если говорить о пермской психиатрической больнице, то вот маленький эпизод из её повседневности, 1930 год:

«...Чудинов прибежал со стороны мастерских с топором, ворвался в телефонную, накидывался с топором на Корешкова и Печенкина, топором же отрубил телефонный кабель комутатора и разбил телефонную трубку. Из телефонной через улицу Чудинов пробежал в электростанцию и разбил там ремы, топором вывел из строя все измерительные приборы и таким образом сорвал передачу постоянного тока, что вызвало прекращение работы водокачки Окрбольницы. С подстанции Чудинов <…> направился в кухню, по пути топор у него отобрала служащая 2 спокойного муж. отделения, он вооружился черпаком, разогнал рабочих. Из кухни Чудинов побежал к зданию мужского приемного отделения разбил у помещения лаборатории раму выбил стекла в 3 окнах...»

чудинова в итоге поместили в изолятор. всё это случилось после того, как слесари (чудинов был одним из них), молотобоец, столяр и плотники после работы выпивали на лужайке на территории больницы — а в те годы большинство сотрудников больницы жили там же, где работали. через несколько лет — в 1936-37 годах — вечерние и ночные разговоры врачей на крылечках их домов, подслушанные слесарем и его женой, превратятся в донос, а пока нужно чинить телефонную будку, электростанцию и окна. впрочем, сотрудникам больницы не привыкать — например, за 1925 год в больнице согласно отчёту было разбито 4000 стёкол. а мне пора спать, ведь даже прослушанное в третий раз за день лебединое озеро кончилось

(как бы я ни старалась, у меня не получается писать короче). по пути из кухни в комнату на меня смотрят ботинки, которые нужно протереть, завал шапок и шарфов, где нужно найти свою шапку (перед новым годом я потеряла её в музее востока и уже мысленно с ней попрощалась, но света сделала всё возможное, чтобы шапка ко мне вернулась, а теперь я потеряла её в квартире в общежитии), и сушилка для белья, которая напоминает о стирке. мысль разбегается по этим делам, пыли на полу, времени на часах – час дня, а у меня завтрак.

я решаю пойти в танцевальный зал, но в третьем корпусе ключи уже забрали, а во втором нет дежурной. позвонить ей можно по телефонному аппарату на стене в коридоре. я подошла к нему, набрала нужный номер и слушала гудки. в глаза бросился логотип телефона: telta. это телефон пермской фабрики, и теперь он издевается надо мной далёкими длинными гудками, символом несчастья из моей юности, sorry, this type of call can not be set up. может, всё-таки зареветь? пойти да пореветь на лавочке? это было бы соответствующе ситуации, освободительно, естественно. но алина не придёт меня спасти, как однажды весной, и мы не послушаем у неё на кухне песню «зачем снятся сны». эта же песня заиграла случайно, когда мы с ривкой сидели на моей пермской кухне утром в зимние каникулы. песня кончается словами «а мне ничего не снилось – мне просто не спалось». той ночью мне правда патологически не спалось – впервые за много месяцев или даже лет.

у моего дедушки были постоянные проблемы со сном, и в детстве я считала, что это не очень плохо: меньше спишь – больше успеваешь. перед бессонной ночью образ дедушки возникал не раз: я учила алёну забивать гвозди – этому меня ещё с детства учил дедушка и даже подарил молоток, с ним алёна и тренировалась; потом я дала друзьям задачку: найти в моей комнате дорожный знак. дедушка играл со мной в такую игру: брал предмет, ставил в какое-то неочевидное место в комнате, пока я не видела, и просил найти – проявить внимательность. гвозди были забиты, дорожный знак найден. почему я не могла уснуть?

когда мы зашли ко мне домой (past simple), мама пересматривала сумерки (past continuous). мы пили чай, и по совпадению началась моя любимая сцена: белла депрессивно смотрит в окно под грустную песню, сезоны меняются, пустой печальный взгляд – нет. потом она говорит: это как дыра в груди. я подумала: удивительно, ведь дыры в душе – одна из главных метафор для меня, и она есть даже в этой сцене из фильма. как лежачие зубы мудрости, некоторые дыры в душе – бомбы замедленного действия, и их можно увидеть до того, как они проявятся.

неочевидную и дающую надежду трактовку дыр в душе помог найти ромин отъезд из россии (который в целом сам является поводом для ещё одной дыры в душе). в последний вечер перед его отъездом мы с мариной пришли в гости, я сварила чай масала и кастрюлей с ним случайно уронила на пол со стола ромины очки. эти очки оказались не простыми, сначала я подумала, что это шутка: вместо линз – пластик в дырочках. но рома просветил: оказалось, что такие очки улучшают зрение. я сняла свои с линзами на минус шесть, надела смешные дырчатые – и увидела сквозь эти дыры чёткие лица своих друзей. после этого я и подумала: может, и через дыры в душе я смогу лучше увидеть, ну что-нибудь увидеть, увидеть лица и посмотреть в глаза?

магазин на улице сибирской, где я должна была купить платье за 40 тысяч, накопив для этого зарплату за четыре месяца, закрылся. значит ли это, что я могу наконец освободиться от слов, которые сказала мне директор школы перед десятым классом? я уже не уверенна, было это на самом деле или нет – это стало голограммой в моей памяти. растворилась и тогдашняя уверенность в себе: я точно знала, что хочу учиться на историка и работать в музее. если мы знакомы, вы слышали от меня эту историю, наверное, миллион раз. «в музее? ты будешь получать десять тысяч, а твои дети будут валяться в канаве». тёмным мартом, уже спустя много месяцев после этих директорских слов, мы с подружками шли мимо витрин магазина «марина ринальди», и мне понравилось там платье. оно стоило сорок тысяч рублей – четыре воображаемые музейные зарплаты. но с годами меня стала больше волновать в этой истории не денежная часть, а пассаж про детей – точнее, отсутствие в этой нелепой картине их отца. видимо, у меня на лице написано, что он нас бросит или его просто не будет. некоторые слова, сказанные взрослыми людьми (а я до сих пор определяю некоторых людей как взрослых), врезаются в память будто навсегда, они ранят сквозь года, пробуждают новые страхи или пугают впервые спустя много лет. в пять лет троюродная сестра, которую я с тех пор не видела, сказала мне, что я бестолковая – и с тех пор я, как карикатура на современных детей-снежинок, зацикленных на травме, страшно боюсь не быть хоть где-нибудь полезной. в восемь лет мама сказала мне: вот будет тебе 15 лет, ты придёшь ко мне и спросишь – почему я не нравлюсь мальчикам? речь в этом разговоре шла о вполне конкретном вопросе: исправлении кривых зубов. но в восемь лет я видела свободу в том, чтобы не думать, нравлюсь ли я вообще кому-то (кроме учительниц, похвалой которых я питаюсь всю жизнь). во взрослой жизни я представляла себя, как и моя будущая директриса, просто успешной: не с десятью тысячами и в канаве, но всё ещё без мужа. чтобы я когда-нибудь задалась вопросом «почему я не нравлюсь мальчикам?» да ни за что! трудно было представить, что в 21 год я буду плакать по ночам на кухне общежития, кружками пить корвалол и думать о том, что пришло время позвонить маме –

но довольно этого нытья. алёна пообещала мне и музей, и бесплатный магазин марина ринальди. я люблю мечтать: иногда сама мечта помогает почувствовать себя лучше. это инфантильно, по-детски и наивно. таким смысловым рядом пополнил на этой неделе мою галерею травм университетский преподаватель. да, я такая, и не прошло и нескольких предложений без мусоленья новых травм. возможно, больнее всего врезаются те слова, которые воплощают наши страхи. мне просто стало страшно, что он прав: я делаю детские, наивные, инфантильные выборы по жизни в худших смыслах, я постоянно поступаю неправильно. в ответ я могу только закатить истерику, а потом годами вспоминать, какая я бедная и несчастная, и как меня в очередной раз обидели взрослые, которые ничего не понимают, и меня надо пожалеть – а на самом деле мне страшно, что ничего не понимаю я, поэтому и толку от меня мало, и мальчикам я не нравлюсь, и вы знаете, сколько буду получать тысяч рублей и где будут мои дети, и поехала пластинка сначала. да, я наивная, инфантильная, да, я делаю, что хочу, да, я поеду в пермь и пропущу ваши пары, да, я погуляю, я приеду на поезде в пять утра, ещё не будет рассвета, сама потащу свою вечнотяжёлую сумку до улицы сибирской, встану напротив дверей магазина марина ринальди и в лучших детских и наивных традициях представлю, что пустота оттуда говорит мне: платья за сорок тысяч больше нет, ты свободна

ещё недавно я всегда возила с собой в поезде какую-нибудь мягкую игрушку. почему перестала? я обняла бы её. я блевала в московской, ярославской и костромской областях, но когда скучная центральная россия стала превращаться в густые леса и крутые холмы, а станций становилось всё меньше, боль как всегда мгновенно исчезла – будто сделать ей это очень легко, но она всё равно всегда старается мучать меня как можно дольше.

маршруты сами выстраиваются так, что ведут к призракам, которые смотрят из-под слоя снега, к вывеске магазина «привилегия» и к окнам кабинета английского языка, будто можно спустя все эти годы посмотреть на места, где случилось что-то важное – и что-то понять, замкнуть какие-то круги и справиться с ними, не испытывать одну и ту же боль, не вляпываться в одни и те же страдания. жизнь играет со мной в безумные шахматы, как с лужиным, книгу про которого я прочитала в поезде. плохое ли, хорошее ли – со мной случается примерно одно и то же, даже если поначалу оно кажется абсолютно новым. но дело, конечно, в том, что я воспринимаю это по привычным маршрутам – поэтому я меняю свой драматичный сценарий и не иду бессмысленно пялиться на ключевые памятные места, кроме вывески магазина «привилегия», которая попадается по пути и которой в реальности уже нет. мягкого тигрёнка, найденного под этой вывеской, я чаще всего и возила с собой.

ну научилась же я летом плавать внезапно и легко – значит, научусь и чему-то ещё новому? да, я научилась плавать, я не заметила, как проплыла до середины залива – но до этого я всю жизнь булькалась у берега и не могла и двух метров спокойно проплыть, пока все свободно плавали во все стороны. так я себя и чувствую сейчас. «когда закипит, ты это ни с чем не спутаешь!»... я больше не путаю – но мне не стало от этого легче. моя физическая боль повторяет эти мотивы: она приходит и уходит внезапно, не подчиняется законам логики и причиняет много страданий. я узнаю её издалека, я знаю все отголоски этой боли, но я не могу ничего с ней сделать. даже смешно, что вовсе не с болью, а с чем-то совершенном иным всё развивается по таким же сценариям. остаётся только опереться на то, на что привыкла: обнять мягкие игрушки – дана как раз подарила мне нового друга-вдруга – и написать этот текст, мой единственный способ завладеть этой игрой

уже больше месяца каждый день я слушаю концерт дворжака для виолончели. я даже сходила на его живое исполнение. в тот день у меня поднялась высокая температура, но я поехала к первой паре, сидела весь день в универе и пошла вечером на концерт. между парами и концертом я сидела в библиотеке корпуса А, которую полюбила с первого курса. с бессилием и температурой я смотрела, как вечно красивые девочки с факультета гуманитарных наук праздно ходят между полками и ищут интересные книги. они делают это не зря: в одном ряду, например, стоят сотни книг об искусстве на иностранных языках — каталоги, альбомы, энциклопедии, монографии. на первом курсе я тоже постоянно ходила между полок и искала, чего бы полистать — просто так. теперь чаще всего это кажется мне нереальным, и мой взгляд на тех, кто может себе позволить праздно бродить между стеллажей, обиженный и даже злой. когда через пару недель я пошла в другую библиотеку и села в непривычное для себя место, я поняла, что было бы неплохо рассмотреть книги на стеллажах, но мне стоило огромного усилия встать и сделать это, потому что казалось, что на меня направлены едкие осуждающие взгяды. на самом деле это всё — мой собственный взгляд. иногда кажется, что только чужими глазами я и могу смотреть на себя — чужими, но на самом деле своими же. в одиночестве на людях все эти цепочки мыслей особенно невыносимы.

на концерте я ищу тех, кто тоже пришёл один, но кажется, что кроме меня таких людей просто нет. все, кто захотел послушать концерт дворжака для виолончели, нашли себе компанию. я убедила себя в том, что это не важно, но с температурой, слабостью и в одиночестве мне всё-таки очень жалко себя, и мне мучительно хотелось бы, чтобы кто-то разделил со мной это переживание самой прекрасной музыки на свете.

правда, я знаю, что переживания такой силы — и исключительно жизнерадостные, и болезненные — будто бы невозможно разделить ни с кем, и в них мы останемся одинокими навсегда. пока я блюю в туалете корпуса л (удивительно, но впервые за четыре года меня тошнит в здании университета во время предмета «история и музеи» — это очень злая ирония от жизни), я думаю о том, что даже если все, кого я хочу рядом с собой видеть, вдруг рядом и оказались, спасти меня не смог бы никто. боль невозможно разделить — и хорошо, что так, и даже завораживает столкновение с ней. это похоже на признание в любви: никто не может сделать этого за тебя. так называемая любовь — та, в которой признаются — ещё кое-чем похожа на мои проблемы со здоровьем: она копится наподобие тошноты, и в какой-то момент приходится ей поддаться — но что тогда от неё остаётся?

проникаться моей болью и непреходящим проблемами с пониманием чувств никого не призываю, но если вы ещё не слушали концерт дворжака для виолончели, то... https://youtu.be/U_yxtaeFuEQ?t=1768. терпеливых и увлекшихся слушателей ждёт сюрприз в начале третьей части

сегодня мне попалась книга, которую брал из нашей библиотеки доктор снежневский. одни знают его как главного карательного психиатра ссср (например, в недавнем документальном сериале, на 90% состоящем из тревожной музыки, парочку историй можно услышать), другие – в основном, тоже психиатры – как заслуженного профессора и отличного врача; празднуют его юбилей и вспоминают достижения; советуют почитать его труды тем, кто интересуется психиатрией.

когда я остаюсь с книгами института имени ганнушкина (которые всем советую почитать) наедине, в других музейных комнатах мне слышатся шаги. пишу роме: может, снежневский пришёл поболтать? рома говорит, что бояться не стоит: снежневский мне не навредит, ведь я поддерживаю советских психиатров. да, это правда – по крайней мере, я вижу их не просто мерзавцами под тревожную музыку, и смонтированные повторяющиеся кадры из палат в документальном сериале про карательную психиатрию меня раздражают. роме психиатры не нравятся, и он шутит, что так, как я оправдываю советскую психиатрию – что не стоит её стигматизировать целиком, что было в ней и хорошее – можно и сталина оправдать, и тех, кого с ним нельзя сравнивать.

я больше не вступаю ни в какие споры. мне нравится быть наблюдательницей, медленной читательницей, нравится делать сноски. ночью мы ходим слушать соловьёв – они поют среди кустов и деревьев на парковке и под треск лэп, а мои друзья который день подряд спорят: как преподавать естествознание? как блогеры-философы должны объяснять модальную логику? с какого века нужно начинать курс по истории германии? вот ты, алиса, как думаешь – нормально, что курс по истории германии начинается с 17 века? а я никак не думаю. давайте лучше соловья послушаем

«когда соловей поёт, он так увлечён, что его можно взять в руки, и он даже не заметит – так рассказывала мне бабушка», – говорит ривка, пока мы стоим в кустах на берегу реки сетунь и слушаем дневное пение соловья. кажется, что он совсем рядом, но увидеть его не получилось. пение мы записываем на диктофон. как цветы, которые продают сейчас у каждой станции, я хотела бы подарить кому-то эту запись. и цветы, и соловьиное пение только для себя, в духе жизни в моменте, заботы о себе и романтизации повседневности меня всё-таки не устраивают – сквозь них мне всё равно хочется попасть в вечную счастливую жизнь. когда мы собираемся отходить от соловья, я на прощание желаю ему поскорее найти подружку. ривка остроумно замечает: «получается, людям нравится соловьиное одиночество?» они действительно поют только будучи одинокими. мне это замечание нравится, и я говорю, что обязательно о нём напишу.

«только напиши так, чтобы там была я!», продолжает ривка (что ж, ты сама согласилась на воплощение в моих сопливо-тошнотных текстах!), пока мы идём вдоль реки сетунь. эти тропы по моей задумке приводят ко дворам около круглого дома на улице нежинской, где живут бетонные звери. вот только большинство зверей больше там не живут, и вряд ли они обрели вечное счастье – просто не вышли из спячки после зимы, разрушились, стали жертвами «жилищника», в общем, их больше нет, а надпись «гранит» – никогда не понимала, к чему она там – превратилась в «ранит», и так стало даже понятнее. прогулка до нежинской и обратно не проходит бесследно, и у меня болит поясница. в автобусе до общежития я занимаю два места однокурсницам, но сама сажусь отдельно: разговаривать мне не хочется. я сплю, смотрю в окно, слушаю советскую эстраду вперемежку с частями концерта дворжака для виолончели и думаю: есть что-то смешное, красивое, занимательное в том, как можно рыдать во дворе на лавочке и думать, кому же испортить вечер своими рыданиями в трубку, а через пару дней сидеть на другой лавочке у супермаркета, ужинать батоном, слушать песню «вся жизнь впереди – надейся и жди!» и думать: дааа, всё-таки вся жизнь реально впереди, всё вообще отлично! а через несколько дней слушать «сегодня любовь прошла стороной, а завтра – а завтра ты встретишься с ней» – и думать: неееет, глупая песня, ты достала завтраками меня кормить – и снова рыдать на лавочках и подоконниках, ведь в этом кино про подростков тебя никто никогда не полюбит! а потом вспоминать, что ты уже и не подросток, и, что гораздо важнее, вместо того, чтобы задаваться вопросом, полюбит ли тебя кто-то, нужно вопрошать: а кого вообще-то полюблю я?

от этих чувств меня тошнит. советские психиатры, и сегодня я не буду их защищать, придумали лечить гомосексуальность тошнотой: показывать пациентам фотографии их возлюбленных и в это время давать «лекарство», вызывающее тошноту. советские психиатры, шах и мат: меня тошнит даже от той любви, от которой вы никого не хотели лечить, что подскажете? музей в отпуске, и мне негде прислушаться к вашим шагам. приходится использовать другие проверенные методы: тексты и физические нагрузки. вместо чужих лиц и глаз, закрыв свои глаза, я вижу плавно летающий туда-сюда воланчик для бадминтона. во время игры катерина советует бить по воланчику сильнее, чтобы выплеснуть эмоции – но воланчик уже порван, и чем сильнее по нему бьёшь, тем хуже он летит. ну, ничего: вся жизнь впереди, и воланчики в запасе ещё есть!

вообще-то я не только ною, но и делаю иногда что-нибудь созидательное. подписывайтесь на канал и заходите на сайт музея преображенской психиатрической больницы (и в сам музей тоже): там можно почитать разные документы и узнать, например, что в 1936 году пациенты играли в серсо и делали доклады, или посмотреть, как выглядела и чем жила психиатрическая больница в 20 веке (и какие классные альбомы об этом делали психиатры). или вот прочитать, как работала больница в 30-е и какие советские способы стать лучше пыталась под себя адаптировать:

День Отличника

В фондах Музея Преображенской больницы сохранились документы о подготовке и проведении в 1936 году так называемого «Дня отличника». В новом тексте на нашем сайте Алиса Кузнецова рассказывает, что это был за день, как и зачем сотрудники Преображенской больницы уплотняли минуты и боролись с провалами во времени.

https://museum.pkb4.ru/stories/den-otlichnika-v-preobrazhenskoj-bolnicze/

жаль, что в магистратуру не принимают по тесту Бека – я способна на высокие результаты. пока однокурсники сожалеют, что мы выпустимся только в следующем году – у нас пятилетний бакалавриат – мне панически страшно представить окончание университета. уже понятно, что никакой учительницей в школе я не стану, поступление в магистратуру пугает меня ещё больше окончания бакалавриата, а поиск музея, в который меня возьмут на настоящую взрослую работу, видится мне аналогичным поиску (точнее, даже невозможности и кощунственности поиска) любви: невозможно представить, чтобы я нашла любовь на тиндере или хэдхантере, а не случайным судьбоносным образом. в плохие моменты я думаю, что лишь тревожность, напряжение, страх оказаться глупой и желание самоутвердиться привели меня туда, где я есть, но дальше ничего хорошего они не сулят.

«как вдруг из одной стопы, особенно колышливой и ослушной, вывалилась книжка в серой выгоревшей обложке. По совершенной случайности я не втиснул ее назад и, подобрав с полу, взял потом к себе», -- написал Пастернак в «охранной грамоте» о сборнике стихов Рильке. вся «охранная грамота» посвящена памяти этого поэта – Пастернак ясно обозначил, что Рильке изменил его жизнь. я расплакалась в метро от этого момента, потому что со мной и Пастернаком случилось то же самое: случайная находка сборника на полке. да, надеяться на случайность, ждать чуда – хрупко, глупо, инфантильно, но книжки в серых обложках находят тебя, и всё не зря. в один из многочисленных рассветов, которые я встретила за последний месяц напряжённой учёбы, я поднялась на пятнадцатый этаж, чтобы посмотреть, как утреннее солнце освещает одинцово и можайское шоссе, и думала: так странно – сотни, тысячи домов, постоянно проезжающие машины, неужели это всё существует? неужели моя жизнь сложилась так, что я здесь, а у остальных людей сложилась так, что они едут куда-то в четыре утра по можайскому шоссе? все эти вопросы – в хорошем смысле, но думать об этом дольше минуты мне сложно: мысли слишком пухнут, этого осознания, как и поступления в магистратуру, мне не осилить, поэтому я иду спать. но я знаю, что я здесь из-за случайности и из-за любви – среди прочего – к прошлому. сегодня я прочла о способы лечения, который придумал советский психотерапевт Бурно: терапия проникновенно-творческим погружением в прошлое. занятия проникновенно-творческим погружением в прошлое в музее вернули меня к жизни сегодня. я закончила четвёртый курс. всего год, или целый год, осталось мне учиться на историка. скорее бы посмотрела с колышливой полки книжка в серой обложке, которая подскажет, что дальше