впрочем, есть у меня и история, вселяющая надежду, а точнее, песня — случайная сегодняшняя песня, благодаря которой я смогла наконец-то проникнуться немецким и даже подумать, что смогу его когда-нибудь худо-бедно выучить

то, что законы бывают против людей, я знаю очень хорошо. вот мне 12, 15, 17 лет, вот моя страна, а вот закон о защите детей от информации, и этот закон — против меня, против миллионов других детей. но для того, чтобы стать полноправным человеком, перестать быть ребёнком в этой стране недостаточно.

гомофобию оправдывают беспокойством за выживание человечества, традициями, чем-то ещё, наверное. но эти люди, принимающие законы, — они же понятия не имеют ни о том, как заботиться о человечестве, за будущее которого они якобы беспокоятся, ни о том, что такое традиции, уж молчу о любви. впрочем, что такое любовь, часто не могу понять и я (и не я одна), да и вообще правильных ответов на эти вопросы нет — но боюсь, что кто-то не дал бы никаких, то есть просто никогда об этом даже не думал. зато есть очередной повод подумать нам. сегодня, идя по скользким и слякотным улицам государства, у которого найдётся много поводов меня не любить и даже ненавидеть, я думала: всё-таки я знаю, что такое любовь

- туда мы не поедем, -- сказал рома, указав на один из просеков парка сокольники из окна трамвая. действительно: путей там нет, возможность поехать туда для нас попросту отсутствует, как отсутствуют многие другие жизненные возможности (мы едем туда, где я смотрю прямо на одну из таких невозможностей, и это глубоко меня ранит).

- за это я и люблю трамваи – их маршрут предсказуем, на них можно положиться.

- да, -- отвечает рома, -- но заметь – недавно ты села в трамвай, а он поехал не туда.

это становится очередным поводом вспомнить мудрый урок из любимого стихотворения:
«...И полагаться на оси колес, несущие нас по трассам посреди стального пчелиного роя, увеличенного в триста раз.
Но всё это не стоит нашего доверия.
Пять смычков утверждают, что нужно положиться на что-то другое. На что? На что-то другое, и они провожают нас какое-то время».
*
на шведском языке и шотландских танцах держится моя хрупкая личность, моё чувство собственной ценности и достоинства. во всём остальном я чувствую себя отставшей и непреуспевшей. в одно из воскресных утр после танцев и прослушивания шведского радио мне приснилось, что я перепутала личную переписку с этим каналом и написала сюда признание в любви. во сне у этого были последствия, сопоставимые с российской действительностью: кто-то заявил на меня в полицию, у меня дома устроили обыск, и, самое главное, все от меня отвернулись (хотя это, в отличие от полиции, происходит практически в каждом сне). я проснулась уставшей (в этом тоже ничего нового нет), но смогла порадоваться, что это был просто сон. здесь рельсы этого рассказа, чтобы не сделать его самосбывающимся пророчеством, заканчиваются: поезд дальше не идёт, просьба выйти из вагона. этому поезду пора в депо, чтобы проснуться на танцы в девять утра и послушать утренние новости на радио

в конце ноября птицы так не поют, но я проснулась от их пения в шесть утра. сказочно, как весной, они пели в шесть утра. я слушала их какое-то время и не засыпала снова. наконец-то я оказалась в нужном месте в нужное время, я не придавлена жизнью, и со мной происходят чудеса. московское зимнее тёмное небо светится противным жёлтым, но птицы распелись так, что можно снова мечтать, любить и радоваться. когда света проснулась, я спросила: ты слышала этих птиц? а это оказался особый режим светиного будильника: мягкое пробуждение. это напомнило мне майскую ночь после сдачи курсовых, только всё было наоборот: рома спорил со мной и говорил, что птицы на улице – не настоящие, но всё-таки в конце мая, в отличие от ноября, они способны на многое, хотя при желании категорию «настоящего» всего можно оспорить.

я просыпаюсь от сна, в котором она смотрит на меня и смеётся, смеётся, смеётся. слёзы копятся в глазах, когда я вспоминаю о том, что меня гложет, о своей обиде – даже когда я стою за стендом на ярмарке нон-фикшн, то есть вроде как на своём месте, я не могу избавиться от мыслей, что моя жизнь пошла кардинально не туда. очень много раз за день я повторяю: эта книга про дыру, можете полистать, да, вот эта дыра появилась в квартире у главного героя, вот она перемещается по его комнате, он пытается избавиться от неё, но ничего не выходит, и тогда он отвозит её на исследования в лабораторию, где учёные рассматривают дыру со всех сторон, но всё равно ничего не могут о ней понять, и когда герой возвращается к себе домой, дыра ждёт его там – похоже, она теперь с ним навсегда, он ложится спать, а она зияет в стене. или: это книга о дырах в существовании. или: понимаете. это можно интерпретировать как экзистенциальные переживания. сегодня у меня было настроение интерпретировать книгу именно так. некоторые дыры в существовании навсегда со мной. я лягу спать, и она никуда не денется, хотя утром могу её и не заметить, как не отличила искусственных птиц будильника от настоящих.

но перед тем, как лечь спать, мы со светой смотрим кино – советский документальный фильм про большой детский хор – и думаем о том, как хотим оказаться внутри него, там, где голоса сливаются в счастливое единство, а все песни – про радость. фильм поражает нас, как и директор хора виктор попов. мы хотели бы быть такими, как он в этом фильме. возможно (скорее всего), нам такими уже никогда не стать, но это уже не важно, когда написано предыдущее предложение: мы хотели бы. это очень много значит, и вместе мне не страшно смотреть этой дыре в существовании в лицо, пусть она хоть засмеёт меня, хоть снова отравит желчью, хоть пошлёт мне самые страшные сны – всё равно у светиного будильника режим «мягкое пробуждение».

в ближайшие десять дней нужно сдать три письменных работы, но вместо этого я пишу дневник путешествия. в самое напряженное и заполненное дедлайнами время, с темно-красным тестом бека, натяжением нервов и чувств, близким к пределу — оно постоянно разрывается в слёзы или какую-нибудь кровь из носа — я поехала в ростов великий и ярославль. у меня есть много поводов счесть свою жизнь абсолютно неудавшейся к данному моменту, а почуствлвать себя лучше почему-то помогают поступки против «нормальной» логики. и, что бы там ни было, а красотой древнерусского города и искусства я могу себе позволить насладиться.

в ростове нашёлся и авангард. я скучала по нему. авангард — любимое искусство моих подростковых лет, про которое, как и про современное искусство, я разучилась разговаривать и думать, хотя провела рядом с ними или даже внутри них годы. я чувствую, что забыла свой родной язык. я почувствовала это и на семинаре по гендерным исследованиям. мне было это так интересно и важно в школе, но теперь — теперь я еле могу объять категории гендерных исследований своим ссохшимся и выплакавшим все слёзы мозгом. спасибо семинару — он будто напомнил мне, кем я была, или кем всё ещё являюсь, или кем всё ещё могу стать, какой язык могу вспомнить или выучить заново, хоть теперь и из позиции отставшей и догоняющей (по крайней мере, чувствуя себя в такой позиции).

а выставка «хвост кометы» в ростовском кремле столкнула две эти темы, которые, как мне казалось, у меня отобрала злая жизнь. экспликацию к картине фалька «портрет в розовом» (прикреплю фотографии ниже) я читала с удивлением: неужели можно было так написать, так унизить изображенную девушку ради возвышения художника, ничего не зная о ней, приписать ей глупость и отсутствие «одухотворённости», которую привносит лишь художник. да уж, подумала я, эта девушка лишена голоса навсегда — и хорошо, что со мной, какой бы безнадёжной я себе ни казалась, дела обстоят иначе

первого марта 1935 года о. в. суслова села на поезд из сталинграда в москву. она ехала к мужу, который уже какое-то время жил в москве по работе. перед посадкой на поезд она отправила ему телеграмму, чтобы он встретил её на казанском вокзале – но телеграмма невовремя дошла до получателя, и через несколько дней и в сталинграде, и в москве обнаружили пропажу сусловой. чтобы её найти, потребовался 21 день. она оказалась в преображенской психиатрической больнице – когда на вокзале по приезде её никто не встретил, у неё, судя по всему, случилась истерика. скорая, которую вызвали в медпункте, отвезла в больницу, где спустя 21 день её в полубессознательном состоянии обнаружили родственники. ещё через два дня она умерла от приобретённого в больнице воспаления лёгких. про этот случай появилась заметка в «известиях», и поднялся скандал: не только больница, но и наркомздрав и даже совнарком должны были отвечать за смерть невинной пациентки, во всех больницах прошла проверка, на многочисленных заседаниях обсуждали, что делать с психиатрическими больницами, и так далее.

у меня сегодня тоже была истерика на площади трёх вокзалов. как, наверное, и в марте 1935 года, эта площадь – одна сплошная лужа со слякотью (то, что в перми называют зимней обувью, здесь не сгодится: нужны зимние резиновые сапоги, а в моих зимних ботинках постоянно мокро). я представила, как могла бы поехать в преображенскую больницу – хоть не на скорой, на трамвае – почти как домой, мы с ривкой были в музее больницы буквально вчера. история про смерть о. в. сусловой – очень грустная и трагичная, но это моя личная архивно-газетная находка (в одном архивном документе были упомянуты загадочные «23 дня» без всяких пояснений, а потом удалось понять, о чём речь), я ей горжусь и вспоминаю её не только в печальные моменты, хотя этот момент всё-таки был исключительно печальным.

истерика может случиться от многих вещей. она может случиться до экзамена, а может даже после – но вот чего никогда со мной не было и вряд ли произойдёт, так это истерика во время экзамена. почему? потому что я лицемерная тварь. я полгода изливалась желчью из-за немецкого, прошлой ночью даже написала из-за него заявление на отчисление, испытала весь спектр негативных эмоций. что из этого я показала во время экзамена? ничего, улыбалась и говорила спасибо. я сдала экзамен на отлично, попила чай, взяла одежду из гардероба и оделась – но, не успев выйти из университета, разрыдалась и рыдала практически без остановки два часа, слоняясь по корпусу, басманному району и площади трёх вокзалов, и была уверена, что схожу с ума и скоро потеряю контроль полностью. моя одногруппница написала жалобу на преподавание немецкого в учебный офис и академруководительнице, на что получила ответ: почему вы не сказали сразу, а говорите только сейчас? почему вы не можете поговорить с преподавателем? вы на 4 курсе! год назад перед экзаменом с академруководительницей у меня тоже была истерика, я даже встала под ледяной душ в одежде и с головой, чтобы её прекратить – а потом быстренько переоделась, посушилась, улыбнулась и сдала экзамен на отлично. это не история успеха, это позор.

но я не хотела такой печальной истории. моя истерика всё-таки кончилась, как и экзамены в этом году, а этот день мы с ривкой заканчивали на концерте в англиканской церкви святого андрея — слушали кантату перголези stabat mater. один из исполнителей объявил перед выступлением: он хотел был думать, что это произведение написано не на заказ, а по велению души. а мне кажется, неплохо, если оно написано на заказ: может, перголези даже не хотел ничего писать, у него была истерика — но хоть что-то хорошее из этого вышло.

утром мама наливала мне в кружку заварку, я посмотрела на её тёмный цвет и вспомнила, как в это воскресенье максим попросил подлить ему побольше – но я-то знаю, что у меня заварка крепкая, у нас дома заваривают чай так, чтобы заварку лить только на донышко. я предложила сварить лапшу, а вова сказал: это не лапша, а вермишель. хорошо, вермишель так вермишель! это воспоминание о вечере воскресенья, возникшее от чая, было очень ярким — как флешбек в кино. тем вечером мы посмотрели "бойцовский клуб". вчера вере в тесте "кто ты из поп-культуры" выпало, что она на 80 процентов марла сингер, на 79 — одри хорн из "твин пикса". мне хочется быть такой крутышкой, но я на 85 процентов амели из одноимённого фильма. амели мне нравится, да и заканчивает она получше, чем марла сингер и тем более одри хорн, но я в такой конец для себя уже не верю.

дома меня тоже ждала ещё одна встреча с марлой сингер: оказывается, именно она смотрит сквозь тёмные очки и сигаретный дым с раскрашенной по номерам картины. я спросила у мамы, почему она ей нравится: "она делает то, что хочет". даааа, подумала я, это, как и крепкая заварка, навсегда со мной. навсегда, как магазин "знание" на дружбе, где чай насыпают из тех же банок, что и 15 лет назад, а на втором этаже в художественном закутке продают те же картины, фигурки и шкатулки. я хотела купить там бумагу для упаковки, но красивой не нашлось, и я решила пойти в любимый канцелярский магазин — он-то и оказался не навсегда, я даже не заметила, как проскользила к нему по колдобинам льда, а крыльцо засыпано снегом. ничего — бумага нашлась в других магазинах, которые нам 15 лет назад и не снились. дома встретила марла сингер с картины по номерам. эта девчонка точно не была озабочена тем, что растворяется во времени и исчезает — а я пойду и дальше собирать свои коробочки с ностальгическими мелочами

«знаешь весёлые стихи и песни?» – спрашивает дед мороз в седьмом трамвае, жаль, не запомнила номер вагона, но модель была ктм-8. ой, говорю, весёлых – нет, не знаю. «а какие знаешь? дедушка мороз стихи и песни любит». от него пахнет алкоголем, но я решаю не уходить в себя и говорю: будет стихотворение осипа мандельштама. это единственное, наверное, стихотворение, которое я сейчас помню целиком наизусть:

Ни о чем не нужно говорить,
Ничему не следует учить,
И печальна так и хороша
Темная звериная душа:

Ничему не хочет научить,
Не умеет вовсе говорить
И плывет дельфином молодым
По седым пучинам мировым.

в подарок за это вовсе не весёлое стихотворение я получила конфету. сложно сказать, что о нём подумал трамвайный дед мороз.

в 14 лет я мечтала быть водительницей трамвая и устраивать трамвайное радио. мне нравилось, что все трамваи связаны между собой электрической сетью – как и троллейбусы, и поезда, и вагоны метро. теперь я знаю, что было одно исключение: метро в разделенном берлине. ветки, идущие с запада на восток и обратно, замуровали на границе двух частей берлина, а вот идущие с севера на юг действовали, причём граница между западным и восточным берлином была не совсем ровной, и поэтому пара линий метро, ведущая из одной части западного берлина в другую, проходила под восточным. город, где есть метро, разделить на совсем два разных мира не получилось. преподаватель из германии, который вёл у нас лекции, рассказывал, как в детстве ездил по этим веткам. а через пару лекций – в жизни всё случилось не так быстро – граница между западным и восточным берлином стёрлась, как и берлинская стена. об этом мы смотрели немецкий репортаж, и я разрыдалась горячими слезами и рыдала ещё несколько раз в тот день – не знаю, как это назвать, может, от радости за них, с каким-то порывом, похожим на желание водить трамвай. сегодня у меня хорошее настроение, и я хочу запомнить, что внутри меня живёт не только чёрное и злое, хоть весёлых стихов я и не знаю. что-то такое, от чего бывают горячие слёзы из-за берлинской стены, остаются в памяти хоть какие-то стихи, от чего жизнь кажется всё-таки красивой.

«Соликамск в начальный период своей истории неоднократно страдал от набегов сибирцев, ногайцев и вогулов. В 1552 году жители города, узнав, что царь Иоанн Васильевич, прозванный Грозным, находится под Казанью, послали к нему челобитчиков просить войска для защиты Соликамска от набегов и опустошения. Вместо того царь послал им образ святителя Николая Чудотворца…» -- это из аннотации к иконе в отделе древнерусского искусства в соликамском музее. к образу николая чудотворца от ивана грозного прилагалась грамота, в которой царь сообщал, что войска выделить не может и в качестве защиты от вражеского нашествия может предоставить только эту икону. для современного нерелигиозного человека такой подарок может показаться издевательством, да и соликамцы xvii века жили в достаточно суровом мире, чтобы опираться не только на чудотворные образы. тем не менее, смотрительница залов богоявленской церкви (в ней располагается музей) подходит ко мне и говорит, что икона творит чудеса, и люди из многих мест приезжают сюда молиться. «можете пока постоять тут и… — она делает паузу, — ну, у каждого же есть желания свои». я думаю про свои желания, и мне кажется, что для этого момента перед образом николая чудотворца они не подходят, и лучше их сейчас из головы выкинуть. мне становится от самой себя смешно, и я вспоминаю, как на ночь написала 12 желаний и сунула под подушку, чтобы наутро достать три из них, которые точно исполнятся – такому гаданию учила бабушка. казалось бы, гадание беспроигрышное: плохих исходов в нём нет, и из-под подушки ты в любом случае достанешь что-то из того, чего желаешь. я про себя так и подумала: что достану – исполнится легко и естественно, а с остальным придётся потрудиться, но и те желания не обречены. конечно, всё оказалось не так просто, и доставать из-под подушки не самые сокровенные и актуальные мечты немного обидно. ну ничего, надеюсь, чудотворный образ простит меня за всё – сам-то иван грозный был далеко не без греха

печаль — светлая и тёмная — наполняет мои мысли и дни, но, как всегда, только ночью получается распутывать хотя бы её часть и писать о ней. весной 2019 года мы вышли из бара смоки дог, кураторка маша повязала мне на сумку свои красно-белые ленточки, и мы стали расходиться по такси. иногородние музейные сотрудники, которые приезжали на форум про работу с подростками, возвращались назад, а я оставалась в перми. далеко за полночь я приехала домой и стала судорожно решать пробники егэ по истории: мне казалось, что если я не поступлю в москву, случится катастрофа. я представляла, как мне придётся каждый день ходить от своего дома до площади дружбы и обратно по той дороге, по которой я хожу уже всю жизнь, и это казалось мне немыслимым.

я мечтала об этой дороге сегодня весь день и представляла, как ходила бы по ней, а потом вспоминала дорогу от курской до нашего корпуса на старой басманной, и мне казалось немыслимым, что моя дорогая до универа — шумная, вдоль садового кольца, без снега, а не вдоль и поперёк родных улиц, с ноября по апрель целиком снежных

приятель рассказал сегодня, как воспринимал так называемый «старый новый год» в детстве: первого января новый год приходит, две недельки у нас как бы гостит, а потом 13-14 января вместо него возвращается старый. это похоже на правду – по крайней мере, возвращение с каникул многие, наверное, ощущают именно так. наверное, всё действительно станет «обычным», хотя в перми мне казалось, что у меня началась абсолютно новая жизнь, в которой я вырвусь из своих страданий. в каникулы это и случилось, первые дни в москве я чувствовала себя (как всегда) пусто и потерянно, но сегодня мы с друзьями сходили на концерт классической музыки. там играли в том числе лебединое озеро – не понимаю, зачем этой музыке ещё и спектакль, уже много месяцев она спасает меня от всего на свете, и если я захочу разбить что-нибудь или впаду в другой вариант истерики, просто предложите послушать лебединое озеро. этим вечером у меня даже нашлись ещё силы пособирать исследовательские ниточки, про которые я в последние дни тоже думала: это бессмысленно, как и мой приезд в этот город.

а вот о своём приезде в пермь мог пожалеть писатель аркадий гайдар. осенью 1925 года он устроился работать в газету «звезда», а летом 1926 проиграл дело о клевете в пермском суде: в одной из фельетонов он описал жизнь следователя, который по вечерам играет в оркестре. прототипу героя – а он в перми был – фельетон не понравился, гайдара в итоге критиковали даже в газете «правда», в перми после этого скандала остаться он не смог и уехал в свердловск. горе-фельетон назывался «шумит ночной марсель», и его оригинальный текст я пока на поверхности найти не смогла – только многочисленные упоминания о том, какую роковую роль он сыграл в судьбе писателя. пробыв в перми около года, гайдар успел не только написать кучу фельетонов в газету, но и жениться на 17-летней комсомолке лие соломянской (о ней и её пермской компании я тоже хочу всем рассказать), а ещё, возможно, полежать в психиатрической больнице. для того чтобы проверить этот факт, я пришла в ленинку почитать книгу «аркадий гайдар на урале» (буква «а» на её титульном листе – прямо как на логотипе группы «алиса»).
биографы гайдара и по совместительству его пермские приятели, хоть и не изображают его исключительно положительным героем, о душевном здоровье высказываются аккуратно: «изработался, издергался», «нервный тик», «превращался из обычного приветливого, открытого товарища в задерганного человека» (вариации на тему «издерганный» и «задерганный» используются в книге многократно). «общераспространенное и всегда доступное средство успокоения помогало только на первых порах» -- тут речь, видимо, об алкоголе. однажды товарищи, чтобы дело не дошло до «нового приступа болезни», отправили гайдара на десять дней пожить у старого завода на реке сылве. оттуда он написал такое письмо: «В окна ползут сумерки, тишина необыкновенная. В пятидесяти шагах от дома темный сосновый бор. А в трех шагах от сердца темная тоска, потому что здесь я в ссылке…». упоминаний психиатрической больницы я в книге не нашла – а хотела найти, потому что в 1925-1926 годах там, судя по больничным документам, происходило много интересного и скандального, и было бы неплохо узнать об этом и от гайдара.

зачем? я не знаю, зачем мне это всё, и это тот случай, когда вопросы кажутся лишними. сосед по поезду по имени владимир пять часов расспрашивал меня о смысле исторических исследований и о том, что они дадут, я отбивалась, как могла, владимир был хорошим собеседником, но некоторым людям всё-таки очень сложно понять ценность бесцельных интересов – зато очень легко поселить сомнения в других, таких, как я, и это становится особенно катастрофично, если бесцельные интересны – смысл и центр их жизни. но такова эта ноша: любишь бесцельность – люби и мучиться в сомнениях