. случается, что они блюют каждые несколько страниц. такое сходство между героям двух сильно зацепивших меня книг — при моей-то болезни — очень занимательно.

этим летом я вновь совершила попытку разобраться с болезнью. когда заболел живот в конце июля, я подумала: всё, с меня хватит, я готова хоть сейчас сдаться в лапы врачам, и пусть делают со мной что хотят (как в стихах: i have given my name and my day-clothes up to the nurses and my history to the anesthetist and my body to surgeons). я не пожалела денег на платного врача и отправилась к ней на следующий же день. я сдала почти все нужные анализы, вела дневник питания на протяжении недели (правда, в эту неделю вошла поездка в екатеринбург, где щедрый музей кормил нас по талонам в ресторане, поэтому в дневник затесались совсем не свойственные моей обычной жизни блюда вроде крем-супа супа из сельдерея с копчёным лососем), и в этом дневнике я почти не наврала — а это было сложно, ведь в рекомендациях по здоровому питанию, которые выдала мне врач, почти всё идёт вразрез с моими пищевыми привычками: меня приводят в бешенство рекомендации не пить сразу после еды — ведь я привыкла любую еду запивать чаем, не есть за какое-то время до сна — ведь я всегда ем прямо перед сном, и так далее, к тому же, в этих рекомендациях я сразу вижу что-то нечистое и недоказательное. но мишель фуко всё-таки зрил в корень, когда подметил единую природу школы и больницы: мне не нравится ходить к врачам ещё и потому, что я чувствую себя с ними последней двоечницей, неправильной, в плохом смысле ненормальной. на меня смотрят, как на дуру, когда я говорю, что не ем фрукты и овощи, и в лучшем случае снисходительно отвечают «ну, надо как-то менять пищевые привычки». а если бы я записала в дневник питания каждый чай с гематогеном или конфетами? боюсь, такого позора перед дисциплинирующей инстанцией я бы не вынесла.

в моих анализах опять не оказалось ничего настолько ужасного, насколько ужасна бывает моя боль. тем не менее, мне выписали несколько таблеток, рекомендации по которым тоже привели меня в бешенство. первую нужно пить за 20 минут до еды. уж извините, спорю я с листком с рецептом, но если я хочу есть, я стремлюсь поесть сразу же, а не через 20 минут — через 20 минут я могу и расхотеть! вторая таблетка — ещё лучше: её нужно пить через час-полтора после ужина, но после неё ещё полчаса не ложиться. что ж, если боль и тошнота — это цена, которую нужно платить за мою капризную, желчную и безвольную натуру, неспособную «изменить пищевые привычки» и принимать таблетки по графику... впрочем, я знаю, что так рассуждать можно только до следующего приступа. конечно, нелепо радоваться болезненному сходству с книжными героями, и уж тем более нелепо, например, радоваться тошноте от алкогольного отравления только потому, что её не сопровождает боль. но я люблю и нелепость. читаю статьи в википедии о болезнях живота и выбираю любимые слова: gall bladder, biliary sludge. а на днях, когда живот начал болеть, я приняла выписанные пилюли просто так, без графика, и живот болеть перестал. это похоже на одно из чудес, которые я жду