первого марта 1935 года о. в. суслова села на поезд из сталинграда в москву. она ехала к мужу, который уже какое-то время жил в москве по работе. перед посадкой на поезд она отправила ему телеграмму, чтобы он встретил её на казанском вокзале – но телеграмма невовремя дошла до получателя, и через несколько дней и в сталинграде, и в москве обнаружили пропажу сусловой. чтобы её найти, потребовался 21 день. она оказалась в преображенской психиатрической больнице – когда на вокзале по приезде её никто не встретил, у неё, судя по всему, случилась истерика. скорая, которую вызвали в медпункте, отвезла в больницу, где спустя 21 день её в полубессознательном состоянии обнаружили родственники. ещё через два дня она умерла от приобретённого в больнице воспаления лёгких. про этот случай появилась заметка в «известиях», и поднялся скандал: не только больница, но и наркомздрав и даже совнарком должны были отвечать за смерть невинной пациентки, во всех больницах прошла проверка, на многочисленных заседаниях обсуждали, что делать с психиатрическими больницами, и так далее.

у меня сегодня тоже была истерика на площади трёх вокзалов. как, наверное, и в марте 1935 года, эта площадь – одна сплошная лужа со слякотью (то, что в перми называют зимней обувью, здесь не сгодится: нужны зимние резиновые сапоги, а в моих зимних ботинках постоянно мокро). я представила, как могла бы поехать в преображенскую больницу – хоть не на скорой, на трамвае – почти как домой, мы с ривкой были в музее больницы буквально вчера. история про смерть о. в. сусловой – очень грустная и трагичная, но это моя личная архивно-газетная находка (в одном архивном документе были упомянуты загадочные «23 дня» без всяких пояснений, а потом удалось понять, о чём речь), я ей горжусь и вспоминаю её не только в печальные моменты, хотя этот момент всё-таки был исключительно печальным.

истерика может случиться от многих вещей. она может случиться до экзамена, а может даже после – но вот чего никогда со мной не было и вряд ли произойдёт, так это истерика во время экзамена. почему? потому что я лицемерная тварь. я полгода изливалась желчью из-за немецкого, прошлой ночью даже написала из-за него заявление на отчисление, испытала весь спектр негативных эмоций. что из этого я показала во время экзамена? ничего, улыбалась и говорила спасибо. я сдала экзамен на отлично, попила чай, взяла одежду из гардероба и оделась – но, не успев выйти из университета, разрыдалась и рыдала практически без остановки два часа, слоняясь по корпусу, басманному району и площади трёх вокзалов, и была уверена, что схожу с ума и скоро потеряю контроль полностью. моя одногруппница написала жалобу на преподавание немецкого в учебный офис и академруководительнице, на что получила ответ: почему вы не сказали сразу, а говорите только сейчас? почему вы не можете поговорить с преподавателем? вы на 4 курсе! год назад перед экзаменом с академруководительницей у меня тоже была истерика, я даже встала под ледяной душ в одежде и с головой, чтобы её прекратить – а потом быстренько переоделась, посушилась, улыбнулась и сдала экзамен на отлично. это не история успеха, это позор.

но я не хотела такой печальной истории. моя истерика всё-таки кончилась, как и экзамены в этом году, а этот день мы с ривкой заканчивали на концерте в англиканской церкви святого андрея — слушали кантату перголези stabat mater. один из исполнителей объявил перед выступлением: он хотел был думать, что это произведение написано не на заказ, а по велению души. а мне кажется, неплохо, если оно написано на заказ: может, перголези даже не хотел ничего писать, у него была истерика — но хоть что-то хорошее из этого вышло.

утром мама наливала мне в кружку заварку, я посмотрела на её тёмный цвет и вспомнила, как в это воскресенье максим попросил подлить ему побольше – но я-то знаю, что у меня заварка крепкая, у нас дома заваривают чай так, чтобы заварку лить только на донышко. я предложила сварить лапшу, а вова сказал: это не лапша, а вермишель. хорошо, вермишель так вермишель! это воспоминание о вечере воскресенья, возникшее от чая, было очень ярким — как флешбек в кино. тем вечером мы посмотрели "бойцовский клуб". вчера вере в тесте "кто ты из поп-культуры" выпало, что она на 80 процентов марла сингер, на 79 — одри хорн из "твин пикса". мне хочется быть такой крутышкой, но я на 85 процентов амели из одноимённого фильма. амели мне нравится, да и заканчивает она получше, чем марла сингер и тем более одри хорн, но я в такой конец для себя уже не верю.

дома меня тоже ждала ещё одна встреча с марлой сингер: оказывается, именно она смотрит сквозь тёмные очки и сигаретный дым с раскрашенной по номерам картины. я спросила у мамы, почему она ей нравится: "она делает то, что хочет". даааа, подумала я, это, как и крепкая заварка, навсегда со мной. навсегда, как магазин "знание" на дружбе, где чай насыпают из тех же банок, что и 15 лет назад, а на втором этаже в художественном закутке продают те же картины, фигурки и шкатулки. я хотела купить там бумагу для упаковки, но красивой не нашлось, и я решила пойти в любимый канцелярский магазин — он-то и оказался не навсегда, я даже не заметила, как проскользила к нему по колдобинам льда, а крыльцо засыпано снегом. ничего — бумага нашлась в других магазинах, которые нам 15 лет назад и не снились. дома встретила марла сингер с картины по номерам. эта девчонка точно не была озабочена тем, что растворяется во времени и исчезает — а я пойду и дальше собирать свои коробочки с ностальгическими мелочами

«знаешь весёлые стихи и песни?» – спрашивает дед мороз в седьмом трамвае, жаль, не запомнила номер вагона, но модель была ктм-8. ой, говорю, весёлых – нет, не знаю. «а какие знаешь? дедушка мороз стихи и песни любит». от него пахнет алкоголем, но я решаю не уходить в себя и говорю: будет стихотворение осипа мандельштама. это единственное, наверное, стихотворение, которое я сейчас помню целиком наизусть:

Ни о чем не нужно говорить,
Ничему не следует учить,
И печальна так и хороша
Темная звериная душа:

Ничему не хочет научить,
Не умеет вовсе говорить
И плывет дельфином молодым
По седым пучинам мировым.

в подарок за это вовсе не весёлое стихотворение я получила конфету. сложно сказать, что о нём подумал трамвайный дед мороз.

в 14 лет я мечтала быть водительницей трамвая и устраивать трамвайное радио. мне нравилось, что все трамваи связаны между собой электрической сетью – как и троллейбусы, и поезда, и вагоны метро. теперь я знаю, что было одно исключение: метро в разделенном берлине. ветки, идущие с запада на восток и обратно, замуровали на границе двух частей берлина, а вот идущие с севера на юг действовали, причём граница между западным и восточным берлином была не совсем ровной, и поэтому пара линий метро, ведущая из одной части западного берлина в другую, проходила под восточным. город, где есть метро, разделить на совсем два разных мира не получилось. преподаватель из германии, который вёл у нас лекции, рассказывал, как в детстве ездил по этим веткам. а через пару лекций – в жизни всё случилось не так быстро – граница между западным и восточным берлином стёрлась, как и берлинская стена. об этом мы смотрели немецкий репортаж, и я разрыдалась горячими слезами и рыдала ещё несколько раз в тот день – не знаю, как это назвать, может, от радости за них, с каким-то порывом, похожим на желание водить трамвай. сегодня у меня хорошее настроение, и я хочу запомнить, что внутри меня живёт не только чёрное и злое, хоть весёлых стихов я и не знаю. что-то такое, от чего бывают горячие слёзы из-за берлинской стены, остаются в памяти хоть какие-то стихи, от чего жизнь кажется всё-таки красивой.

«Соликамск в начальный период своей истории неоднократно страдал от набегов сибирцев, ногайцев и вогулов. В 1552 году жители города, узнав, что царь Иоанн Васильевич, прозванный Грозным, находится под Казанью, послали к нему челобитчиков просить войска для защиты Соликамска от набегов и опустошения. Вместо того царь послал им образ святителя Николая Чудотворца…» -- это из аннотации к иконе в отделе древнерусского искусства в соликамском музее. к образу николая чудотворца от ивана грозного прилагалась грамота, в которой царь сообщал, что войска выделить не может и в качестве защиты от вражеского нашествия может предоставить только эту икону. для современного нерелигиозного человека такой подарок может показаться издевательством, да и соликамцы xvii века жили в достаточно суровом мире, чтобы опираться не только на чудотворные образы. тем не менее, смотрительница залов богоявленской церкви (в ней располагается музей) подходит ко мне и говорит, что икона творит чудеса, и люди из многих мест приезжают сюда молиться. «можете пока постоять тут и… — она делает паузу, — ну, у каждого же есть желания свои». я думаю про свои желания, и мне кажется, что для этого момента перед образом николая чудотворца они не подходят, и лучше их сейчас из головы выкинуть. мне становится от самой себя смешно, и я вспоминаю, как на ночь написала 12 желаний и сунула под подушку, чтобы наутро достать три из них, которые точно исполнятся – такому гаданию учила бабушка. казалось бы, гадание беспроигрышное: плохих исходов в нём нет, и из-под подушки ты в любом случае достанешь что-то из того, чего желаешь. я про себя так и подумала: что достану – исполнится легко и естественно, а с остальным придётся потрудиться, но и те желания не обречены. конечно, всё оказалось не так просто, и доставать из-под подушки не самые сокровенные и актуальные мечты немного обидно. ну ничего, надеюсь, чудотворный образ простит меня за всё – сам-то иван грозный был далеко не без греха

печаль — светлая и тёмная — наполняет мои мысли и дни, но, как всегда, только ночью получается распутывать хотя бы её часть и писать о ней. весной 2019 года мы вышли из бара смоки дог, кураторка маша повязала мне на сумку свои красно-белые ленточки, и мы стали расходиться по такси. иногородние музейные сотрудники, которые приезжали на форум про работу с подростками, возвращались назад, а я оставалась в перми. далеко за полночь я приехала домой и стала судорожно решать пробники егэ по истории: мне казалось, что если я не поступлю в москву, случится катастрофа. я представляла, как мне придётся каждый день ходить от своего дома до площади дружбы и обратно по той дороге, по которой я хожу уже всю жизнь, и это казалось мне немыслимым.

я мечтала об этой дороге сегодня весь день и представляла, как ходила бы по ней, а потом вспоминала дорогу от курской до нашего корпуса на старой басманной, и мне казалось немыслимым, что моя дорогая до универа — шумная, вдоль садового кольца, без снега, а не вдоль и поперёк родных улиц, с ноября по апрель целиком снежных

приятель рассказал сегодня, как воспринимал так называемый «старый новый год» в детстве: первого января новый год приходит, две недельки у нас как бы гостит, а потом 13-14 января вместо него возвращается старый. это похоже на правду – по крайней мере, возвращение с каникул многие, наверное, ощущают именно так. наверное, всё действительно станет «обычным», хотя в перми мне казалось, что у меня началась абсолютно новая жизнь, в которой я вырвусь из своих страданий. в каникулы это и случилось, первые дни в москве я чувствовала себя (как всегда) пусто и потерянно, но сегодня мы с друзьями сходили на концерт классической музыки. там играли в том числе лебединое озеро – не понимаю, зачем этой музыке ещё и спектакль, уже много месяцев она спасает меня от всего на свете, и если я захочу разбить что-нибудь или впаду в другой вариант истерики, просто предложите послушать лебединое озеро. этим вечером у меня даже нашлись ещё силы пособирать исследовательские ниточки, про которые я в последние дни тоже думала: это бессмысленно, как и мой приезд в этот город.

а вот о своём приезде в пермь мог пожалеть писатель аркадий гайдар. осенью 1925 года он устроился работать в газету «звезда», а летом 1926 проиграл дело о клевете в пермском суде: в одной из фельетонов он описал жизнь следователя, который по вечерам играет в оркестре. прототипу героя – а он в перми был – фельетон не понравился, гайдара в итоге критиковали даже в газете «правда», в перми после этого скандала остаться он не смог и уехал в свердловск. горе-фельетон назывался «шумит ночной марсель», и его оригинальный текст я пока на поверхности найти не смогла – только многочисленные упоминания о том, какую роковую роль он сыграл в судьбе писателя. пробыв в перми около года, гайдар успел не только написать кучу фельетонов в газету, но и жениться на 17-летней комсомолке лие соломянской (о ней и её пермской компании я тоже хочу всем рассказать), а ещё, возможно, полежать в психиатрической больнице. для того чтобы проверить этот факт, я пришла в ленинку почитать книгу «аркадий гайдар на урале» (буква «а» на её титульном листе – прямо как на логотипе группы «алиса»).
биографы гайдара и по совместительству его пермские приятели, хоть и не изображают его исключительно положительным героем, о душевном здоровье высказываются аккуратно: «изработался, издергался», «нервный тик», «превращался из обычного приветливого, открытого товарища в задерганного человека» (вариации на тему «издерганный» и «задерганный» используются в книге многократно). «общераспространенное и всегда доступное средство успокоения помогало только на первых порах» -- тут речь, видимо, об алкоголе. однажды товарищи, чтобы дело не дошло до «нового приступа болезни», отправили гайдара на десять дней пожить у старого завода на реке сылве. оттуда он написал такое письмо: «В окна ползут сумерки, тишина необыкновенная. В пятидесяти шагах от дома темный сосновый бор. А в трех шагах от сердца темная тоска, потому что здесь я в ссылке…». упоминаний психиатрической больницы я в книге не нашла – а хотела найти, потому что в 1925-1926 годах там, судя по больничным документам, происходило много интересного и скандального, и было бы неплохо узнать об этом и от гайдара.

зачем? я не знаю, зачем мне это всё, и это тот случай, когда вопросы кажутся лишними. сосед по поезду по имени владимир пять часов расспрашивал меня о смысле исторических исследований и о том, что они дадут, я отбивалась, как могла, владимир был хорошим собеседником, но некоторым людям всё-таки очень сложно понять ценность бесцельных интересов – зато очень легко поселить сомнения в других, таких, как я, и это становится особенно катастрофично, если бесцельные интересны – смысл и центр их жизни. но такова эта ноша: любишь бесцельность – люби и мучиться в сомнениях

если говорить о пермской психиатрической больнице, то вот маленький эпизод из её повседневности, 1930 год:

«...Чудинов прибежал со стороны мастерских с топором, ворвался в телефонную, накидывался с топором на Корешкова и Печенкина, топором же отрубил телефонный кабель комутатора и разбил телефонную трубку. Из телефонной через улицу Чудинов пробежал в электростанцию и разбил там ремы, топором вывел из строя все измерительные приборы и таким образом сорвал передачу постоянного тока, что вызвало прекращение работы водокачки Окрбольницы. С подстанции Чудинов <…> направился в кухню, по пути топор у него отобрала служащая 2 спокойного муж. отделения, он вооружился черпаком, разогнал рабочих. Из кухни Чудинов побежал к зданию мужского приемного отделения разбил у помещения лаборатории раму выбил стекла в 3 окнах...»

чудинова в итоге поместили в изолятор. всё это случилось после того, как слесари (чудинов был одним из них), молотобоец, столяр и плотники после работы выпивали на лужайке на территории больницы — а в те годы большинство сотрудников больницы жили там же, где работали. через несколько лет — в 1936-37 годах — вечерние и ночные разговоры врачей на крылечках их домов, подслушанные слесарем и его женой, превратятся в донос, а пока нужно чинить телефонную будку, электростанцию и окна. впрочем, сотрудникам больницы не привыкать — например, за 1925 год в больнице согласно отчёту было разбито 4000 стёкол. а мне пора спать, ведь даже прослушанное в третий раз за день лебединое озеро кончилось

(как бы я ни старалась, у меня не получается писать короче). по пути из кухни в комнату на меня смотрят ботинки, которые нужно протереть, завал шапок и шарфов, где нужно найти свою шапку (перед новым годом я потеряла её в музее востока и уже мысленно с ней попрощалась, но света сделала всё возможное, чтобы шапка ко мне вернулась, а теперь я потеряла её в квартире в общежитии), и сушилка для белья, которая напоминает о стирке. мысль разбегается по этим делам, пыли на полу, времени на часах – час дня, а у меня завтрак.

я решаю пойти в танцевальный зал, но в третьем корпусе ключи уже забрали, а во втором нет дежурной. позвонить ей можно по телефонному аппарату на стене в коридоре. я подошла к нему, набрала нужный номер и слушала гудки. в глаза бросился логотип телефона: telta. это телефон пермской фабрики, и теперь он издевается надо мной далёкими длинными гудками, символом несчастья из моей юности, sorry, this type of call can not be set up. может, всё-таки зареветь? пойти да пореветь на лавочке? это было бы соответствующе ситуации, освободительно, естественно. но алина не придёт меня спасти, как однажды весной, и мы не послушаем у неё на кухне песню «зачем снятся сны». эта же песня заиграла случайно, когда мы с ривкой сидели на моей пермской кухне утром в зимние каникулы. песня кончается словами «а мне ничего не снилось – мне просто не спалось». той ночью мне правда патологически не спалось – впервые за много месяцев или даже лет.

у моего дедушки были постоянные проблемы со сном, и в детстве я считала, что это не очень плохо: меньше спишь – больше успеваешь. перед бессонной ночью образ дедушки возникал не раз: я учила алёну забивать гвозди – этому меня ещё с детства учил дедушка и даже подарил молоток, с ним алёна и тренировалась; потом я дала друзьям задачку: найти в моей комнате дорожный знак. дедушка играл со мной в такую игру: брал предмет, ставил в какое-то неочевидное место в комнате, пока я не видела, и просил найти – проявить внимательность. гвозди были забиты, дорожный знак найден. почему я не могла уснуть?

когда мы зашли ко мне домой (past simple), мама пересматривала сумерки (past continuous). мы пили чай, и по совпадению началась моя любимая сцена: белла депрессивно смотрит в окно под грустную песню, сезоны меняются, пустой печальный взгляд – нет. потом она говорит: это как дыра в груди. я подумала: удивительно, ведь дыры в душе – одна из главных метафор для меня, и она есть даже в этой сцене из фильма. как лежачие зубы мудрости, некоторые дыры в душе – бомбы замедленного действия, и их можно увидеть до того, как они проявятся.

неочевидную и дающую надежду трактовку дыр в душе помог найти ромин отъезд из россии (который в целом сам является поводом для ещё одной дыры в душе). в последний вечер перед его отъездом мы с мариной пришли в гости, я сварила чай масала и кастрюлей с ним случайно уронила на пол со стола ромины очки. эти очки оказались не простыми, сначала я подумала, что это шутка: вместо линз – пластик в дырочках. но рома просветил: оказалось, что такие очки улучшают зрение. я сняла свои с линзами на минус шесть, надела смешные дырчатые – и увидела сквозь эти дыры чёткие лица своих друзей. после этого я и подумала: может, и через дыры в душе я смогу лучше увидеть, ну что-нибудь увидеть, увидеть лица и посмотреть в глаза?

магазин на улице сибирской, где я должна была купить платье за 40 тысяч, накопив для этого зарплату за четыре месяца, закрылся. значит ли это, что я могу наконец освободиться от слов, которые сказала мне директор школы перед десятым классом? я уже не уверенна, было это на самом деле или нет – это стало голограммой в моей памяти. растворилась и тогдашняя уверенность в себе: я точно знала, что хочу учиться на историка и работать в музее. если мы знакомы, вы слышали от меня эту историю, наверное, миллион раз. «в музее? ты будешь получать десять тысяч, а твои дети будут валяться в канаве». тёмным мартом, уже спустя много месяцев после этих директорских слов, мы с подружками шли мимо витрин магазина «марина ринальди», и мне понравилось там платье. оно стоило сорок тысяч рублей – четыре воображаемые музейные зарплаты. но с годами меня стала больше волновать в этой истории не денежная часть, а пассаж про детей – точнее, отсутствие в этой нелепой картине их отца. видимо, у меня на лице написано, что он нас бросит или его просто не будет. некоторые слова, сказанные взрослыми людьми (а я до сих пор определяю некоторых людей как взрослых), врезаются в память будто навсегда, они ранят сквозь года, пробуждают новые страхи или пугают впервые спустя много лет. в пять лет троюродная сестра, которую я с тех пор не видела, сказала мне, что я бестолковая – и с тех пор я, как карикатура на современных детей-снежинок, зацикленных на травме, страшно боюсь не быть хоть где-нибудь полезной. в восемь лет мама сказала мне: вот будет тебе 15 лет, ты придёшь ко мне и спросишь – почему я не нравлюсь мальчикам? речь в этом разговоре шла о вполне конкретном вопросе: исправлении кривых зубов. но в восемь лет я видела свободу в том, чтобы не думать, нравлюсь ли я вообще кому-то (кроме учительниц, похвалой которых я питаюсь всю жизнь). во взрослой жизни я представляла себя, как и моя будущая директриса, просто успешной: не с десятью тысячами и в канаве, но всё ещё без мужа. чтобы я когда-нибудь задалась вопросом «почему я не нравлюсь мальчикам?» да ни за что! трудно было представить, что в 21 год я буду плакать по ночам на кухне общежития, кружками пить корвалол и думать о том, что пришло время позвонить маме –

но довольно этого нытья. алёна пообещала мне и музей, и бесплатный магазин марина ринальди. я люблю мечтать: иногда сама мечта помогает почувствовать себя лучше. это инфантильно, по-детски и наивно. таким смысловым рядом пополнил на этой неделе мою галерею травм университетский преподаватель. да, я такая, и не прошло и нескольких предложений без мусоленья новых травм. возможно, больнее всего врезаются те слова, которые воплощают наши страхи. мне просто стало страшно, что он прав: я делаю детские, наивные, инфантильные выборы по жизни в худших смыслах, я постоянно поступаю неправильно. в ответ я могу только закатить истерику, а потом годами вспоминать, какая я бедная и несчастная, и как меня в очередной раз обидели взрослые, которые ничего не понимают, и меня надо пожалеть – а на самом деле мне страшно, что ничего не понимаю я, поэтому и толку от меня мало, и мальчикам я не нравлюсь, и вы знаете, сколько буду получать тысяч рублей и где будут мои дети, и поехала пластинка сначала. да, я наивная, инфантильная, да, я делаю, что хочу, да, я поеду в пермь и пропущу ваши пары, да, я погуляю, я приеду на поезде в пять утра, ещё не будет рассвета, сама потащу свою вечнотяжёлую сумку до улицы сибирской, встану напротив дверей магазина марина ринальди и в лучших детских и наивных традициях представлю, что пустота оттуда говорит мне: платья за сорок тысяч больше нет, ты свободна

ещё недавно я всегда возила с собой в поезде какую-нибудь мягкую игрушку. почему перестала? я обняла бы её. я блевала в московской, ярославской и костромской областях, но когда скучная центральная россия стала превращаться в густые леса и крутые холмы, а станций становилось всё меньше, боль как всегда мгновенно исчезла – будто сделать ей это очень легко, но она всё равно всегда старается мучать меня как можно дольше.

маршруты сами выстраиваются так, что ведут к призракам, которые смотрят из-под слоя снега, к вывеске магазина «привилегия» и к окнам кабинета английского языка, будто можно спустя все эти годы посмотреть на места, где случилось что-то важное – и что-то понять, замкнуть какие-то круги и справиться с ними, не испытывать одну и ту же боль, не вляпываться в одни и те же страдания. жизнь играет со мной в безумные шахматы, как с лужиным, книгу про которого я прочитала в поезде. плохое ли, хорошее ли – со мной случается примерно одно и то же, даже если поначалу оно кажется абсолютно новым. но дело, конечно, в том, что я воспринимаю это по привычным маршрутам – поэтому я меняю свой драматичный сценарий и не иду бессмысленно пялиться на ключевые памятные места, кроме вывески магазина «привилегия», которая попадается по пути и которой в реальности уже нет. мягкого тигрёнка, найденного под этой вывеской, я чаще всего и возила с собой.

ну научилась же я летом плавать внезапно и легко – значит, научусь и чему-то ещё новому? да, я научилась плавать, я не заметила, как проплыла до середины залива – но до этого я всю жизнь булькалась у берега и не могла и двух метров спокойно проплыть, пока все свободно плавали во все стороны. так я себя и чувствую сейчас. «когда закипит, ты это ни с чем не спутаешь!»... я больше не путаю – но мне не стало от этого легче. моя физическая боль повторяет эти мотивы: она приходит и уходит внезапно, не подчиняется законам логики и причиняет много страданий. я узнаю её издалека, я знаю все отголоски этой боли, но я не могу ничего с ней сделать. даже смешно, что вовсе не с болью, а с чем-то совершенном иным всё развивается по таким же сценариям. остаётся только опереться на то, на что привыкла: обнять мягкие игрушки – дана как раз подарила мне нового друга-вдруга – и написать этот текст, мой единственный способ завладеть этой игрой