К предыдущему.

Родословную классического детектива принято вести от "Убийства на улице Морг" Эдгара По. Это и в самом деле первый образчик чистого жанра, а Дюпен — первый гениальный расследователь в долгой череде умеющих шевелить серыми клеточками, не отрываясь от выращивания орхидей. Не сыщик, нет, он — плоть от плоти творца-энтузиаста романтиков, которому, в общем, всё равно, как взаимодействовать с мировой душой: посредством поэзии ли, музыки ли, театра, освободительной борьбы или, вот, игры ума и ассоциаций. Холмс тоже несёт в себе эти гены, отсюда его склонность к музыке и общий, как это называлось в викторианскую эпоху, артистизм натуры, но он ещё и профессионал-криминалист с навыками оперативной работы. Это, собственно, и делает его первым подлинным детективом-сыщиком мировой литературы, и Куприн, сказавший, что весь Конан Дойл со своим Холмсом укладывается в новеллу По, как в футляр, всё же не справедлив ни к сэру Артуру, ни к его герою.

Однако у пишущих о детективе есть ещё и красивый обычай возводить историю жанра через голову Эдгара По к Софоклу и его трагедии "Эдип-царь". Почему нет: расследование же, герой ищет убийцу и находит его... а что убийцей оказывается он сам, так правил детективного жанра по Рональду Ноксу в Афинах не знали; оно и к лучшему.

И, собственно, именно у Софокла мы впервые видим то, что можно назвать философией детектива: истина скрыта от людей, боги не говорят с ними прямо, изъясняясь туманными пророчествами и обиняками, но жестоко карают за неисполнение закона — незнание не освобождает от ответственности, да. Равновесие мирового закона нарушено, и человек должен его восстановить; Гамлет много позже очень жаловался на то, что эта обязанность досталась ему.

А сыщики классического детектива не жалуются, нет, у них работа такая. И, берясь за эту работу, они вступают в особые отношения с мирозданием, становясь исполнителями воли богов. Сыщик встаёт там, где в античности стоял царь или жрец, он оказывается в отеческой роли по отношению к общине, он — ритуальный взрослый, наделённый и властью, и мудростью.

А власть и мудрость в человеческой культуре принято ассоциировать с почтенным возрастом. Мавры "Песни о Роланде" уважительно говорят о своём противнике Карле, что ему "за двести лет", голова и борода его белы, как боярышник в мае... то, что историческому королю, ещё не императору, Карлу на тот момент едва тридцать, никого не волнует. Владыка, значит, старец.

Поэтому два балбеса, отставной военный врач и студент-недоучка, которым и тридцати нет ко времени знакомства, — Холмсу по общему согласию исследователей то ли двадцать шесть, то ли прямо на днях исполнилось двадцать семь, Ватсон на годок-другой постарше — в кино, как правило, состаривались. Холмс в традиционном представлении не может быть несолидным, он эксцентричен, да, но это взрослая эксцентричность, почти жреческая. Мы пришли к нему за исправлением мира, он должен прогнать бабайку, конечно, он папа.

А потом — бац, и романтиками же, открывшими для культуры ценность детства, заложенное взрывное устройство детонирует: взрослый перестаёт быть бесспорным авторитетом. Цивилизация начинает заискивать перед юностью и незрелостью: ах, они лучше нас, ах, они иной природы, ах, нам бы у них поучиться и т.д. И мистер Холмс стремительно молодеет, превращается запросто в Шерлока, у него обнаруживается насыщенная событиями юность, годы учения, далее везде, и вообще он начинает подозрительно напоминать Питера Пэна. Никто не хочет взрослеть, а Шерлоку можно, он же, здесь необходим курсив, не такой, как все.

Мы сидим на высоком берегу, наблюдая эти приливы и отливы, и тихо думаем о том, что Шерлок Холмс Дойла мог позволить себе бросить университет и месяцами валяться на диване лишь потому, что был младшим сыном состоятельной семьи, а старшего при нём исполнял Майкрофт.

Всё это, впрочем, не отменяет того, как смертельно хорош собой молодой Джереми Бретт, и желания увидеть Холмса в "Этюде" именно таким.