Осколки чувств, застывшие в пыли,
Где свет теней уводит за порог.
Мы в этот мир незримо принесли
Лишь эхо строк, не выученных в срок.

Мы строим дом из воздуха и лжи,
Надеясь, что фундамент устоит.
Но время — нож, что точится в тиши,
И память нас в объятиях хранит.

Весь этот мир — театра декораций,
Где каждый жест расписан до конца.
И нет причин для горьких интонаций,
Лишь оттиск боли в складках у лица.

А истина — как выжженная степь,
Где нет оков, где голос молчалив.
Там разрывается привычек цепь,
Смывая след несбывшихся молитв.

Ты был слепцом, влюбленным в миражи,
Искал приют в туманах пустоты.
Но лишь в огне, где корчатся ножи,
Сгорают все навязанные сны.

Не жди ответа в призрачном пути,
Где каждый шаг — лишь выверенный такт.
Сумей, молю, решиться и уйти,
Расторгнув с прошлым роковой контракт.

Стряхни с плеча чужие имена,
Что давили грудь, как тяжкая броня.
Останься тем, в ком зреет тишина,
И стань огнем, что выше бытия.

Ведь частота любви звучит внутри,
За гранью слов, за гранью всех ашрам.
Ты просто есть. На это посмотри —
И всё отдай бушующим ветрам.

Лети туда, где нет оков и стен,
Где жизнь чиста, как утренняя гладь.
Ты вышел прочь из замкнутых систем,
Чтоб вечность в этом отблеске познать.

Я столько лет искал в чужих глазах
Врага, что прятал истину за дымом,
Но понял вдруг: во всех моих боях
Я сам себе всегда был пилигримом.

Я строил крепость, запирал замки,
Учился жить, не доверяя боли.
Но все мои незримые клинки
Рождались не в судьбе — в моей же воле.

В зеркальном льду, где не солжёт стекло,
Стоял мой страх с моим лицом усталым.
Он молча ждал, пока во мне светло
Не станет тем, что прежде умирало.

Мы носим небо в хрупкости груди,
Но сами превращаем звёзды в пепел.
И каждый раз, сказав себе: «Уйди»,
Теряем то, что больше жизни крепнет.

Как странно: время не стирает нас —
Оно лишь открывает наши тени.
И самый тяжкий, самый поздний час
Наступит не с концом, а с сожаленьем.

Когда поймёшь, что прожил не вполне,
Что столько чувств оставил без ответа,
То станет боль не шрамом на спине,
А тихой пустотой внутри рассвета.

И если вдруг весь мир тебя предаст,
Оставив сердце в ледяной пустыне,
Не мир тебя сломает в этот час —
Лишь голос тот, что шепчет изнутри: «Ты сгинешь...»

Но если ты сумеешь в тишине
Обнять себя со всеми неудачами,
То даже ночь, сгоревшая в огне,
Покажется зарёй, а не утратою.

И, может быть, когда придёт конец,
И время смоет все следы земные,
Мы плачем не о том, что гаснет свет —
А что себя оставили чужими.

Мы судим книги по обложке слепо,
Мечтам сулим лазурную весну,
Но всходы прорастают только с хлеба,
И по следам узнаешь глубину.

Нас манит чистый лист, как свет надежды,
Где каждый — гений, праведник и вождь,
Но помни: оступаясь неизбежно,
Мы — только зёрна, брошенные в дождь.

Не верь пустым речам на пьедестале,
Где обещанья льются через край.
Смотри на шрамы выжженной печали —
Там, на кресте поступков, скрытый рай.

Ведь то, что в сердце тихом зрело тайно,
Однажды станет выстрелом во тьму.
А всё, что было сказано случайно,
Принадлежит мгновенью и уму.

О, сколько крыльев пели о полете,
Взлетая мысленно за облака!
Но в каторжной, изнуряющей работе
Не каждый совершит свой первый шаг.

Спроси ручей, куда он путь держал бы,
Он не ответит пафосно в тиши.
Его изгибы скажут больше правды,
Чем тысячи признаний от души.

Вчерашний день — твой самый честный слепок,
Твой компас верный, твой гранитный свод.
И мир не ждёт пустых красивых сделок —
Он помнит то, что ты оставил в нём.

Не бойся прошлого — оно улика,
Но в ней запрятан самый чистый свет.
Смотри на то, что сделал ты без крика —
В поступках прошлых спрятан твой ответ.

И в час конца, под грохотом столетий,
Когда спадет последняя броня,
Нас взвесят по оставленным приметам —
По искрам прожитого нами дня.

Без автопилота

Навек уходит тот, кто отдает,
Не из избытка — из последней боли.
Где колос нищеты в слезах растет,
Там зреет жертва на сгоревшем поле.

Не тот велик, кто бросит горсть монет,
Считая сдачи ровные чеканки,
А тот, кто отдавая тихий свет,
Впотьмах сжимает рваные останки.

Святая боль — отдать не просто хлеб,
А сердце, что изранено любовью,
Когда твой дом уже затих и слеп,
Но ты пришел к чужому изголовью.

Бывает жертва тяжелее гор:
Отдать мечту, что пестовал годами,
И выйти молча в ледяной укор,
Не запятнав разлуки сединами.

Не зная славы, пышности, побед,
Без зрителей и шума от оваций,
Оставить в темноте незримый след
И ветром над землей навек остаться.

Песок часов стекает в тишину,
И плачет воск на бледные ладони,
Простив чужую тяжесть и вину,
Сгорая сам на опустевшем троне.

Израненной души последний грош
Дешевым медом рынка не измерить.
Когда один в ночи сквозь шторм идешь,
Лишь чтоб другой смог искренне поверить.

Рассыплется гранит, сгниет парча,
Все громкие слова покроет плесень,
Но жертвы тихо теплясь, как свеча,
Дороже громких гимнов и всех песен.

И в час, когда нахлынет темнота,
Лишь та цена останется святою,
Что отдана была без славы и суда
И оплачена собственной судьбою.

Мы так спешим куда-то по годам,
Не замечая, как темнеют лица,
Как детство тихо прячется в вещах,
К которым нам уже не возвратиться.

Когда-нибудь мы станем старше тех,
Кого боялись в детстве потерять,
И вдруг поймём среди обычных дней:
Нас больше некому укрыть, обнять.

А помнишь дом? Скрипучие полы,
На кухне — чай и запах тёплой каши.
Там были все, кто был тебе родным,
И ты не знал, что это было счастье.

Теперь тот дом стоит среди дворов,
В окне чужом качается гардина,
И пыль лежит на полке без следов,
Где чья-то жизнь хранилась много зим.

Мы скажем: «Надо было чаще быть…» —
И замолчим, как будто виноваты.
Но время не умеет возвратить
Туда, где нас когда-то ждали свято.

И будет день — обыкновенный, серый,
Когда весь дом затихнет до рассвета,
Ты вдруг услышишь голос у дверей —
Тот самый голос, что уже и не ответит.

И ты поймёшь: всё главное — потом:
И позвонить. Приехать. Сесть напротив.
Мы берегли для завтра каждый сон,
Не зная: завтра может не случиться.

А где-то в старом ящике стола
Лежит рисунок, выцветший от солнца:
Там детская рука тебя звала
В тот мир, где все любимые вернутся.

И если ночью станет тяжело,
Не торопись включать в квартире свет.
Побудь немного там, где так тепло,
Где нас ещё не учит слово «нет».

Пока ещё горит в окне огонь,
Пока ещё кого-то ждут домой,
Скажи ему: «Побудь ещё со мной»,
Пока не станет тишина стеной.

У меня есть друзья, есть крыши и дороги,
Есть чей-то смех, что помнит обо мне.
Но почему тогда мои тревоги
Звучат во мне, как поезд в тишине?

Я научился говорить: «Нормально»,
Когда внутри — разбитое стекло.
И улыбаться людям так буквально,
Как будто в сердце ничего не жгло.

Мне пишут: «Как ты?» — я отвечаю: «Лучше»,
И ставлю смайлик на экран.
А за окном темнеет вечер гуще,
И тень моя становится стеной.

Мне будто выдали всё то, что нужно:
И хлеб, и свет, и место за столом.
Но почему же так беззвучно, душно,
Когда я остаюсь с собой вдвоём?

Я иногда смотрю на свои руки
И думаю: что же ими я спасу?
Ведь столько в мире существует звуков —
А я внутри себя не нахожу.

И самое ужасное — я знаю:
Никто меня не бросил, не предал.
Но одиночество приходит, будто стая,
Туда, где я себя давно терял.

Я рядом с теми, кто меня зовёт родным,
И слышу смех — такой живой, знакомый.
Но почему-то даже среди них
Я чувствую себя совсем бездомным.

Мне хочется исчезнуть не из жизни —
А из того места, где я сам себе чужой.
Чтоб кто-нибудь сказал: «Побудь поближе.
Тебе не нужно быть всегда собой».

И, может быть, когда-нибудь под утро,
Когда усталость смоет этот лёд,
Я наконец пойму: я был не нужен
Лишь там, где сам себя не звал вперёд.

А если снова станет страшно тесно
В груди, где не осталось ни огня,
Пусть кто-нибудь присядет рядом честно
И скажет: «Ты не потерял себя».

Днём я выхожу — и лицо моё цело,
На голосах чужих держу равновесие стен.
Я сам себе становлюсь вместо тела
Безмолвной витриной для тысячи сцен.

Я учусь улыбаться, когда всё немеет,
И прячу под рёбрами выжженный храм.
Пока кто-то рядом смеётся и верит —
Во мне осыпается пепел по швам.

А после дверей — только тёмная бездна,
Где стены молчат, не пытаясь спасти.
И ночь надо мною смыкается тесно,
Не дав ни забыть, ни себя отпустить.

Я предал того, кто был мне так дорог,
Сам вырвал из сердца живую струну.
Себе самому я оставил лишь пепел,
Решив, что собой искуплю тишину.

Я сам разрушал то, что было мне свято,
Чтоб кто-то другой не разбился о дно.
Теперь возвращается эхом расплата —
И режет живое холодным стеклом.

Мне проще сказать, что иначе не вышло,
Чем честно признаться: я выбрал вину.
Я сделал себя для чужих глаз неслышным,
Чтоб тот, кто мне дорог, не видел войну.

И прошлое снова встаёт из забвения,
Приносит знакомые тени с собой.
И каждое «помни» звучит обвиненьем,
И каждое «поздно» становится мной.

И новые шрамы ложатся на старые,
Как копоть ложится на стены зимы.
Я стал слишком тесен для собственной памяти,
И слишком безлюден для собственной тьмы.

Я выдержал столько, что стал уже тенью,
Во мне что-то рухнуло вместе с терпеньем.
И сердце стучит, хоть давно уж устало,
Как будто оно от себя не сбежало.

Под утро молчание стынет в груди,
И слёзы приходят уже без причин.
Я долго держал этот мир на плечах —
Теперь только пепел остался в руках.

Застыл рассвет над пеплом прошлых лет,
Где каждый шаг — как выстрел в темноту.
Мы оставляем в памяти лишь след,
Сжигая в сердце чистую мечту.

Осколки слов звенят на дне души,
Где белый снег смешался с черной сажей.
Сквозь этот мрак бездонной тишины
Никто дороги верной не подскажет.

Мы — корабли, что сожжены дотла,
Плывущие сквозь вечность наобум.
Душа от боли добела сожгла
Всю память угасающих безумств.

Стучит в стекло прохладная слеза —
Последняя свидетель увяданья.
В пустые и холодные глаза
Глядит зима сквозь слезы расставанья.

И время точит камни прежних дней,
Стирая лица, имена и даты.
В колодце душ становится темней,
И каждый вечер пахнет цикутой утраты.

Мы пишем письма тем, кого уж нет,
Бросая строчки в ледяную вечность.
И получаем тусклый, блеклый свет
Как плату за земную бесконечность.

Осенний лист кружится в никуда,
Усталый ангел крылья опускает.
Уходит в небо чистая вода,
И сердце молча, медленно сгорает.

Замкнулся круг из боли и тоски,
Сплетенный из несбывшихся желаний.
Жизнь рвет нас на холодные куски
Под тихий стон несбывшихся свиданий.

И тишина — как саван на плечах,
И пустота — как зеркало без края.
Лишь уголек надежды на свечах
Сгорит дотла, бесследно умирая.

Одинокий фонарь на изломе продрогшей аллеи
Смотрит молча во тьму сквозь застывший хрустальный узор.
Мы от этой зимы с каждым часом вдвоем не умнеем,
Замыкая в груди безысходный, свинцовый укор.

Этот мир — запыленный архив одиноких скитаний,
Где листает холодная вечность пустые листы.
Мы испили до дна этот кубок пустых расставаний,
Где у края черты замерзают былые мосты.

Время — ржавый кассир, что считает мгновенья до гроба,
Продавая билеты в холодный, забытый Эдем.
И застилает глаза бесконечная белая злоба
На исписанный пеплом конец наших прошлых поэм.

За окном фонари догорают, как капли надежды,
И уходит в песок остывающий след сапога.
Мы уже никогда не вернемся в те прошлые вежды,
Где осталась лежать наша общая боль на снегах.

Каждый выдох — как выстрел в сырую, глухую подушку,
Каждый шорох впотьмах — словно поступь чужой тишины.
И дотла догорает бумажная, злая игрушка
Над обрывом холодной, безумной, безмолвной луны.

И когда тишина упадет ледяною стеной,
Затихает в груди больной, бесполезный прибой.
Мы летим в никуда над огромным, зияющим срезом,
Оставляя свой мир за невидимой, бледной чертой.

И холодный рассвет не разгонит густую тревогу,
Он лишь выставит счет за бесцельно прожитый век.
Мы несли свою боль по пустому, слепому отрогу,
Где споткнулся о камень забытый судьбой человек.

И останется тень на промерзшей, потресканной плитке —
Эпитафия тем, кто безумно и жарко любил.
Эта жизнь — лишь осколок на самой последней попытке,
Что Господь на мгновенье в холодных ладонях забыл.

Однажды мир погаснет не снаружи —
Внутри тебя закончится рассвет.
И ты поймёшь, как был кому-то нужен,
Когда ответить будет некому: «Привет».

Мы все умрём — но не от чьей-то стали,
Не от болезней, старости и бед.
А оттого, что нас не замечали,
Когда мы тихо угасали в след.

Есть люди — как непрочитанные письма,
Как тихий свет в заброшенном окне.
Они уходят — и весь мир недвижим,
Но что-то умирает в тишине.

И мать состарится. И голос станет тише.
И руки, что спасали от невзгод,
Устанут гладить волосы твои,
И дом однажды замолчит у входа.

Ты всё откладывал объятья на потом,
Не замечая, как летят года.
А после станешь возвращаться в дом,
Где не услышишь мамин голос никогда.

А время — самый ласковый убийца:
Оно не смотрит в спину, не грозит.
Оно даёт нам выспаться, влюбиться,
А после — забирает и молчит.

Оно стирает почерк на конвертах,
Черты лица, мелодии дворов.
И даже боль, казавшаяся вечной,
Теряет имена своих богов.

Мы просим у судьбы не так уж много:
Чтоб кто-то ждал. Чтоб кто-то понимал.
Чтоб, возвращаясь с дальнего порога,
Ты знал, что кто-то свет не выключал.

Но жизнь не обещает нам спасенья,
Не объясняет, отчего темно.
И самый добрый человек творенья
Порой уходит, не узнав за что.

Когда-нибудь исчезнут наши лица
Из чьих-то фотографий и речей.
Никто не вспомнит, как умели злиться,
Как мы боялись собственных ночей.

Земля не дрогнет. Солнце не ослепнет.
Рассвет пройдёт по крышам, как всегда.
И только кто-то вдруг во сне прошепчет
Забытое, родное: «Навсегда...».

И, может быть, бессмертие — не небо,
Не вечный свет за чёрною чертой.
А то, что ты однажды, будучи незримым,
Кого-то обогрел своей рукой.

Что ты не стал жестоким после боли,
Не превратил обиду в ремесло.
Что, даже умирая поневоле,
Ты в чьей-то жизни удержал тепло.

Так плачь, пока ещё глаза умеют,
Пока в груди не превратился лёд.
Пока слова любимых душу греют,
Пока тебя хоть кто-нибудь зовёт.

Не бойся быть разбитым и живущим.
Не бойся тех, кто не сумел понять.
Страшнее — стать однажды равнодушным
И разучиться плакать и прощать.

Ведь мы уйдём. И мир продолжит жить.
И ветер дней развеет пепел прочь.
Но если хоть одна душа запомнит,
Что ты помог ей в темноте светить —

То, может быть, не зря горели звёзды,
Не зря болело сердце столько лет.
Мы все уйдём. Но, Господи, как поздно
Мы понимаем: жизнь — и есть ответ.

Звенит в стакане капля ледяная,
И на часах застыл немой дозор.
Мы все идем из прошлого, не зная,
Какой над нами занесен топор.

Мы ждем тепла, сжигая дни и годы,
И верим слепо в заунывный свет,
Но за окном лишь холод непогоды,
И на вопрос — извечный лишь ответ.

Душа дрожит, как пламя на ветру,
Окутанная саваном обид.
Мы думаем, что выживем к утру,
А у виска Вселенная молчит.

Сквозь пальцы ускользают дни и сны,
И опадает пеплом маскарад.
Мы жадно ждем дыхания весны
Там, где давно застыл слепой закат.

Смотри на эти белые листы, —
На них следы от высохших чернил.
Мы растеряли чистые мечты,
И каждый то, что мог, похоронил.

А память бьет наотмашь, наугад,
По зеркалам рассыпанных зеркал.
Никто из нас не повернет назад,
И не найдет того, что так искал.

И время падает сквозь пальцы, как песок,
Смывая лица, имена и боль.
Остался самый маленький виток,
И каждый доиграл земную роль.

Послушай тишину, она звучит
Так громко, рассекая темноту.
В груди осколок памяти торчит,
Впадая вместе с нами в пустоту.

И мы летим над бездной в никуда,
Держа друг друга за дрожащий край.
И гаснет одинокая звезда,
Шепча в ночи последнее: «Прощай».

Мы почему-то верим в бесконечность,
Пока часы отсчитывают дни,
И прячем за привычностью беспечность,
Как будто вечность выдали взаймы.

Мы всё спешим — куда, не понимая,
И гоним дни, не ведая цены,
Любимых от себя отодвигая,
Как будто их объятья не нужны.

А жизнь проходит — тихо, незаметно,
Не громом, не пожаром за спиной,
А тем, что чья-то дверь уже не встретит
Тебя знакомой тёплою рукой.

И вот однажды — вечер без ответа,
На кухне стынет чай, темнеет дом.
Ты всё отдал бы за кусочек света —
За голос, что звучал в нём день за днём.

Но тишина не знает возвращенья,
Ей всё равно, как сильно ты зовёшь.
У смерти нет ни жалости, ни мщенья —
Она лишь ставит точку там, где ждёшь.

И вдруг поймёшь: богатство было рядом —
В морщинах рук, в улыбке у окна,
В том, как тебя одним тревожным взглядом
Искала в целом мире мать одна.

А мы порой бываем так жестоки
К тому, кто нас любил сильней себя:
Не замечаем дрогнувшие строки,
Не слышим: «Оставайся…» — уходя.

Мы просим у судьбы больших свершений,
Мечтая громче собственного «будь»,
И не находим в сотнях достижений
Того, что можно было бы вернуть.

Ведь время — не река, что мчится мимо,
Не поезд, что догонишь на бегу.
Оно уходит тем, кого любили,
Оставив нас на выжженном снегу.

И сколько слов умрёт внутри навеки,
Скольких объятий не случится вновь…
Мы так боимся выглядеть нелепо,
Что прячем за молчанием любовь.

А после будем помнить каждый жест,
Как свет ложился на лицо родное,
И проклинать свой самый глупый месяц,
Где «не сейчас» твердили мы ещё.

И если есть у вечности начало,
Пусть будет там не золото, не трон,
А всё, что наше сердце не сказало,
И каждый недослушанный поклон.

Чтоб тем, кого мы потеряли, встретить
Нас не за то, что мы смогли достичь,
А за простое: были мы на свете
И научились вовремя любить.

Ведь мы уйдём. И мир не остановится.
Рассвет взойдёт, имен не вспомнив наших.
И только чьё-то сердце будет биться
В пустой квартире, слушая наш сон.

И если ты ещё сейчас способен
Услышать голос близкого в тиши —
Не дай судьбе однажды стать могилой
Того, что было музыкой души.

Обними. Пока ладони греют.
Скажи. Пока слова ещё слышны.
Порой мы слишком поздно разумеем:
Любовь — не то, что ищут. А лишь то, что мы
Не уберегли, пока могли.

Не бойся тех, кто выше и сильнее,
Кто путь прошёл и не терял высот.
Сталь закаляется в огне сильнее,
А корень вглубь — когда гроза идёт.

Люби того, кого нельзя коснуться,
Чей свет далёк, как берег вдалеке.
Порой лишь те, кто больше не вернётся,
Навек живут у нас в самой душе.

Не отступай, когда темнеет небо,
Когда надежда падает во тьму.
Пускай ты не нашёл ещё свой берег,
Храни огонь, не предавай мечту.

Когда другие бросят всё у края,
Когда устанут верить и идти,
Иди вперёд, пусть пропасть ждёт, зияя,
Пока огонь горит в твоей груди.

Не жди, что мир протянет руку первым,
Не верь, что боль исчезнет с первым снегом.
Порой лишь тот, кто был разбитым в щепы,
Узнает цену собственной любви.

Ты проиграешь — жизнь не будет нежной,
Не каждый путь приводит нас к венцу.
Но тот, кто встал, когда вставать так страшно,
Уже не даст себя сломать врагу.

Пройдут года. Исчезнут наши лица,
Затихнет эхо прожитых имён.
И всё, что было, пеплом разлетится,
Как будто мир и не был потрясён.

Но если ты, сломавшись, не озлобишься,
Не станешь горе причинять другим,
То, может быть, однажды и сподобишься
Понять, как свет рождается из тьмы.

Не всякий подвиг громко прославляют,
Не всякий шрам заметен на груди.
Порой сильнее те, кто умирают,
Но вопреки всему идут к мечте.

И если тот, кого любил, уйдёт,
И если рухнет всё, во что ты верил,
Пусть боль однажды сердце обожжёт —
Ты всё же жил. И мир любить умел.

А если вдруг однажды станет поздно,
И никому не сможешь позвонить,
Вспомни, как жил под этим хмурым небом,
И сколько раз учился вновь любить.

Ведь победить — не значит мир заставить
Признать, что ты прошёл сквозь темноту.
А значит — даже всё на свете потеряв, оставить
В своей душе живую доброту.

Не страшно пасть, когда иссякли силы,
Когда судьба захлопнула врата.
Страшней — когда тебя похоронили
Ещё живым, не вынеся креста.

Мы падаем. И мир не замирает,
Не прекращает солнечный разбег.
Лишь сердце, словно свечка, догорает,
И кажется, что ты уже не человек.

Бывают дни, когда темнеет небо,
Когда и свет не в силах согревать,
Когда ты просишь у судьбы не хлеба —
Лишь сил ещё хоть раз не отступать.

И ты встаёшь. Не потому, что сильный,
Не потому, что боль смогла пройти.
А потому, что где-то в бездне пыльной
Ещё теплится искра на пути.

Никто не знает, сколько раз ты ночью
Себя по капле собирал с земли,
Как часто жизнь казалась многоточием
В том месте, где ответы не нашли.

И пусть судьба безжалостно ломала
Всё то, что ты с таким трудом сберёг,
Ты вставал, когда душа молчала,
И шёл вперёд, не помня путь-дорог.

Ведь падать — не позор и не проклятье,
Не приговор, не слабости печать.
Порой лишь в самой глубине распятья
Мы учимся по-настоящему прощать.

Не каждый шрам исчезнет без следа,
Не всякий пепел обратится в цвет.
Но даже если жизнь сожгла дотла
Всё то, чем жил ты столько долгих лет, —

Ведь сила — не в отсутствии страданий,
Не в том, чтоб никогда не знать потерь,
А в том, чтоб, выйдя из огня скитаний,
Не запереть для доброты ту дверь.

И если ты потерян, одинокий,
И некуда вернуться по следам,
Запомни: даже путь через эпохи
Начнётся с шага, что ты сделал сам.

Не жди, что боль однажды станет пылью,
Что прошлое растает без следа.
Порой мы всюду носим наши крылья,
Не замечая, что они — из льда.

Но даже лёд под солнцем отступает,
И даже ночь сдаётся перед днём.
Пока душа идти не забывает,
Мы больше, чем всё то, что переждём.

И если вдруг однажды, на рассвете,
Ты обернёшься в прошлое своё,
Увидишь: тот, кто выстоял на свете,
Спасал в себе всё то, что не убьёт.

Нам не дано назначить час рожденья,
Как не дано отсрочить смертный час.
Но между датами — вся суть творенья,
Вся жизнь, что нам доверена сейчас.

Мы приходим в мир, не ведая дороги,
Не зная, сколько предстоит пройти.
И сами расставляем у порога
Любовь и боль, что встретятся в пути.

Мы тратим дни, как будто их без края,
Как будто время можно откупить.
Живём, о самом главном забывая,
И учимся терять, чтобы ценить.

Мы откладываем нежность на потом,
Слова любви — до лучшего мгновенья.
Не замечая, как за каждым днём
Уходит жизнь без права на продленье.

Мы ссоримся с родными из-за слов,
Из гордости не делаем шагов.
А после тишина глядит сурово
Сквозь фотографии ушедших берегов.

И вот однажды — стук в ночную тишь,
Звонок, от кого немеют руки.
И ты уже не скажешь: «Позвонишь?»
Не вымолишь у времени разлуки.

И сколько б ты ни каялся потом,
Ни жёг себя виной за те обиды,
Не возвратится свет в родимый дом,
Не оживут в глазах родных улыбки.

А ведь могли обнять. Могли остаться.
Могли простить, не требуя причин.
Но мы привыкли поздно возвращаться
Туда, где нас любили без причин.

Нам кажется: ещё успеем много,
Ещё придёт тот самый светлый день.
Но жизнь не обещала нам дорогу
Без поворотов, горечи, потерь.

И всё же ты не пленник прошлых судеб,
Пока в груди стучит живое сердце.
Пока ты дышишь — выбор твой пребудет:
Открыть окно или закрыть все дверцы.

Ты можешь стать для чьей-то тьмы рассветом,
Чужую боль ладонью заслонить.
И там, где мир привык спасаться гневом,
Ты можешь, вопреки всему, простить.

Ведь смерть однажды подведёт итоги,
И смолкнет пульс, и опустеет дом.
Но будут жить оставленные строки
В сердцах, что согревал ты день за днём.

Бывают встречи, данные судьбою,
Которым срок неведом и далек.
Мы их порой скрываем за стеною,
Боясь признаться, что сберечь не смел.

Мы учимся молчать о самом главном,
Надев на боль спокойствия броню.
И называем выбор свой забавным,
Когда на самом деле — хороним мечту.

Порой уходят вовсе не от злости,
Не потому, что чувства умерли внутри.
А потому, что собственные кости
Устали быть опорой для других.

И мы бросаем в прошлое проклятья,
Чтоб правду от себя же уберечь.
Ведь проще обвинить себя в распятье,
Чем честно объяснить, зачем пресёк ту речь.

Но время не умеет быть судьёю,
Не различает правых и виновных.
Оно лишь оставляет нас с собою
Среди воспоминаний беспокойных.

И странно: жизнь, расставив всё по местам,
Вдруг возвращает то, что не сберёг.
Не для того, чтоб снова стать причастным,
А чтоб понять, где был неправ и одинок.

Бывают разговоры без названий,
В которых целый мир наш умещён.
И нет ни обещаний, ни признаний,
Но почему-то каждый в них спасён.

И ты уже не требуешь возврата,
Не просишь у судьбы иных дорог.
Ты просто рад, что где-то есть когда-то
Тот свет, который ты сберечь не смог.

Ведь не любить — не значит стать чужими,
Не помнить — не значит всё забыть.
Бывает, люди остаются дорогими,
Хоть им уже нельзя принадлежать и быть.

И, может быть, величие прощенья
Не в том, чтоб вновь друг друга обнимать,
А в том, чтоб не искать себе спасенья,
Не требуя того, что не дано понять.

Я знаю: не исправить слов напрасных,
Не возвратить потерянных минут.
И даже самый искренний из нас
Не всякий раз находит верный путь.

Но если где-то, за пределом дали,
Где наши дни сгорают без следа,
Останется хоть капля той печали,
Что не позволила забыть их навсегда, —

То, может быть, не всё ушло бесследно,
Не всё, что потеряли, умерло.
Ведь можно отпустить — и незаметно
Молиться, чтоб другому повезло.