Есть ли у вас основания ценить грязную кружку?

Ценности и основания для действий играют центральную роль в большинстве современных этических теорий. Кроме того, между этими концептами есть интуитивная связь, прояснение которой является одной из главных задач моральной философии. В этой небольшой заметке я рассматриваю три основные позиции по вопросу о соотношении ценностей и оснований, а также защищаю теорию подходящих установок в духе Томаса Скэнлона от возражения грязной кружки Роджера Криспа.

Редакция канала «Моральная крыса»

Уже в 1981 году в книге «Разум, истина и история» Хилари Патнэм предсказал пришествие Дэвида Чалмерса и его небольшое помешательство на гипотезе симуляции

За скриншот спасибо @chereprina

Метаэтические следствия иллюзионизма

В прошлом году состоялась моя дискуссия с Артёмом Бесединым по поводу метаэтических следствий иллюзионизма. В новом номере журнала «Омский научный вестник» эта дискуссия продолжается и выходит на новый виток. В своей статье я аргументирую в пользу того, что из нормативной проблемы у иллюзионистов есть два выхода: либо моральный фикционализм, либо слабый иллюзионизм. Артём Беседин в своей статье, как мне кажется, выбирает второй путь, пытаясь показать, что между иллюзионизмом и сентиентизмом нет принципиального противоречия. Аналогичным образом действует в своей статье и Максим Горбачёв, хотя его аргументация отличается от той, что использует Артём Петрович, и заслуживает отдельного внимания.

С момента, как я писал эту статью, у меня появилось ещё несколько мыслей насчёт иллюзионизма и его непростых отношений с моралью. В будущем я надеюсь ими поделиться, да и было бы неправильно не отреагировать на работы Артёма и Максима. Так что ждите дальнейших анонсов, и приятного прочтения.

Для цитирования: Морозов К.Е. Метаэтические следствия иллюзионизма // Омский научный вестник. Сер. Общество. История. Современность. 2026. Т. 11. № 1. С. 84–100. DOI: 10.25206/2542-0488-2026-11-1-84-100

Эффект Ноуба, очевидно, имеет отношение к феномену моральной ответственности. Сложно найти более влиятельную работу по этой теме, чем статья Питера Стросона «Свобода и обида». В ней великий английский философ, в частности, пишет о различии двух установок, которые мы можем занимать по отношению к другим людям: объективной и реактивной. Сквозь объективную установку мы зрим на других людей просто как объекты, ведущие себя определённым, иногда довольно сложным образом. Людей, с этой точки зрения, можно сравнить с погодой. Нам следует брать во внимание, как «ведёт» себя погода, когда мы принимаем решение о том, брать ли с собой зонтик. Но с погодой невозможно иметь вовлечённые межличностные отношения. Глупо обижаться на дождь за то, что он пошёл, когда мы от него этого не ожидали.

Обида, благодарность, осуждение, восхищение и прочие проявления наших межличностных отношений существуют только как реактивные установки. И моральная ответственность, считает Стросон, неразрывно связана с этими установками. Бессмысленно винить молнию за то, что её удар привёл к смерти человека. Молния — не моральный субъект, который несёт ответственность за свои решения. И также бессмысленно задаваться вопросом о том, был ли удар молнии намеренным или случайным. Намерения есть только у субъектов, а разговор о них является осмысленным только изнутри межличностной установки. Конечно, Стросон признаёт, что часто наши фактические отношения с другими представляют собой что-то вроде смеси этих двух установок, но они, тем не менее, чётко различимы и явно контрарны.

Проблема Ноуба в том, что он игнорирует это межличностное измерение наших разговоров о моральной ответственности. Он исходит из упрощённой картины моральной ответственности, в которой мы судим о намеренности чьих-либо действий из объективной установки, просто вынося некоторые безоценочные суждения о содержании их ментальных актов и поведения. В реальности, однако, наш способ говорить о намеренности чужих действий сложнее. Насколько я могу судить, говоря о том, что гендиректор, нанёсший вред окружающей среде, действовал намеренно, люди подразумевают под этим, что этот человек действительно проявил злую волю в своём преступном пренебрежении тем предвидимым вредом, который вызвали его действия. Нет нужды ставить перед собой цель нанести подобный вред, чтобы обладать такой злой волей, преступного пренебрежения вполне достаточно. В конце концов, мы естественно исходим из того, что у всякого человека есть обязательство проявлять осмотрительность в отношении последствий своих действий, и гендиректор с этим обязательством явно не справился.

На самом деле, в практиках конкретно российского уголовного права есть подходящее для этих ситуации делений намерений (умыслов) на прямые и косвенные, где косвенное намерение полностью соответствует примеру Ноуба:

Преступление признается совершенным с косвенным умыслом, если лицо осознавало общественную опасность своих действий (бездействия), предвидело возможность наступления общественно опасных последствий, не желало, но сознательно допускало эти последствия либо относилось к ним безразлично. (УК РФ, ст. 25, п. 3)

С позитивно окрашенными действиями ситуация иная, опять же, в силу межличностных соображений. Восхищение и похвалу уместно оказывать тем, кто поступает хорошо в силу своей доброй воли. Тем, кто старательно пытается сделать мир лучше, а не просто допускает его улучшение как неважный побочный продукт своей корысти. Гендиректор, принёсший пользу окружающей среде, не проявил никакой доброй воли в своём решении, а потому он не может нести за это позитивную моральную ответственность.

Иными словами, эффект Ноуба легко можно объяснить без допущения о том, что люди иррациональны, «выдумывают факты» или допускают какую-то другую явную ошибку. Они действуют так, как уместно действовать в рамках реактивной установки, в контексте, который требует применения этой установки. То, что Ноуб от них ожидал, что они будут исходить из объективной установки — проблема в большей степени самого Ноуба.

Решает ли панквалитизм нормативную проблему?

Иллюзионисты говорят, что ни у чего в мире нет феноменального сознания, и это сталкивает их с нормативной проблемой. Панпсихисты говорят, что феноменальное сознание в каком-то виде есть у всего в мире, и это тоже сталкивает их с нормативной проблемой. В прошлом году статья об этом выходила у меня в журнале «Эпистемология и философия науки». Теперь в новом номере того же журнала вышло её продолжение, в котором я отвечаю на предложенные мне возражения. В этой же работе я рассматриваю панквалитизм Сэма Коулмана как потенциальное решение обсуждаемой мною трудности и прихожу к тому, что панквалитизм может избежать инфляции морального статуса, но содержит в себе потенциал для переосмысления некоторых других наших важных моральных убеждений.

Для цитирования: Морозов К.Е. Решает ли панквалитизм нормативную проблему? // Эпистемология и философия науки. 2026. Т. 63. № 1. С. 87–103. DOI: 10.5840/eps202663110

Вышел новый «Финиковый Компот» с моей статьёй о том, какие моральные издержки несут с собой романтические отношения с человеком из другой вселенной

Осенью этого года в Институте философии РАН состоится защита моей кандидатской диссертации по теме «Безусловный базовый доход в либертарианских теориях справедливости». С полным текстом диссертации уже можно ознакомиться на сайте ИФ. Либертарианским обоснованием базового дохода я начал заниматься ещё до поступления в аспирантуру, и в процессе работы над диссертацией быстро выяснилось, что уместить все наработки по этой теме в рамках одной кандидатской не получится. Так что было решено сосредоточиться лишь на нескольких самых важных линиях аргументации, а остальное припасти для отдельных статей или, если повезёт, монографии.

Изначально я планировал это диссертационное исследование в качестве изложения собственных взглядов на распределительную справедливость. Но ещё учась в магистратуре я разочаровался в либертарианстве и отказался от этих взглядов. Исследованию это, впрочем, пошло только на пользу, потому как помогло мне занять необходимую критическую дистанцию по отношению к тем позициям и аргументам, которые в нём рассматриваются.

Несмотря на сокращения, диссертация вышла по меркам философских кандидатских довольно внушительной — около 16,5 авторских листов, 864 источника. Судя по всему, это одно из самых объёмных и всеохватывающих исследований о либертарианстве, написанных на русском языке. Несмотря на то, что не все задумки удалось реализовать, я проделанной работой всецело доволен. Надеюсь, и вы найдёте в этой диссертации для себя что-то полезное, каких бы взглядов вы ни придерживались.

Насколько минимально минимальное государство?

Согласно Роберту Нозику, морально оправданным может быть только минимальное государство, которое защищает естественные права своих граждан, но не занимается перераспределением богатства и доходов между ними. В журнале Respublica Literaria вышла моя статья, в которой предлагается аргумент в пользу того, что, вопреки допущениям Нозика, минимальное государство может осуществлять перераспределение, не выходя за пределы своих минимальных функций. Это возможно, потому что минимальное государство может использовать свой бюджет любым ненасильственным образом, если это способствует реализации его основной задачи — обеспечения общественной безопасности. Бедность и неравенство значительно повышают риски совершения насильственных преступлений. Следовательно, минимальное государство имеет право обеспечивать малоимущих социальной поддержкой, чтобы снизить риски насильственных преступлений. Этот аргумент дополнительно защищается от возражений.

Для цитирования: Морозов К.Е. Насколько минимально минимальное государство? // Respublica Literaria. 2026. Т. 7. № 2. С. 110–122. DOI: 10.47850/RL.2026.7.2.110-122

Ролз, минимакс и приоритаризм

В статье, посвящённой популярным мифам о теории справедливости Ролза, я писал, что ролзовский принцип различия часто воспринимают как приоритарный принцип. В новом номере журнала «Полития» вышла моя статья, в которой я более подробно рассказываю о том, почему это не вполне верно. Принцип различия требует максимизировать положение наименее обеспеченных членов общества, тогда как приоритаризм, подобно утилитаризму, требует максимизировать благополучие всего общества в целом, но оценивает прирост чьего-либо благополучия тем выше, чем хуже ему живётся. Обе позиции ограничивают масштабы допустимого неравенства требованием, чтобы это неравенство улучшало положение наименее обеспеченных, но ограничения, предусмотренные Ролзом, жёстче тех, которые принимают приоритаристы, такие как Дерек Парфит или Ричард Арнесон.

Для цитирования: Морозов К.Е. Ролз, минимакс и приоритаризм // Полития: Анализ. Хроника. Прогноз. 2026. № 2 (121). С. 21–37. DOI: 10.30570/2078-5089-2026-121-2-21-37

Кантианский аргумент против слюров

В своём хорошем недавнем ролике Ржавый холодец отстаивает точку зрения, согласно которой у нас есть веские моральные основания никогда не использовать в своей речи слюры, т.е. пренебрежительные слова, которыми называют представителей различных дискриминируемых групп. В своей аргументации в пользу этой точки зрения Холодец опирается на теорию речевых актов Джона Лэнгшо Остина, в соответствии с которой словами мы можем не только описывать реальность, но и менять её, например, как когда начальник говорит своему подчинённому: «Ты уволен». Всего два слова и уволенный работник оказался в совершенно новом статусе, а его жизнь круто изменилась. Слюры, как считает Холодец, также относятся к числу слов, с помощью которых мы можем преображать реальность вокруг нас и влиять на жизнь людей, к которым эти слова относятся. Используя слюры, люди способствуют реализации более ксенофобского будущего, в котором перспективы людей из дискриминируемых групп, очевидно, будут становиться хуже.

Аргумент Холодца по своему духу консеквенциалистский: у нас есть основания воздерживаться от определённых слов, потому что это способствует достижению лучшего будущего. И у этого аргумента есть уязвимое место, которое он разделяет с другими подобными консеквенциалистскими доводами. Как кажется, чтобы обосновать вывод о том, что слюры никогда не следует использовать, нам нужно предполагать, что воздержание от слюров всегда ведёт к лучшим последствиям, чем их использование. Если мы опираемся на более скромное допущение, что использование слюров, как правило, ведёт к плохим последствиям, у нас получится обосновать лишь prima facie запрет на их использование. Т.е. такой запрет, который действует в обычных обстоятельствах, но в принципе может быть перевешан какими-либо дополнительными соображениями в исключительных случаях. Проблема в том, что придумать универсальный алгоритм для оценки таких исключительных случаев невозможно, так что этот запрет, возможно, будет абьюзиться различными ксенофобами, которые в любом случае будут утверждать, что их конкретная ситуация не попадает под действие общего запрета.

Холодец, насколько я понимаю, не хочет ограничиваться prima facie запретом и поэтому пытается показать, что использование слюров всегда хуже, чем неиспользование. Но проблема этой предпосылки в том, что её очень трудно обосновать, даже если она верна. Сложно предложить такой аргумент, который бы действительно показывал, что любое использование слюров ведёт к каким-то ощутимым негативным последствиям. Как кажется, любые свидетельства о том, что слюры ухудшают чьё-то положение, в принципе поддаются более скромной интерпретации, которой недостаточно для оправдания строгого запрета на подобные слова.

Тем не менее этот запрет можно обосновать, не опираясь на спорные консеквенциалистские допущения. Для этого следует обратиться не к речевым актам Остина, а к языковым играм Витгенштейна. Существенным в языковых играх является их подчинённость интерсубъективным правилам. Если бы, например, у слова «долг» не было интерсубъективного значения и каждый просто подразумевал бы под ним что сам захочет, мы не могли бы друг друга понять и ориентироваться в социальной реальности. Однако эти интерсубъективные значения слов не существуют где-то вне языковых игр в платоновском мире идей. Они реализуются только в самих играх и поддерживаются людьми, которые принимают правила этих игр и подчиняются им. Использование слюров в своей речи — это такая же языковая игра, как и прочие. Подобно любым другим играм, она подразумевает интерсубъективное значение слова, которое нельзя изменить волевым усилием отдельных людей, в этой игре участвующих. Поэтому не проходит аргумент в духе «Я, конечно, слюры использую, но не вкладываю в них ничего оскорбительного».

У языковой игры слюров есть свои правила, которые, как и в случае любых других игр, встроены в более широкий экзистенциальный и социальный контекст. И если вы решаете использовать слюры, то вы, в сущности, соглашаетесь играть в языковую игру, правила которой формируются в ксенофобном социальном контексте. Эта схема позволяет сформулировать своего рода кантианский аргумент против использования слюров. Всякий раз, когда вы вступаете в языковую игру, вы интернализируете и поддерживаете правила, по которым эта языковая игра функционирует. Так уж вышло, что правила языковой игры слюров вплетены в социальную структуру, сформированную длительной историей ксенофобии и дискриминации. Продолжая участвовать в этой языковой игре, даже не имея никаких плохих намерений, вы интернализируете эти правила и способствуете их поддержанию. А поскольку одобрить эти правила из беспристрастной моральной перспективы никак нельзя, у нас есть моральные основания воздерживаться от участия в соответствующих играх.

Этот кантианский аргумент, конечно, не отрицает значимость последствий тех или иных языковых практик. Разумеется, в той мере, в которой использование слюров вредит конкретным людям, у нас есть и консеквенциалистские основания избегать их. Но даже в тех случаях, когда подобный вред мал, сомнителен или вовсе отсутствует, было бы неправильно участвовать в языковых практиках, правила которых пронизаны морально сомнительными предубеждениями. Словом, играйте только в хорошие языковые игры, а плохие оставьте ксенофобам.