Подписание Меркосур, которое должно было состояться в субботу, перенесено как минимум на январь, пишет Politico. Пишут, что бразильский президент Лула да Силва согласился с запросом Джорджи Мелони, которая попросила больше времени, чтобы убедить итальянских фермеров, что они не пострадают от насыщения рынка дешевой птицей и говядиной.

Минус 0,5 у Мерца: все-таки не совсем оглушительный срыв.

Переговоры по российским активам продолжаются прямо сейчас.

Politico докидывает подробностей: Мерц, по данным их источников, сказал другим лидерам Евросоюза, что подписание Меркосур критически важно для экономического роста Германии — если конкретно (это добавляю от себя), для экспорта ее продукции, теряющей, или рискующей потерять, доли на рынках США и Китая, — а значит, для всей европейской экономики в целом. И открыто заявил, что от этого могут зависеть выплаты Германии в бюджет ЕС.

В New York Times профайл Мерца. Не то, чтобы какой-то рокетсайнс, но:

а) подчеркивается его «глубокая привязанность к Америке» («с начала 1980-х он сделал поездки в США своим ежегодным ритуалом, который прервала только пандемия»);
б) «близкие говорят, что он относится к работе канцлера как к бизнесу, оценивая, с кем имеет смысл вести переговоры, и стремясь заключать сделки»;
в) упоминаются «многие» бизнесмены и экономисты, которые недовольны тем, что Мерц слишком сильно уступает социал-демократам в вопросе реформ, стремясь сохранить большинство.
г) сам он говорит, что полагается на личные отношения, больше, чем на «связи со страной».

В ньюслеттере, где редакция представляет материал, как знак времени подается то, что канцлер Германии вообще согласился провести день с корреспондентом американской NYT — Ангела Меркель не делала этого ни разу. Но автор текста Джим Танкерсли отмечает при этом:

«Я привык к американским политикам, будь то Трамп или Байден, которые сознательно воздействуют на журналистов определенным президентским обаянием. У меня не возникло чувства, что Мерц хотел меня очаровать. Может быть, это разница культур, но не было ощущения, что он ведет себя, как политик. Он хотел говорить только об экономике и Украине».

Очередная — на этот раз — внутриполитическая, и даже почти внутрипартийная, проверка управленческого стиля канцлера уже через пару часов: выборы председателя правления фонда имени моего аватара Конрада Аденауэра, близкого к ХДС/ХСС Мерца. Фонд для партии — основная экспертная площадка.

Впервые в истории выборам предшествовала настоящая борьба. Кандидат канцлера — влиятельный депутат из NRW (Северный Рейн — Вестфалия) Гюнтер Крингс. Против него — бывшая министрка обороны Аннегрет Крамп-Карренбаэур.

В 2018 году именно АКК (да, даже немецким журналистам непросто дается имя этой влиятельной дамы) выиграла выборы в председатели ХДС, когда с этого поста ушла Ангела Меркель. Потом было довольно бесславный период, когда она считалась официальной преемницей Меркель, и вот теперь АКК имеет хорошие шансы нанести еще один удар по Мерцу. За ней международная известность (что важно для фонда с офисами в 80 странах мира), опыт руководства различными фондами, а еще относительная свобода рук. В отличие от Крингса, который собирается сохранить работу в Бундестаге.

При этом именно Крингса фактически открыто — письмом нынешему руководителю фонду Норберту Ламмерту — поддержал Мерц, что, вообще говоря, довольно скандально, потому что фонд-то при всей близости к партии — структура независимая. Как пишет Tagesspiegel, работу по избранию Крингса курирует генсек ХДС Карстен Линнеманн, который лично обзванивает членов правления с просьбой поддержать его кандидатуру. Помимо теплых личных отношений и политической близости, есть еще одно объяснение: авторитетный Крингс при распределении власти в этом году почти ничего не получил. В правительство не попал, против его выдвижения в Конституционный суд выступили "Зеленые". "Разочарование при таком влиянии — не то, что хочет получить Мерц".

Focus Online именует то, что уже произошло, "коммуникативной катастрофой" канцлера. АКК отступать не собирается. Стоит при этом отметить, что она, которая некогда действительно была очень близка Меркель, значительно изменила свои позиции за последние годы и сместилась вправо, хотя все равно считается более "либеральной" кандидаткой.

Все очень близко: Table.Media подсчитал, что Крингса должны поддержать от 25 до 28 из 52 членов правления фонда.

пишут, что Аннегрет Крамп-Карренбаэур — против которой был Мерц — выиграла выборы и стала главой фонда Аденауэра.

Помним, что серьезные сомнения в том, что у канцлера достаточно поддержки в собственных рядах возникли во время обсуждения пенсионного пакета, когда молодежь грозила сорвать его (и еще раньше — в истории с неизбранием Брозиус-Герсдорф в Конституционый суд).

Сделаем при этом скидку на то, что фонд — все-таки достаточно независимая структура. Которой, вероятно, не понравились попытки давления.

Но будем иметь в виду и то, что, влиятельный в партии Гюнтер Крингс, наверное, должен чувстовать себя не очень: поддержки Мерца оказалось недостаточно.

«В Бундестаге действуют правила приличия, многие из которых нигде не зафиксированы»:

(Из профайла председательницы Бундестага Юлии Клёкнер (ХДС/ХСС) в Zeit):

Юристы называют их «неписаными регулами», и большинство депутатов их строго придерживаются. Например, парламентарии не имеют права есть и пить в зале заседаний. Речи не должны сопровождаться демонстрацией характерных предметов (уже бывали случаи с зонтами и тарелками фрисби). Кепки, шлемы, униформа, а также футболки с политическими лозунгами запрещены, и этот запрет напоминает о временах Веймарской республики, когда депутаты от НСДАП приходили в парламент в униформе. Бундестаг должен быть пространством сдержанности. Все, что слишком отвлекает от обсуждения, туда не допускается. Норберт Ламмерт (председатель парламента при поздней Меркель, которого Аннегрет Крамп-Карренбауэр только что сменила на посту главы фонда Аденауэра) однажды сказал, что работа председателя — это «постоянный IQ-тест». Человек, возвышающийся над остальными депутатами в председательском кресле, каждый день немного переписывает колеблющиеся правила.

Дальше идет рассказ об июльском заседании парламента, приуроченном к тридцатой годовщине резни в Сребренице. Клёкнер заранее предупредила, что не допустит политических демонстраций, в том числе появления в зале с бело-зелеными цветками Сребреницы. Тем не менее группа депутатов СДПГ, включая Алиса Ахметовича, родители которого бежали из Боснии, попытались войти внутрь с этими бутоньерками в память о жертвах геноцида. Но самое главное, что с ней же была Сельма Йахич, пережившая преступление семилетней и приглашенная в Бундестаг в качестве почетной гостьи. Служащие зала и от нее потребовали. Она разрыдалась.

Нейтральность защищает зал заседаний от пропаганды. Но ее можно довести до той степени, когда она начинает казаться несоразмерной, почти жестокой.

В самый последний момент, когда Сельма Йахич уже почти вышла, ее остановили, попросили остаться и, «да, разумеется, вы можете оставить бутоньерку». Ахметовича, который выступал с трибуны также с цветком в петличке, Клёкнер тоже тепло поприветствовала.

Не обошлось, конечно, без депутата от АфД, которому именно в годовщину массового убийства боснийских мусульман вздумалось с трибуны заявить, что «случавшиеся в огромном масштабе во время югославских войн в маленьком мы в Германии можем наблюдать почти на каждом школьном дворе». Она прервала его и «сделала то, что председатели Бундестага делают лишь изредка: напомнила депутату о теме дебатов», а потом и о том, что в зале присутствуют жертвы геноцида.

Роберт Хабек перед своим уходом из Бундестага в конце лета публично заявил, что все, что умеет Юлия Клёкнер, — это «полемизировать, полемизировать и раскалывать». В цайтовском профайле из предыдущего поста довольно много любопытных деталей:

— о «ее почти сбивающей с ног, физически ощутимой ауре»;
— о том, как 26-летней в журнале о вине она писала об «эротичности открывания бутылки и медленного растворения вкуса во рту»;
— о том, как она возглавляла другой журнал, тоже о вине и в том же издательстве, где в штате была при этом она и еще один человек на полставки — но в официальной биографии она все равно именуют себя «главным редактором в отставке»;
— о том, что при всем том «уже как политик она долго время руководствовалась журналистскими инстинктами: прыгала с темы на тему, задевала чувствительные струны, старалась найти самое противоречивое в каждой»;
— о том, как, уже начав политическую карьеру, в статье для Cicero сама задавалась вопросом о том, как политикам «отослать журналиста вежливо, но быстро, обойдясь дежурными фразами.
— о том, что «она легко воспламеняется именно тогда, когда обстановку нужно остудить, успокоить страсти и сдержать напряжение»;
— о том, как пыталась разрушить «светофорную» коалицию, когда это еще не было трендом: в собственной федеральной земле Рейнланд-Пфальц, после своего поражения на земельных выборах. Пришла с этим к Фолькеру Виссингу из Свободной демократической партии, будущему архитектору «светофора» на федеральном уровне, и звучала, по его воспоминаниям, так, «будто других вариантов просто нет» (ничего не вышло);
— о том, что некоторые бывшие сотрудницы и сотрудники и после многих лет отзываются о ней с почтением и восхищением, а другие говорят, что она просто — «не очень хороший человек»;
— о том, как бывает решительна и непреклонна при взаимодействии с депутатами АфД;
— о том, как реагирует на скандал, возникший после того, что сравнила явно левую, но руководствующуюся профессиональными стандартами газету taz с правым порталом Nius, который систематически игнорируют принятые в немецкой журналистике нормы («Кодекс прессы»). Защищая свои слова, она скрупулезно и — с явной обидой — перечисляет претензии к taz, связанные с освещением ее личности и работы.

В том самом прощальном интервью Хабек, среди прочего, сказал, что Фридрих Мерц продвинул Юлию Клёкнер на пост председательницы Бундестага, чтобы не иметь с ней дел повседневно в правительстве. К сожалению, именно об этом — о внутрипартийной динамике внутри ХДС/ХСС — в статье Zeit почти нет. А было бы интересно: председатель/ница Бундестага — не только протокольно вторая должность в стране (после федерального президента), но и особенно важная фигура в случае, если вдруг дойдет до превращения нынешней коалиции в правительство меньшинства.

Отдохнем любимым способом. Именно про Бёлля, мне кажется, просто замечательный цикл. И видно, что автор любит его больше, чем, например, Манна (про которого писал до).

Сложная внутренняя динамика коалиции — с парламентским большинством всего в 12 голосов — диктует свои вайбы, в том числе организационные. На памятное еще заседание по пенсионному пакету депутатов правительственных ХДС/ХСС и СДПГ собирали в Берлине административным образом. Теперь христианские демократы хотят решить проблему нехватки своих в зале заседаний системно. Politico пишет, что перед уходаом на рождественскую паузу руководство разослало членам фракции письмо из трех пунктов:

1) Введение четкого периода присутствия в зале заседаний так, чтобы всегда было нужное число членов фракции. Можно переносить и нагонять позже, но выбрать всё нужно. Как я понял, похоже на float в управлении проектами. В итоге, во время пленарной недели в зале придется работать на два часа дольше.

2) Обязательная явка за 10 минут до начала обсуждения законопроекта/другого пункта повестки.

3) При этом увеличение числа вопросов, которые должны проходить через парламент без дебатов. Особенно это касается законопроектов в первом чтении, за исключением самых политически резонансных.

Кнопкодавство и аналогичные восточноевропейские практики в Германии не приживаются.

Пару дней назад Table.Media анонсировал диссертацию Мариуса Минаса из Трирского университета — о том, лидеров какого типа предпочитают видеть во главе своих партий их члены. Судя по интервью, обошлось без выдающихся открытий и, в целом, выглядит для меня слегка как заявка на политконсалтинг (или я так реагирую на термины вроде Smart Commander или Trust Beacon в научных работах), но кое-что любопытное внутри все-таки есть.

Опрос проводился среди 20 тысяч членов ХДС/ХСС, СДПГ и «Зеленых». Среди прочего, оказалось, что для «Зеленых» важнее, чем для других, наличие у партийных лидеров политического видения (остальные ценят честность, последовательность (Intergrität), умение договариваться между собой, христианские демократы также экспертность, лидерские качества и интеллект).

Между партфункционерами и избранными/занимаюшими назначаемые должности партийными политиками (Mandatsträger), с одной стороны, и рядовыми членами (базисом), с другой, разница в том, что первые больше ждут от руководителей медийной представленности, а вторые — доминирования, решительности, уверенности в себе и высокого интеллекта (Минас называет как раз этот тип руководителя Smart Commander и ассоциирует с Мерцем).

При этом члены партии склонны поддерживать «лучшие версии себя»:

Я спросил об отношении к сходству с самими собой. Часто ответ сводился к тому, что пол, образование или возраст не имеют значения. Но затем [когда дело до заполнения анкеты] опрошенные значительно чаще среднего отмечали те параметры, которые соответствовали их собственным характеристикам. Женщины, которым не все равно [я не очень понимаю, что тут имеется в виду], как правило, хотят женщину-председательниц. Молодые люди хотят кого-то молодого, старшего возраста — кого-то постарше. Люди с низким уровнем образования предпочтут руководство с низким уровнем образования, люди с высоким — наоборот.

Здесь интервьюер вспоминает о канцлерах Аденауэре, Брандте и Шмидте, которые «имели мало общего со среднестатистическими немцами», но Минас этот момент не комментирует.

И ещё одно отличие — между членами партий и их избирателями. Вторые, как правило, отдают предпочтение более умеренному политика, как Меркель или Шольц. И это лишнее свидетельство, что председатель или председательница партии не обязательно должны становиться лидером предвыборного списка.

Автор исследования при этом подтверждает, что личность кандидата играет всю более значимую роль по сравнению с его программой. Минас говорит, что лояльность к партиям постоянно снижается и при этом все чаще «запоминается последнее»: темы и личности, которые всплывают в последний момент перед выборами, оказывают решающее воздействие на голосование.

Ну, и на всякий случай, применительно к Германии мы говорим о по-настоящему массовых партиях: в ХДС/ХСС состоит около миллиона человек, в СДПГ около 360 тысяч, «зеленых» почти 170 тысяч. Это к тому, почему мнение членов играет иногда более значимую роль, чем соображения политической целесообразности, как они оцениваются со стороны.

Немного цифр об объективных трудностях черно-красной коалиции и её руководителей (тоже из Table.Media, итоговый выпуск).

«По сравнению со временами Ангелы Меркель ситуация явно изменилась. В 2021-м и 2025-м годах во фракцию ХДС/ХСС пришло по 50 новых депутатов. Это значит: из нынешних 208 депутатов почти половина вошла в парламент в пост-меркелевское время с опытом, который определило пребывание в оппозиции после 2021 года. Как результат: они настроены не на прагматизм, а на отстаивание «чистоты» ХДС/ХСС.

Немногим отличается, в свою очередь, и ситуация у социал-демократов. Тут тоже в результате двух последних выборов пришло много молодых депутатов, которые ставят во главу угла социальный вопрос или отношение к беженцам. Исходя из всего этого, те, кто внимательно изучают взаимодействие правительственных фракций, приходят к выводу: ни разу за последние двадцать лет диапазон мнений внутри черно-красной коалиции не был так широк. Говоря по-другому: культурные различия между партнерами по правительству будут становиться только мощнее. Опытный представитель ХДС из ведомства федерального канцлера резюмирует: “Мы делаем ошибки, вопросов нет. Но есть и объективные причины, которые усложняют работу в лавке”».

Двадцать лет назад, напомню на всякий случай, было сформировано первое правительство Ангелы Меркель. Чуть ниже в том же выпуске рассылки руководитель парламентской группы баварского ХСС Александр Хоффманн отмечает: не было ещё ни одного дня, когда бы коалиция с удовлетворением сказала, что не могла бы коммуницировать между собой и взаимодействовать лучше.

Это надолго?

Под конец года Verfassungsblog опубликовал (по-английски) статью польского социолога права Войцеха Зомерского «Популизм никуда не девается», в которой он на примере Польши иллюстрирует пару важных закономерностей, известных политической науке (по словам автора) ранее. А именно:

— что в странах, где авторитарные политические силы и движения однажды сумели разрушить либеральную демократию, ее восстановление на следующем этапе, по крайней мере в последние десятилетия, крайне редко оказывалось успешным в полной мере.
— что «пост-популисты» имеют с популистами, против которых они борются, куда больше, «чем сами готовы признать», а их методы после прихода к власти бывают, «если не идентичными, то опасно похожими».
— что у этого есть три главных причины: 1) необходимость взаимодействовать с авторитарным наследием, включая правила и институциональные формы, и напряженный выбор способа этого взаимодействия 2) изменения региональной и глобальной ситуации, 3) антидемократические тенденции внутри самого «продемократического» лагеря.

В Польше в 2023 году к власти пришла широкая коалиция политических сил, противостоявших консервативно-популистской партии «Право и справедливость», которая правила страной 8 предыдущих лет. Как отмечает Зомерский, «во многих сферах новое правительство отказалось от активных действиях в ожидании более благоприятных обстоятельств, чем вызвало разочарование у своих сторонников». Зато в других оно использовало сомнительные методы для зачистки от назначенцев ПиС.

По мнению Зомерского, ключевой тест правящая коалиция пройдет в 2026 году, когда возникнет возможность возобновить нормальную работу Конституционного трибунала — польского аналога Конституционного суда. В 2015 году он был фактически «захвачен» ПиС, что стало началом затяжного конфликта этой партии с Евросоюзом, в 2024-м, после прихода нынешней коалиции к власти, Сейм объявил трибунал «недееспособным». Правительство отказывается публиковать его решения, без чего они не считаются вступившими в силу, — ровно этим методом в период захвата трибунала пользовалась и ПиС. Как пишет Зомерский, в следующем году срок службы назначенцев ПиС в трибунале истечет и Сейм сможет избрать новых независимых. Вопрос в том, захочет ли он этой возможностью воспользоваться. Или же коалиция предпочтет и дальше править без конституционного контроля.

Зомерский перечисляет несколько политических заявлений: о том, что «никто, включая ЕС, не сможет заставить страну легализовать однополые браки»; о том, что «страна не собирается включаться в общеевропейскую систему распределения беженцев»; о том, что «женщины в стране слишком изнежены и придают своему комфорту избыточное значение» — и напоминает: все это слова не Виктора Орбана, а действующего премьера Польши и экс-председателя Европейского совета Дональда Туска. Он также исключил в ближайшее время либерализацию законодательства об абортах, которые фактически были запрещены «Правом и Справедливостью». Добавлю еще, что от требований репараций со стороны Германии, озвученных во времена ПиС Польша при Туске тоже не отказалась.

В 2025 году на президентских выборах в Польше (хотя страна и представляет собой парламентскую республику, президент играет в ней большую роль, чем, например, в Германии) победил кандидат от ПиС Кароль Навроцкий.

«Эмпирические данные, — пишет Зомерский — показывают, что избиратели, в конечном счете, выбирают оригинал, а не копию. Заявления [вроде тех, что позволил себе Туск] о том, что страна может выйти из Европейской конвенции о правах человека или игнорировать решения Суда ЕС — даже если за ним не стоит внутренней убежденности и они сделаны для получения краткосрочной политической выгоды, — только нормализует повестку крайне правых и усиливает впечатление, что евроскептицизм и антииммигрантские позиции были в основе своей легитимными».

———

Как вы знаете, в соцсетевых обсуждениях нынешней политической динамики популярна «теория маятника»: мол, слишком качнулось влево, а теперь вот должно качнуть вправо, чтобы вскорости нашлось равновесие. Так вот, возможно, всё не так однозначно.

Кстати, из этой статьи узнал еще, что в польском политическом дискурсе есть термин «симметристы» — так (насколько я понял, чаще иронично) именуют тех, кто претендует на независимость суждений и в любой дискуссии настаивает, что политики «все одним миром мазаны» и «все одинаковые». Игнорируя (как считают критики) контекст и нюансы. Имеется в виду, конечно польская ситуация, в рамках «симметристы» уравнивают популистов «Права и справедливости» и их противников. Но россиянам и построссиянам, думаю, должно отзываться on so many levels.

Друзья, Новый год!

Признаюсь, в этот канал я вложил довольно много времени, пожалуй, больше, чем планировал, когда оживлял его после молчания, продлившегося аж с 2017-го (где я был восемь лет?)

Пользуясь тем, что это не медиа in diesem Sinne, а все-таки личный блог, я как-то ни разу не задумался всерьез, а зачем я, собственно, веду этот канал? Приходится догонять в процессе. Пожалуй, самое главное — это желание разделить почти что завороженность немецкой политикой. В ней до сих пор сохраняется ретрофлер семидесятых. В ней есть более чем актуальная драма. В ней много поучительного для всех, кого занимают диктатуры и постдиктатуры, демократии и постдемократии. В ней, наконец, слышны вайбы программы «Итоги» девяностых, а что может быть лучше возвращения в детство? Лишь бы закончилось не так же.

Как вы заметили, этот блог становится новостным только изредка и по необходимости. Я для себя формулирую это так: Россия — страна, полная историй, а Германия — дискурсами. Дискурсы мне и интересны. Я — как и большинство из вас — наблюдатель. У меня нет ни инсайдерского, ни исследовательского знания. Я вместе с вами стараюсь нащупать писаные и неписаные правила и предпосылки, на основе которых движутся все эти процессы и которые неочевидны людям, социализированным в другой, во многом авторитарной, политической культуре.

Спасибо, что читаете! Что лайкаете. Что комментируете. Что и рефлексируете, и распространяете. Что те из вас, кто знает меня лично, что-то об этом канале лично и говорит.

В какой-то момент вас тут было аж полторы тысячи (надеюсь, последние двое отписавшихся тоже встречают НГ в теплой компании)! Я благодарен за вопросы, которые вы ставите передо мной, и особенно за моменты, когда кажется, что наше общее размышление движется дальше. Если вдруг тоже хотите сказать что-то хорошее — самое время.

Ansonsten с Новым годом и guten Rutsch! Пока продолжается агрессия против Украины, настроение трудно назвать вполне праздничным — и всё же: мира, свободы и человечности к вам и с вашей стороны.

Помните, как осенью Мерц говорил, что европейские страны поддержали Меркосур, хотя в реальности никакого согласия не было? Тогда он вполне четко уловил методологический цайтгайст — опередить фактическое. Не договариваться, а сообщить о договоренности. К черту подробности, вам не оставили выбора.

Ровно так же (с большой вероятностью) сегодня ведет себя Трамп, говоря, что с вице-президенткой Венесуэлы обо всем уже согласовано и решено.

Разница в том, что этот цайтгайст — кому надо цайтгайст. По Меркосур договоренности нет до сих пор.

🔎 Кто такие Vulkangruppe, которые взяли ответственность за блэкаут в Берлине

Ответственность за блэкаут взяла на себя Vulkangruppe — это не единая организация, а скорее «бренд» для разрозненных ячеек левых радикалов.

Немецкие спецслужбы знают это название с 2011 года. У группы нет единого лидера или штаба, это конспиративная сеть, которая общается через схожие по стилю письма.

Их главная цель — «критическая инфраструктура» (KRITIS): они годами атакуют кабельные шахты и узлы связи, считая их уязвимыми точками системы. Самая громкая акция до этого момента произошла в 2024 году, когда диверсия на ЛЭП парализовала завод Tesla в Грюнхайде.

Идеология диверсантов строится на классовой ненависти и борьбе с «ископаемой энергетикой». В письме, которое полиция считает подлинным, сказано, что целью была газовая инфраструктура, а отключение света у людей — «побочный эффект». При этом риторика показательна: авторы извинились перед «менее обеспеченными» жителями, но цинично подчеркнули, что их сочувствие к владельцам вилл на богатом юго-западе Берлина «ограничено». В их манифестах теперь звучит даже критика искусственного интеллекта как части «инфраструктуры власти».

Реакция государства беспрецедентно жесткая: в Берлине объявлен режим «крупной чрезвычайной ситуации» (Großschadenslage). Это юридический статус, который позволил городу запросить помощь у федерального центра и даже логистическую поддержку Бундесвера. Расследование ведет отдел госбезопасности (Staatsschutz), дело квалифицируют как политически мотивированный саботаж, создающий угрозу жизни людей (больницы, холод в квартирах).

Быстрых арестов ждать не стоит, хотя политики требуют наказания. Правящий бургомистр Кай Вегнер (CDU) и сенатор Ирис Шпрангер (SPD) назвали атаку «бесчеловечной» и «неприемлемой». Однако поймать исполнителей сложно: у полиции нет списка участников, а тактика «лидерлесс-сопротивления» и профессиональная работа с зажигательными устройствами почти не оставляют следов. Если виновных найдут, им грозят огромные сроки, но прямо сейчас это скорее игра в кошки-мышки со спецслужбами.

Выпадая из тяжелейшей берлинской повестки, сделаю обзор статьи из рубрики X — которую Zeit открыла в 2019 году в качестве (во многом нарушающей медийные законы) попытки делать окончательные высказывания по наиболее острым вопросам общественной дискуссии. В этом случае редактор отдела Филипп Даум разбирается с соотношением миграции и преступности — в конце я расскажу еще, почему это тот редкий случай, когда мне почти неинтересно копать глубже.

Текст начинается с цюрихского психиатра-исследователя Франка Урбаньока, автора пронзительного бестселлера «Темная сторона миграции», в котором он обобщает свой многолетний опыт работы с убийцами и насильниками выводом: люди с миграционным опытом встречаются среди них необычайно часто. И подтверждает это данными полицейской и криминальной статистики из Германии, Австрии и самой Швейцарии. Гипотеза Урбаньока: люди «из стран Северной Африки, некоторых арабских и африканских государств» воспитаны в культурах, где выше готовность решать проблемы насилием, где широко распространены соответствующие социальные роли и где отвергаются западные ценности.

Автор цайтовского текста, в свою очередь, напоминает о бестселлерах прошлого: книге «Преступность итальянских гастарбайтеров» 1967 года, в которой исследователь Эберхард Данн выдвигал гипотезу, что «адаптивные сложности, национальный характер, обычаи и темперамент южных итальянцев» могли объяснять то, почему они совершали насильственные преступления в четыре раза чаще, чем немцы. И о словах прусского депутата, который в 1907 году жаловался на то, что в индустриальных районах рейха «женщина едва ли решится выйти вечером на улицу» из-за поляков, хорватов, боснийцев и сербов, приехавших на заработки. Примерно тогда же — из-за сопоставимо тяжкой криминогенной ситуации на польских окраинах и в Баварии — расхожим стало представление, что католики более склонны к преступлениям, чем протестанты.

Сам автор полагает, что непропорционально высокая доля мигрантов среди совершивших насильственные преступления по сравнению с их долей в населении в целом объясняется (в очень грубом приближении):

— на треть демографией: «Пару лет назад в нижнесаксонском НИИ криминологии тщательно изучили, кто попадал в криминальную статистику Шлезвиг-Гольштейна: там в 2019 году около 1,5% граждан Германии подозревались в совершении преступлений, среди людей без немецкого гражданства этот показатель составил около 4,5%… Если вычленить факторы возраста и пола, то есть выделить среди иностранцев группу, в которой так же много пожилых женщин и так же мало молодых мужчин, как среди граждан Германии, то в таком случае доля подозреваемых в ней снизилась бы до менее, чем 3%».

— на треть бедностью и уровнем образования: «Датские исследователи подсчитали, что мигрантов второго поколения c ближневосточными корнями осуждали за насильственные преступления в четыре раза чаще, чем датчан того же возраста. Затем они сравнили мигрантов с датчанами из социально схожих семей, чьи родители были так же бедны, так же необразованны и так же часто хронически безработны. Это уже уменьшало разницу… Если грубо перенести датские выводы на Германию, разница между мигрантами и немцами уменьшится еще на треть».

— остальное, по версии автора, все-таки приходится на культурные особенности: здесь Филипп Даум обращается к концепции американских антропологов Ричарда Нисбетта и Дона Коэна, которые, изучая южные штаты США, ввели понятие «культуры чести». Ее предпосылка – слабые или отсутствующие институты регулирования общественной жизни, результат — необходимость «решать вопросы» самостоятельно, особенность — готовность очень многое счесть за «провокацию» и ответить на нее максимально жестко, потому что пропустить куда опаснее: сочтут за «слабака» и набросятся с утроенной силой («Молодые люди не считали себя преступниками. Они верили, что должны были сделать то, что сделали. Они ощущали, что есть некий механизм, которые принуждает их защищаться», — доктор педагогических наук Ахмет Топрак рассказывает о своем опыте взаимодействия с молодыми преступниками, в том числе мусульманами).

Продолжение🔽