"Спасением стало моё внезапное осознание, которое пришло лишь спустя четыре месяца побега: я могу делать то, что захочу. Не в глобальном, конечно, смысле, денег было не так много. Но в мелочах... Могу есть, сидя на столе, свесив ноги, и плевать, что это неприлично. Могу ходить куда-угодно, кроме кладбища и ближайшей лавки, например, просто шляться по городу, разглядывая витрины. Могу никому не отчитываться, где была и когда вернусь.

Помню, дождливо было, и вечер сгущался над Эннисом, делая тучи ещё чернее. Мы повздорили из-за ужина: он что-то буркнул по поводу моей стряпни. Мол, так даже бесам на подношение не подают — обидятся. А я взорвалась. Потому что готовить мясо всё ещё было проблемой. В нём порой текла кровь, капая на деревянный стол, и виднелись прожилки внутренностей. И каждый раз... Каждый раз всплывала келья. Чёрное тело на полу и собственные руки в алых брызгах. Меня трясло даже при виде сырой тушки и... Черт с ним, не могу даже писать про это сейчас. До сих пор желудок сворачивается.

В общем, послала его тогда нахрен и ушла на улицу. Сигарету зажгла, затянулась сильно, до головокружения. Стояла под навесом, слушала, как вода барабанит по жести, и вдруг что-то ударило по мозгам. Решила залезть на крышу через окно на чердаке.

А шифер-то мокрый, скользкий. Ступила на него и, хватаясь за выступы, кое-как забралась на самый верх. Юбка намокла, отяжелела, но я не запуталась — видно, проснулась та самая природная ловкость, о которой раньше и не подозревала. Сидела, вцепившись в конёк, и смотрела, как внизу расплываются огоньки города, как лес за окраиной тонет в серой пелене. Дождь хлестал по лицу, волосы облепили щёки, холод пробирался под одежду, но внутри разгоралось такое тепло, какого я не знала никогда. Хорошо на душе стало! Свобода пульсировала под кожей, и я впервые почувствовала эту утерянную жизнь внутри себя.

Влад сначала носился по улице, искал меня, а когда заметил наверху, начал крыть таким матом, что даже соседские псы затихли. Стоял упорно внизу и орал, чтобы слезала, пока шею не сломала. А я смеялась, подставляя лицо дождю. До того ведь забавно на своём родном выражался, что половину не поняла!

Он, конечно, дождался, пока я спущусь, и ещё долго ворчал, протягивая сухое полотенце, но глаза у него были другими. Не теми, когда смотрел на «бесноватую» или на обузу. В тот момент видел перед собой девчонку, которая спустя столько лет исполнила хоть какую-то свою прихоть и стала чуть свободнее. Душой."

🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟

Мариамна чувствовала, как едкое раздражение медленно уступает место усталости. Так сложно поверить? Сложно понять?

— Они просто ждут, когда можно будет избавиться от тебя.

Анна покачала головой быстро и нервно.

— Нет, они дадут искупить грехи, простят, как Отец наш прощает всех.

Девушка скривилась в ответ, и они снова замолчали. Лампочка мигала. В полумраке слышалось любое движение.

— Я не могу уйти, понимаешь? Сбежать, как ты.

— Можешь.

— Не могу.

Она дышала тихо, но слишком быстро.

Переубеждать больше не хотелось. Это было бесполезно. Почти так же, как в разговорах с матерью и сестрой. Воспитанница просто откинулась затылком на стену, уставившись в дряхлый потолок. Голова шумела, а кровь пропитывалась неприятным ощущением безысходности. Ночной ветер, гуляющий по полям Ирландии, завывал за стеной и напоминал об утерянной свободе. Или звал? Может быть, он говорил с ними на собственном языке, предлагая умчаться ввысь, выскользнуть из стен приюта, чтобы летать, касаясь верхушек деревьев или веселиться, заворачивая листву в мелкие ураганы? Чтобы слиться с бесконечной свободой и легкостью природы. Чтобы освободиться.

Не выдержав молчания, Анна тихо, почти беззвучно, начала напевать. Мотив был знакомый и вызубренный; он звучал в церкви в те редкие мгновения, когда молитвы несли умиротворение, а не страх.

— Agnus Dei qui tollis peccata mundi...

*Агнец божий, ты, грех мира на себя принявший (лат.)

🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟