Dulces Camenae
I
Чтобы дело было безупречно,
он и жизнь, и песнь свою разрушил,
и сказал в бреду противоречий:
золотое сердце, ты не нужно;
мудрые уста, вы иждивенцы
голоса заемного, чужого.
Для чего простому земледельцу
речь и гений, музыка и слово?
Мне бы только побродяжить в Андах,
по родным и греческим селеньям;
пусть меня укроют корибанты
от Октавиановых стремлений.
Или я... неужто не посмею?
Всё сожгу! И память, и страницы!..
...Мальчик мой, ведь победивший змея
будет славен волей и десницей...
II
В дворце темно и каждый шорох страшен.
Ещё чуть-чуть и сердце разобьётся.
Свет факелов почти дошел до башен,
проник в окно и показался солнцем.
Лазутчиков задерживает стража.
Толпа не докричавшись разойдётся.
Октавиан, чего ещё прикажешь?
Октавиан, ты заслоняешь солнце!
А, может быть, поэзия важнее
не более, чем слава государства.
Октавиан, ты не бежал сражений;
с фальшивым первенством и театральным братством
твой труд ценней моих стихосложений.
Октавиан, в последний раз мой, здравствуй!
XXIX.IV.MMXXIV💊2
Мы только ждём весомого стола,
чтобы свести лицо своё до точки.
Но глубже строк и зрения — источник,
тут оптика бы нам не помогла.
И, если я с замятого угла
смотрю на мир, не ведая ни строчки,
как мог первопроходец-полуночник,
писавший жизнь, не сжечь её до тла?
И, если не было известной связи
в его поступке, кто оставил книгу,
кто дал письмо, кто вывел нас из грязи,
кто пристрастил нас завистью великой
к чужим стихам и их многообразью?
Коверкая, пишу я, поелику.
XXIV.II.MMXXIV💊2❤1
Кто святая, а кто любовница,
мне расскажут глаза покойницы.
Если лёгкой рукой закрыты,
значит, не было в них обиды,
значит, сердце её способное,
как церковная выпечка, сдобное.
Если видно, что были тяготы, —
собирала она волчьи ягоды
и любовь ее была горькая
с Михаилами, Глебами, Борьками.
Мне такая всех больше нравится,
потому что она красавица.
А бывает, что пальцы дрогнули,
будто чёткие иероглифы
на ресницах покойной зажглись.
Это жизнь
не досеяна, не допашена,
оттого и венком уважена.
IV.IX.MMXXIII💊2❤1
Под козырьком прохладной ночи,
дай бог, не слипнутся глаза.
Кто мог подумать, что короче
мгновения не дни, не ночи,
а лишь упавшая слеза,
отца закрытые глаза.
Покойника долго любили,
ухаживали за ним,
и накрепко гвозди забили,
и в землю сырую зарыли,
пошли по делам своим.
XVII.XII.MMXXII💊2💔1
Всё повторяется опять:
река, уставшая блуждать,
в родное возвратится русло;
и с матерью ты ляжешь спать,
как в детстве, горестно и грустно
завоет ветер… Сна печать.
И снова распахнутся двери,
и в них Николочка войдет, —
ах, этот мальчик и не верил,
что чудо вновь произойдёт,
хоть Рождество… Такое время.
Отец подарки раздаёт.
А там не бабушкина кухня?
Пекутся споро пироги
и дедушка читает Кюхлю,
сбиваясь с тонущей строки.
— За здравие семейства ухнем!
Воспоминанья глубоки.
Попробовать мне дали тесто
и гости ужинать идут.
Сбежала ли моя невеста?
А что она забыла тут?
Я ухожу, меня не ждут, —
но для меня осталось место.
XII.IX.MMXXIV💊2❤1
Солнце встаёт. Собираются вещи. Уходят люди.
Засовом тяжелым запираются двери. Не плачут.
Не машут рукою. Вполоборота
не смотрят назад: уже не вернутся.
Что, время,
потери твои неужели так сладки? Забудут
о них через год. А память, кротовая память,
слепая и в старом берете, она не забудет.
Солнце встаёт. Собираются вещи. Уходят люди.
XXVIII.VII.MMXXIV💊2❤1
Мне и теперь не пригодятся
мои прогнившие полозья;
куда скользить, куда мне гнаться,
в какие сны — за млеком козьим?
Когда кувшины разбивала
и шалаши мои крушила
зима, на что мне одеяла
и гобелены в три аршина?
Я не могу, я не умею
или умею, но смогу ли
сравняться с молодостью, с нею
сходить с ума в вечернем гуле?
XVII.X.MMXXIII💊2❤1
Закрылась калитка,
качнулась ступень.
На сене улитка
и пахнет сирень.
А солнце в зените
стоит высоко.
Приветствуем, зритель,
на нашем кино.
Старик на обходе
бредёт не спеша.
В чужом огороде
не видно ежа.
Замедлилось время,
девчонка поёт.
Деревья, деревня,
клубника цветёт.
XI.II.MMXXV💊2❤1
Чем так любы хвоинки да камушки,
придорожные тропки да степи?
Я бывал здесь, в деревне у бабушки
попадался в такие же сети.
Что я понял и что не заметил?
Баю-баю жужжу, ау-аушки.
Оставайся же здесь, не потерянный,
не избитый и не затёртый,
ветру, небу, векам — поверенный,
ветру, небу, векам — подпёртый,
согибающийся от времени,
в человеческое — развёрстый.
Я уйду да подалее, нравятся
мне покинутые селения
только тем, что они как дарница —
без нужды, что они мгновение
только тянутся, только тянутся
из вагона стихотворения.
XVII.X.MMXXIII💊2❤1
Едва подёрнулась свеча,
последний образ отворяя:
сухую кладку кирпича,
заросший сад, засов сарая,
и птицы в небе пронеслись
с несвойственным,
нескромным писком, —
не высоко, но и не низко, —
от плача щеки затряслись.
О, не покинуть, не спасти!
О, вынести, забыть бы вскоре.
Не забывать. Вперёд идти
и сдерживать зубами горе.
XV.VII.MMXXIV💊2❤1
Так, обступая, ветрами колышет
сухой тростник за веру и за правду
иное время, иной прохладой дышит
и учиняет тростнику преграду.
И мы бредём в стезях недальновидных
такой же тропкою и палец подымаем
чужим ветрам уже, и дышим кривдой,
и слёзно о кончине умоляем.
XXV.XI.MMXXIII💊2❤1
Так просто, так сладко, так грубо, —
всего лишь струна сорвалась,
всего лишь обветрились губы,
в курятник лиса забралась, —
возвыситься в пухе и перьях
над тонкой, наивной чертой,
из страшного праха неверья
вернуться обратно домой
уже навсегда, чтобы что-нибудь,
как терпкое, крепко любить,
лечь набок и нежно бессонницу
вдоль лядвеями обвить...
VII.XI.MMXXII💊2❤1
А мой будущий сын, мой правнук,
мой потомок, каким он будет?
Я не спрашивал у гадалок,
не заглядывал, в ночь, на блюде
в безразличные к людям воды,
не раскладывал карты, что мне
эти домыслы и пересуды?
Я не стреляных птиц безумней,
мне не нужно столь наглой врали
на глазах моих, чтобы душу,
что там душу, часы украли,
пока я предсказания слушал.
Мне хотелось бы знать и только,
не забудут ли моё дело,
а забудут, — хоть кто-то вспомнит,
где покоится моё тело?
MMXXIII💊2❤1
Увидеть счастье, умереть,
не породнившись в этом мире, —
не поклонившись и на треть,
во три погибели, в четыре
пропасти, — с судьбой,
с молитвой, с верой, с богом, проще — с
пять раз проклятой чередой
всего, что над собой возносишь.
Как будто крепость осадил
Гец Берлихинген и, в осаду
не встав, скомандовал: найди
хоть в волосах, хоть на груди,
хоть в заднице, хоть назади
гнетущую, как прыщ, досаду.
X.V.MMXXIII💊2❤1
А если бы в мире уже никого не осталось,
то я бы заметил, как многое я ещё помню,
и что не отлична от детства блестящая старость:
такие же страхи... А далее — сон в хлороформе,
как будто бы насмерть я душу свою не затискал.
Запеть бы мне Лазаря, взбираясь повыше на гору,
и там не найти ничего, кроме гейзера виски,
какого-то золота, какого-то давнего спора…
Твоими стопами, святая ирландская бедность, —
и чем отдалённей, тем ближе чудесные боги, —
я в мире иду и ставлю прохожих в известность:
там дальше печали и нету обратной дороги!
XXV.II.MMXXV💊2❤1
ОПЫТ РЕКОНСТРУКЦИИ
О, как душа нетерпелива,
охотлива до быстрых грёз,
а ты лишь начал с перерыва
и кончил излияньем слёз.
Чего-то хочется иначе
в стихах сложить, перевернуть,
как карту, детскую задачу —
найти к стихотворенью путь.
Мы разделяем путь на время,
из спешки вычитаем бег,
а главное не ценим в реме
о том, что сложен человек.
Послушай этих самодельцев,
они расскажут, что само
себе подсказывает сердце
чем именно оно больно.
И как мгновенно к ним приходит
давно забытая строка,
когда окликнут в переходе,
обматерят, как дурака.
Чем именно живут поэты,
когда и впрямь они живут,
а не сливаются в терцеты,
как с классиком обэриут?
Достаточно бывает стона,
разбуженного ночника, —
и расцветает эустома
в бумажном лепете клочка.
Да разве могут быть секреты
в стихе, написанном с конца,
когда выходят экскременты,
как у живых, из мертвеца?
Но творчество непостоянно
и неизведанны пути,
которыми к самим пеанам
дозволено нам подойти…
Подумаешь, накормят ложью,
сольют помои из окна
и все усилия приложат
для восходящего пинка.
Они уж даты прикололи,
придали лоска именам,
а ты всё радуешься что ли
случайно найденным словам?
Не позволяй им усомниться,
что между вами есть разрыв,
но трепещи, стенай, как птица,
ты, совершающий прорыв.
XXIII.II.MMXXV💊2❤1
В тот день, когда часы остановились
и жизнь почти закончила бороться
с сомнением, ничуть не сознавая,
что девушка, постигшая загадку,
уже потеряна, ещё не спасена,
тогда я понял…
XXVI.II.MMXXV💊2
В нежном возрасте
всегда говори, что ты уже взрослый,
что тебе под двадцать
и ты только закончил строить
путь к величию, стал хорошо жить
и разорвал свои муры-амуры
с какой-нибудь хорошей девочкой,
которая тебе только мешала;
и вот стоишь, Марко Поло,
перед неизведанной Индией, —
как бы: здравствуй,
котурн, Москва,
ночлежки, забегаловки,
дурные обеды,
словом,
всё,
что ничего не значит
и только усложняет
существование.
Тогда собой можно гордиться,
и вполне по праву.
XIII.XI.MMXXII💊2
Ах, столько труда ради нескольких стружек!
Расчётов, часов бесполезной работы,
и длинная цель расписных безделушек
встречает меня похвалой идиота.
Я верю в провал, потому что достоин
хотя бы ничтожного: спеха, радения,
а значит мне благо, что стих мой нестроен,
и сломанный ритм лишь тому подтверждение.
А если мне быть не рабочим отчаянным,
а видным художником, ваятелем деятельным,
что мне от красок, бурдою сгущаемых?
Точить бы мне лясы да плевы отсеивать.
XXVII.X.MMXXIII💊2
ОДИССЕЯ
Это снова как в детстве, это снова как в младости нашей —
перелеском дорог да оврагом до школы идти;
камышовая тропь, обгорелые балки да сажа,
из соседских окон мелодично играет Сати.
Обманувший себя уж никак не собьется с пути,
а ты вспомни теперь, сколь немного на счастье ты нажил,
как душа жеребцом изнывала под телом ладьи…
Но по прошлому, друг, не сумеет плыть коммивояжер.
Небеса! Небеса! Они так же невинно-пусты,
только жжёт синева всё сильнее и хочется веко
опустить, как пускают козла по голгофе пустынь.
Опусти же глаза, позабудь, что ты был человеком.
Так кончается труд, так сжигаются жизни мосты, —
так доволен ли ты совершенно удачным побегом?
III.XI.MMXXII💊2❤1