Душа, как талая вода,
застыла у конца карниза,
нас подпирает что-то снизу
и сталкивает навсегда
в свободный план, в невольный морок, —
отчаяние, смерть, беда, —
и мелких капель лёгкий ворох,
разбрызгиваясь на опорах,
теряется на пышных кронах,
а если отодвинуть шторы —
ни мутной лужи, ни следа…
Когда из жизни непрерывной
покинуть кто-то хочет круг,
он сталкивается с обрывом,
наскакивает на испуг
и всё-таки в своем усталом
эпилептическом саду,
как ножницами по лианам, —
Храпешко, — с дорогим и малым
он порывает на ходу.
XIX.I.MMXXV💊2❤1
ДВОЙНИК
I
Значит, мы для себя горевали.
Что поделаешь, муза нема.
То ли дело машины, трамваи,
люди, люди с утра дотемна.
Это я попросил в переулке
сигарету и фиг получил.
Это я из волшебной шкатулки
в детстве дьявола освободил.
И теперь, неуклюжий и ломкий,
первый снег — на устах, наяву
разрыхляется, тает колонкой,
обращается в пепел, в золу…
II
От автострады до Москвы
и, стало быть, в чужое небо
на самокате — через рвы,
прогалины — возьми, потребуй
себе космический билет
фантасмагории вселенной,
и далее — да или нет —
гори и падай постепенно.
Ты выучил язык, ты взял
за щиколотку, мальчик грубый,
ваяющийся матерьял,
определил черты и губы
и так раскрасил бытиё
ещё не виданной палитрой,
что хочется возжечь селитрой
все буквы в имени твоём.
III
Только им предстоит переправа,
остальным на распутье идти.
Есть у смерти особое право
ускорять, замедляя, пути.
Что расскажешь об этом ребёнку,
да и надобно ли говорить
«чем полней набиваешь котомку,
тем ловчее расходится нить»?
А они набивают потуже
и судьбу свою, и слова.
Дай им, милостивый ты Боже,
хоть успеть засучить рукава.
Не поверю, раз сам не увижу,
как воткнут одному под ребро
усик бабочки — вкрутят до грыжи,
и тогда Полосатый и Рыжий
проиграют своё зиро.
XXVII.II.MMXXV💊2❤1
БОЛЬНИЦА
«Как хорошо, что некого терять
и можно плакать.»
А.А. Ахматова
«Развинчиваются мозги.»
Ж.Б. Мольер
I
…Меня засасывает время
в какую-то свою игру.
II
Почему человек умирает,
задыхаясь в больничном саду,
а за улицей ходят трамваи,
пешеходы спешат и не лают
даже псы на ночную звезду
(будто вовсе не чуют беду)?
И никто уж ему не ответит,
почему за решёткой окна
мельтешит пожилой диабетик,
ждет привета, ответа, звонка…
Человек подчиняется воле,
даже самый смертельнобольной,
и не жалко ни сил и ни боли,
бог бы с этим, и чёрное горе
забываешь, раз машут рукой,
с тихой мощью зовут за собой.
А когда проверяют палаты,
циферблаты стучат, как лопаты,
но сиделкам нужна оплата,
что им старый, глухой, слепой?
Отсидеть бы, уйти домой,
отдохнуть от больничного смрада.
И за каждой больницей ограда
между любящими и толпой.
Боже мой, человеку надо
хоть посплетничать с медсестрой…
III
Всё кому-нибудь мешаешь,
все куда-нибудь спешат;
а когда ты умираешь —
как рыбёшку потрошат,
разрезают, зашивают,
галстук вяжут, чтоб не зяб.
В катафалке с дикой помпой, —
в чёрном платьице вдова, —
перевозят втихомолку
человечие дрова.
Что прикажешь, что закажешь,
то потом и будут петь
со свидетельством бумажным,
что ты принял свою смерть.
А на кладбище, как в парке,
сосны рослые шумят.
Только выиграешь в прятки —
а они уже едят.
Отпируют неумело
поминальный этот цирк,
никому и нету дела,
что тебя зашили в цинк.
IV
Снотворного пятнадцать грамм —
и снова чувствуешь весну.
Да здравствует больничный храм,
я, может быть, сейчас усну.
Сейчас январь или февраль
и сколько дней до темноты?
В катетерах течет печаль,
вливается до немоты.
А новых дел… вершина дня —
подняться без врачебных рук.
Шурши, мышиная возня,
грызи, как просо, мой недуг.
Не станет сил, сойду с ума,
пойду без шапки на метель,
и, может, энного числа
в снегу отроют мой портфель,
найдут часы, найдут тетрадь,
всё выяснит криминалист:
зачем мне было умирать,
я шизофреник иль артист,
затем составят протокол,
запишут сколько полных лет,
где хоронить решат потом,
проставят час, закроют стол
и выключат в дежурке свет.
Кремируют — сгорит душа,
повторно осыпаясь в снег,
и, как я воздухом дышал,
теперь дышать мной будет век.
Смерть пунктуальна. В нужный день,
хотя часы мои спешат,
она отрежет мою тень,
вернёт на место конфискат,
а через месяц отпоют
меня грачи по фонарям,
гостинцы с лавок заберут
и улетят к госпиталям.
Там новый спит уже больной,
милует сыпь свою Арган,
и тяжко дышит за стеной
чёрнорешётчатый туман.
И нет ни вести, ничего,
способного пробиться к мозгу.
Комета гаснет, телескоп
показывает лишь полоску.
Ладонь, коснувшаяся лба,
уйдет к другим, решив задачу.
А ты один. Белым бела,
тебя преследует судьба —
сокровищница неудачи.
Как чистый запах простыней
чужой июль, чужое лето;
ты провалялся до обеда
с разлюбленной мечтой своей.
Вставай, иди, сбривай щетину,
щипай ворсинки на носу,
и чтобы ни слезы в глазу;
будь хоть похожим на мужчину.
Откроешь газ и чайник скоро
вскипит. И тошно неспроста.
Но ни вины, ни приговора,
ни гаденького разговора, —
прокуренная пустота.
Оставь всё: вётлы со двора,
сухих людей, чужие ветки,
в них нет ни веры, ни добра,
ни огонька, ни сигаретки.
Уйдёшь от них и что с того?
А время, как поток, недвижно.
Но нет ни капли твоего
в прочитанных тобою книжках —
плотинах, дамбах и задвижках.
Пускай всё будет как всегда:
и ты один, и одинока
та женщина в конце бинокля,
танцующая как звезда.
Запеленают, заживут,
а зуб сгниёт — поставят пломбу.
А кровь похожа на мазут.
У мальчиков бывает зуд
в паху посереди апломба.
Но чем бы ни была болезнь,
а жизнь крепка и стойка к горю.
Итак, лети, мой стон, как песнь,
ревущая по плоскогорью.
XXIII.I.MMXXV💊2