Меня зовут Джаспер. Джаспер Гейнс.
Как ни странно, я живу на востоке Чикаго — города, который многие представляют как шумный и полный жизни, но реальность совсем иная. Позитивен лишь центр, а в остальном — совсем другое дело.

Если это читают люди из центра, у меня к вам один вопрос:
Внимательно слушаете? Как часто вы слышите выстрелы прямо под своим окном? Нет, не пистолет — я говорю о полуавтоматическом оружии. Пистолет на востоке — это как человек с коробкой фастфуда в центральном парке: обычное, почти незаметное явление.

Ты — тридцатилетний житель центра, и тебе никогда не приходилось слышать автоматные очереди под окнами? Я слышу их каждый день. Когда упираюсь лицом в подушку, на которой, кстати, остаются следы от сыра, бургеров и жареной картошки. Однажды моя квартира чуть не сгорела из-за моей первой попытки пожарить картошку.

Проще говоря, мой дом — огромный подарок для художника. Но только не для местных. Талантливых художников здесь нет, и никто бы даже не осмелился зайти ко мне в квартиру — воняет ужасно. Везде пустые пластиковые стаканы, тарелки, банки из-под газировки и, изредка, ящики из-под пива. Такое случается раз в году — как и вспышки моих мыслей.

Так я и живу — меня всё устраивает, более-менее.
Стоп, что? Кто это сейчас говорил? Это не я, клянусь — не может быть! Почему тогда я этого не помню? Голова, мысли — что за бред?

Я серьёзно говорю: это не я. Это был кто-то другой. Это не Джаспер Гейнс. Во мне живёт ещё один человек. Меня это душит, я словно проваливаюсь и умираю.

Утро, день, вечер — что для вас значат эти слова?
Утром «просыпается» солнце, днем оно ярче и теплее, а вечером заходит, уступая место темноте? Так думают те, кто не сталкивался с суровой реальностью жизни.

В сутках двадцать четыре часа. Многие скажут: за это время совершить много преступлений невозможно, ведь большую часть суток человек спит. Но они не учитывают тех, кто живет с психическими заболеваниями — шизофренией, депрессией, расстройствами личности, слабоумие, биполярным расстройством.

Такие люди проживают свои дни, принимая таблетки одна за другой. Как они могут отдыхать, расслабляться, мечтать о хорошем? Стоит задуматься.

Чаще под руки полиции попадают именно люди с перечисленными психическими расстройствами. Они не контролируют свои действия — не только по отношению к себе, но и к окружающим. Они бесчувственны. Они больны.

Именно из-за таких людей происходит большинство убийств, насилия, расчленений и других жестоких преступлений.

Психически больной человек утром может быть в полном адеквате: пойти на работу, вернуться домой, спокойно поужинать. Но ночью всё меняется — и полностью. Он может выйти с пистолетом, автоматом или просто с ножом, чтобы перерезать горло случайному прохожему в тёмном переулке.

Поэтому задумайтесь: стоит ли доверять первому встречному? Подумайте не дважды, а триста раз — ради безопасности. Проверяйте, проверяйте и ещё раз проверяйте. Только убедившись, что человек безопасен, можете позволить ему приблизиться.

⸻

Я не убиваю людей. Я не способен поднять грузовик. Я не умею бежать со скоростью света. Я не пью кровь ради удовольствия.
Я такой же человек, у меня есть мечта, работа, дом. В свободное время посещаю баскетбол, увлекаюсь спортом, лёгкой атлетикой.

Первое знакомство с этой сущностью произошло в детстве. Мои родители всю жизнь провели в кресле, смотря сериал «Секретные материалы». Они внушали мне о вампирах, пытались вырастить охотника на нежить, так как походы в лес были безуспешными. Я рос в этих условиях и постепенно сходил с ума.

Меня мучают головные боли, потому что я принимаю донорскую кровь в качестве профилактики. Я не умею любить. Ненавижу свою жизнь, из-за родителей, которые не интересовались моими успехами в школе и никогда не пытались помочь. Они жили несуществующим, возомнили себя охотниками на вампиров и каждый вечер приходили с пустыми руками.

⸻

Поздним вечером, когда для многих ночь — время сна, я решил обойти жителей Диллимора, спросить, как они себя чувствуют, видели ли что-то подозрительное, чтобы поймать замешанных. Так я делаю давно, не помню, с какого года работаю в управлении шерифа, но около четырёх лет — это помогает людям спокойно засыпать.

Сегодня пришёл не просто задать эти вопросы. Вокруг дома мисс Клары все спали, окна были закрыты плотными чёрными шторами. Я понял, что это мой шанс насытиться кровью пожилой дамы. Заговорил с ней около двадцати минут, всосался в шею, она скончалась. Теперь её труп, как и остальных моих «жертв», под землёй. Я наполнен, сыт по горло.

⸻

Данте Кофилд ночью обитал в Диллиморе, Монтгомери, Блюберри и в некоторых участках округа Лас-Вентурас. Ему было плевать, кто жертва: беременная, ребёнок, взрослый — без разницы. Кофилду нужна была лишь кровь, он был хладнокровен и бесчувственен — кровь была необходима.

Когда началась паника из-за маньяка в лесу Блюберри, Кофилд успешно воспользовался «прикрытием» и продолжал свою «работу». 24 марта 2021 года он прострелил себе голову, мозги разлетелись в разные стороны.

Меня зовут Джулиус Бодисон. Можно просто Джул, или как угодно, лишь бы было удобно обращаться. Каждый вечер и каждую ночь я рисую — когда есть возможность и когда что-то появляется в моей уродливой голове. Меня не стоит бояться, я никого просто так не обижу. Просто каждый человек должен понимать: есть особенные люди со своими изюминками. Я — большая изюминка. Но скоро я поставлю всех злобных людишек на место, и наш мир станет веселее, добрее, красивее. Он будет сиять в самых ярких фильтрах, без грусти, депрессии и всей той ерунды, что разрушает человека изнутри.

Я не прощаюсь, пока что это глупо — ведь я только пришёл. Но когда-нибудь вы возьмёте новостную газету в ларьке через дорогу от вашего дома и опустите взгляд на обложку. И знаете что? Там будет моё лицо — уродливое, мать его, лицо. Слышишь меня, ублюдок? Я буду везде.

⸻

Я уснул на унитазе со спущенными шортами. В руках — листок бумаги, текст на котором уже размывается от времени, но я знаю его наизусть, и он навсегда останется в моём сердце:

«Дорогая мама, я помню день твоей смерти до самых мелочей, помню день похорон. Помнишь, что я положил тебе в гроб? Фотографию, где ты стоишь рядом со мной в красном обтягивающем платье — твоя сногсшибательная фигура заставляла всех прохожих оборачиваться. Я стою в белоснежном пиджаке, белых брюках и кожаных туфлях отца. Помнишь их? Те самые, что остались после нашего любимого отца и до сих пор стоят в прихожей, такие же красивые. Улыбайся мне сверху, там у тебя огромный обзор на этот гнилой мир. Смотри на хороших людей, пропускай взгляды и лица этих проклятых мерзавцев, думающих только о себе. Я буду писать тебе ещё, обязательно. С любовью, твой малыш Бодисон.»

⸻

Я лежу на каких-то коробках — наверное, остались от предыдущих жильцов. Стоп, это не сарай. Это мотель. Почему я сразу подумал про сарай? Здесь воняет — дерьмом, мочой, наркотиками и мёртвыми людьми. Видимо, здесь жил какой-то идиот, который убивал людей на улицах, а потом сбрасывал их сюда. Или это не квартира, но запах стоит конкретный.

Мой отец сейчас в трейлере. Он скучает по мне. Он давно не видел моих глаз, моих губ, мой взгляд. Я скучаю, пап, слышишь? Услышь меня. Я плачу — долго, почти постоянно. Я задыхаюсь в собственных слезах. Мои руки выворачивает, потом ноги, всё тело — чувствую, как оно немеет, словно отключается на несколько секунд. Но скоро всё будет хорошо. Очень хорошо. Я буду рядом.

Но никто не знает настоящей правды. Мой разум — ловушка, лабиринт без выхода. Я болен. Я — шизоид, пленник собственной тьмы и голосов, что шепчут в голове. Эти мысли разрывают меня на части, заставляют сомневаться в реальности, стирают грань между светом и тенью.

Отец… он не просто скучает по мне. Я убил его. Это случилось в момент, когда разум вырвался из-под контроля, когда тьма внутри меня стала настолько плотной и холодной, что я не смог остановиться. Его кровь — моё проклятие и моё бремя. Его глаза, наполненные болью и непониманием, преследуют меня в каждом ночном кошмаре.

это архив моего старого забытого всеми творчества, мало кто знает, что я вообще когда-то занимался подобным, но да, было и есть, на протяжении нескольких дней, я думаю о том, что все-таки, хочу продолжать жить этим, хочу брать ручку, лист и писать, а потом переносить сюда в канал

Однажды, когда я вышел на улицу, я осознал, насколько мир вокруг меня прекрасен. Летний прохладный ветер окутывал мои руки, ноги, всё тело. Я почувствовал ту энергию, которую раньше не воспринимал — что-то живое и мощное. Я остановился и просто смотрел перед собой. Это была точка в пространстве, но казалась чем-то гораздо большим, чем просто случайное место. Я не могу объяснить, что это было, но чувствовал, что это ощущение свободы останется со мной навсегда — но вот оно, увы, ушло. Теперь каждый день я вижу мир через призму серости и уныния.

Город стал для меня шумным, механическим и бесконечным: маршруты общественного транспорта, трамваи, метро, скоростные поезда — всё это звучит как раздражающий и неприятный шум. Особенно тот визг, который трамвай издает, когда закрываются его двери. Люди на своих лицах несут усталость, они едут на работу с ощущением пустоты, а потом, вечером, возвращаются домой такими же. Они работают, получают хорошие деньги, живут в комфорте — что в этом не так? Ведь они не живут в страхе. Они не знают, что значит каждое утро просыпаться с чувством, будто ты можешь не дожить до ночи, молиться о том, чтобы вернуться домой живым, вспоминая каждый момент своей жизни. Постоянные воздушные тревоги, грохот ракет, плохие новости на экранах телевизоров. Загрязнённый воздух, тревога, стрессы, болезни. И вот, несмотря на это, большинство людей всё равно довольны своим положением. Почему?

Потому что они не знают другого мира. Они не видели «другой стороны медали». Я же, после всего, что пережил, вижу этот мир совершенно иначе. Я обращаю внимание на цвета неба, на скорость, с которой двигаются облака, на мельчайшие детали вокруг: прохожих, цветы, животное, которое проскочило мимо. И да, я акцентирую внимание на том, на что обычно никто не обращает, потому что для меня это стало важным. Люди, словно роботы, по утрам спешат на работу, по вечерам возвращаются домой. Они сами построили эту рутину, втиснув свою жизнь в рамки. Почему?

Потому что вместо того, чтобы поспать ещё два часа, можно встать раньше и сделать что-то полезное: подтянуться, отжаться хотя бы десять раз. А если тридцать? Это уже достижение, настоящее чудо в нашем мире. Удивительно, как мало нужно для того, чтобы изменить своё восприятие. Если бы вы встали раньше, не тратили время на лишний сон, а просто сделали зарядку или прогулялись по своему району — вы бы почувствовали, как меняется ваша жизнь. Это не требует больших затрат, только вашего желания. Вы просто перестаете быть частью этой рутины.

Ещё несколько лет назад я не мог представить, что окажусь в этой точке. Я долгое время жил в зависимости — от алкоголя, сигарет. Мне казалось, что так жить — это нормально, что это приносит какое-то удовольствие. На самом деле, я был просто подвержен бессмысленным привычкам, тратил деньги, время и энергию. А что я получал взамен? Ничего. И это было самое страшное — я даже не осознавал, что за этим стоит.

С годами я начал понимать, что нужно меняться. Не ради кого-то, не для оправдания, а для себя. Я не искал причины или оправдания — я просто захотел быть лучше. И это пришло ко мне, возможно, с возрастом, возможно, это было внутреннее осознание. Я избавился от зависимостей — это было сложно. Были моменты, когда я сильно тосковал по сигаретам. Вспоминал тот едкий вкус и подумал, что это когда-то было «стильно». Я считал, что это что-то мужское, что-то, что придает мне солидности. Но это были иллюзии. Я даже не пугался желтых пальцев. Я был слепым, но теперь я вижу.

До двадцати лет я не читал книг. Думаю, что это старое поколение, они чё-то там читали, а нам это не нужно. Это пережиток прошлого. Я был настолько глуп. Моя первая книга — «Атомные привычки». Она зацепила меня с первых страниц. Я решил поставить себе цель — читать двадцать страниц в день. В первый день я прочитал сорок. Я даже не заметил, как время пролетело. Сидел в парке, дождь начал капать на страницы, и я понял, что мне неважно, если книга намокнет. Я был на волне, я был горд собой. Читал её четыре дня подряд. Это было нечто невероятное. Чувство, когда ты впервые достигаешь чего-то, что казалось невозможным, невозможно передать словами. Я осознал, что могу быть дисциплинированным и что это принесет плоды.

Теперь я совмещаю работу и личную жизнь, катаясь на велосипеде, прыгая со скакалкой. Я наслаждаюсь простыми радостями жизни, как никогда раньше. Я избавился от вредных привычек, стал более активным и внимательным к себе. Единственное, что осталось — это любовь к сладкому. Возможно, это тоже негативная привычка. Но, знаете, мы все неидеальны. Мы — люди. И в этом наша сила.

как ты поступишь в той ситуации, когда попадёшь в ад, из которого больше не выберешься?
что скажешь себе в последний миг, если будешь знать, что сейчас умрёшь?
каким будет твой последний вздох? что решишь представить перед своими глазами, перед тем как твоё сердце перестанет качать кровь и станет холодным буквально в миг?

думаешь ли ты о том, что будет наверху?
хватит ли стульев для всех людей?
где поместятся все эти чёртовы гнилые люди, среди тех, кто всю жизнь спасал, помогал, оберегал и желал лишь хорошего другим?
представь, что там тебе придётся быть с теми, кто убивал, насиловал, воровал и делал всё самое мерзкое, что только возможно.

да, я понимаю, для этого и придумано разделение между раем и адом.
но а если рая нет?
что делать тогда?
смириться? расслабиться? отпустить всё и снова затыкать себе рот, даже уже мёртвым, в другом мире?

говорят, бог прощает. прощает всех.
а почему?
да потому что каждый раз, когда людям по-настоящему хреново, они вспоминают о нём.
вспоминают только тогда, когда плохо.
когда страшно.
когда горе.
а когда всё хорошо — кто о нём думает?

вспомни себя.
ты молишься, когда лежишь на полу, и кровь под пальцами, и всё плывёт.
ты молишься, когда умирает кто-то близкий.
но когда ты на собственной яхте, пьёшь дорогое вино и греешься на солнце, зная, что на кухне тебе готовят обед, а рядом с тобой полуголая блондинка, которой ты платишь за один день больше, чем кто-то получает за месяц — думаешь ли ты о боге?

нет.
ты даже не вспомнишь.
зачем?
ты считаешь, что сам этого всего добился.
своими руками. своими силами.
и тебе плевать на того, кто в этот момент где-то доедает вчерашний хлеб и запивает последним глотком воды.

мир несправедлив.
и люди такие же.
серые. гнилые.
живут в грязных деньгах, и даже не думают, как бы они зарабатывали, если бы честно.

меня зовут роберт уилльямс.
я живу на окраине сан-франциско, в ободранной квартире за пятьсот долларов в месяц.
соседи сверху неделю назад меня затопили. не сильно, но с тех пор что-то вечно капает мне на голову.

мои стены пропитаны не только влагой, но и страхом.
страхом завтрашнего дня.
я работаю в фастфуде через дорогу.
готовлю бургеры.
фальшиво улыбаюсь каждому, кто проезжает мимо.
такая же фальшивка, как всё вокруг.

будьте добрее и любите, ведь любовь всегда победит зло.

на улице март.
холодный, как я.
руки горят от холода и боли — той самой боли, которую я сам себе и устроил.
подарок, так сказать. на память.

снег ложился аккуратно, как будто боялся потревожить тишину.
луна светила как прожектор в пустом театре, где нет ни актёров, ни зрителей, только я — один, и больше никого.

утром сказали, что на работу идти не надо.
смешно, да?
я всю жизнь ненавидел эту дыру, где каждый день притворяешься живым.
и вот — отмена.
впервые за чёртову вечность я улыбнулся.
по-настоящему.
все тридцать два зуба — на показ, как у собаки, которую наконец-то отпустили с цепи.

я встал.
побрился.
облился ледяной водой.
посмотрел в зеркало — и впервые не захотел плевать в своё отражение.

до этого я выглядел как бомж с вокзала, только без картонной таблички.
жалкий, вонючий, никому не нужный.
но в этот раз я выглядел... будто я кто-то.
не кто-то важный.
может, просто один из.
но всё же — кто-то.

вышел на улицу, пошёл в парк, сел на лавку.
рядом проходили влюблённые пары.
они смеялись, целовались, смотрели друг другу в глаза так, будто за ними — вечность.
и я ловил себя на мысли:
это реально?
можно вот так — просто любить?
без лжи, без страха, без "а вдруг"?
и я понял — да, можно.
и более того — нужно.

если ты не любим, ты уже наполовину мёртв.
а если ты никого не любишь — ты просто ходячая оболочка.

ты был когда-нибудь в аэропорту?
не просто проходом — смотри внимательно.
слёзы. обнимания. руки, не желающие отпускать.
улыбки на грани истерики.
люди прощаются. навсегда.
или встречаются, как будто спаслись от смерти.

вокзалы — та же картина.
только дешевле, грязнее, честнее.
я могу сидеть там часами.
просто наблюдать.
как один уезжает, другой остаётся, а третий уже не вернётся.

а теперь скажи мне,
где ты в последний раз по-настоящему чувствовал?

не считай деньги.
не проверяй лайки.
не смахивай чужое тело вправо или влево на экране.
а чувствовал?

...

я чувствую.
прямо сейчас.
и это боль.
но в ней — правда.


будь любим.
люби сам.
не потому что так красиво звучит.
а потому что иначе ты растворишься.
и станешь очередным серым пятном в этом мире из грязи.

а любовь — она настоящая.
и пусть она будет последним, что ты увидишь,
перед тем как закроешь глаза навсегда.

а я боялся возвращаться, я приходил в ужас от мысли, что проснусь утром и весь день буду вынужден бездельничать, а ночью из потайных уголков снова выползут демоны, и я буду биться головой об крышку рояля, который постоянно напоминает мне о моём бессилии.

помню, я однажды отправился в британский музей почитать о способах лечения какой-то пустяковой болезни, которой я захворал — кажется, это была сенная лихорадка. мне захотелось узнать, чем я ещё болен. я прочитал о пляске святого витта и узнал, как и следовало ожидать, что болен этой болезнью. заинтересовавшись своим состоянием, я решил исследовать его основательно и стал читать в алфавитном порядке.

я прочитал про атаксию и узнал, что недавно заболел ею и что острый период наступит недели через две. брайтовой болезнью я страдал, к счастью, в лёгкой форме и, следовательно, мог ещё прожить многие годы. у меня был дифтерит с серьёзными осложнениями, а холерой я, по-видимому, болен с раннего детства. я добросовестно проработал все двадцать шесть букв алфавита и убедился, что единственная болезнь, которой у меня нет — это воспаление коленной чашечки. сначала я немного огорчился — это показалось мне незаслуженной обидой. почему у меня нет воспаления коленной чашечки? чем объяснить такую несправедливость?

но вскоре менее хищные чувства взяли верх. я подумал о том, что у меня есть все другие болезни, известные в медицине, стал менее жадным и решил обойтись без воспаления коленной чашечки.

для них паранойя даже не образ жизни, для них паранойя — высокое искусство.

сан-франциско, 1972 год, 17 июля. квартира в центре города, с которой виден свет лишь на кухне, и то поздно вечером, для многих людей это уже ночь. все жители дома знают, что там живёт миссис мэри и мистер гэнри.

мистер гэнри очень редко появляется дома, развлекаясь с другими женщинами, выпивая алкоголь и совершенно не думая о том, что дома его ждёт жена, которая безумно сильно любит его, несмотря на его поведение.

миссис мэри рыдает в салфетки, которые покупает в ларьке через дорогу, бегает за ними каждый вечер, поэтому ей начали делать скидку лишь на них — странно, правда? действительно странно, но в этом ларьке она считается постоянным покупателем. жизнь несправедлива.

миссис мэри чадвик, на протяжении десяти лет, никак не могла забеременеть. она посещала врачей каждый день, бегала от одного кабинета во второй, со второго — в третий, но врачи лишь разводили руками с удивлёнными глазами. она настолько хотела почувствовать себя счастливой, при этом в руках держать своего ребёнка, что её насильно выгоняли с помещения. она забывала сегодняшнюю дату, путалась во времени, для неё это была как будто работа, которую она ни разу не прогуливала.

уставшая, она возвращалась в квартиру, с порога её встречал милый кот, которого она подобрала с улицы, кормила его, лечила и постоянно спала с ним в обнимку, как ребёнок с мягкой игрушкой. бросала свою сумку на кровать, часами разглядывала картины, которые сама нарисовала и обвесила в своей скромной комнатке. садилась на кухне, доставала бутылку вина вместе с бокалом, слушала музыку, постепенно выпивая и мечтая о ребёнке.



сан-франциско, 1975 год, 31 декабря. помещение городской больницы. таксофон, вокруг которого лишь серые стены, плитка и потолок, который начал сыпаться не так давно. на улице огромная метель, из-за плохого ремонта холод проходит в помещение. люди ходят в куртках, некоторые — в двух, на их лицах усталость, красные щеки.

— алло, мама? это я, мэри. ты не поверишь, ты слышишь, насколько я счастлива по голосу? последний раз я была такой счастливой на выпускном, когда танцевала с гэнри. мам, ты стоишь сейчас?

— да, доченька, мои ноги как будто перестали работать, помнишь, я жаловалась на боль в них? боль ушла, но я еле передвигаю ими, но не суть, это старость. ты лучше рассказывай дальше, сижу с улыбкой на лице и даже не представляю, что у тебя произошло настолько позитивное.

— мам, ты не поверишь. у тебя будет внучок, совсем скоро ты будешь бабушкой. я сделала узи буквально час назад. будешь держать этот прекрасный клубочек счастья на руках, читать сказки, колыбельные, я же знаю, как долго ты этого ждала, собственно, как и я. я безумно счастлива, мам, мои руки сейчас дрожат, миллион позитивных эмоций.

— да что ты, правда, мэри? господи, неужели не зря я читала молитвы перед сном и клала фотографию божьей матери под подушку. звони мне почаще обычного и рассказывай, как твои дела, ну и теперь дела у твоего ребёнка и моего внука.

сан-франциско, 1973 год, 25 сентября. в операционной городского роддома на свет появляется маленький клубочек счастья — дэви чадвик.

в палату миссис мэри её лечащий врач приносит телефон, дабы миссис мэри могла позвонить своей маме и сообщить о прекрасном малыше дэви. после нескольких попыток дозвониться трубку никто не взял, были лишь слышны гудки, которые заканчивались через некоторое время. попытка, ещё одна попытка, за ней следующая попытка — бесполезно.

миссис мэри подумала, что мать уснула либо занимается какими-то делами и сейчас не может подойти к телефону, хотя стоп. помните, она говорила, чтобы миссис мэри звонила ей почаще нежели обычно? странно.

не особо хочу вас огорчать, но мистер гэнри так и не появился в роддоме, он просто напросто туда не приехал, наверное, как обычно, был занят более важными делами.



сан-франциско, 1973 год, 26 сентября, 8 утра. палата миссис чадвик.

в палату входит лечащий врач без каких-либо эмоций, его лицо было похоже на камень. в руках он держал свежую новостную газету, которая ежедневно попадает в ящик при входе в роддом.

прекрасно было видно, что он с последних сил сдерживает свои слёзы — вот вам и доказательство того, что в мире остались действительно добрые люди. он сказал — «миссис чадвик, возьмите эту газету и берегите её, пусть даже до конца своих дней, пусть это будет как память».

врач закрыл дверь и вышел, но остался за дверью, упёрся в неё головой, его слёзы медленно спускались по двери в самый низ, капая на плитку.

через две минуты издался громкий крик со слезами — это кричала миссис чадвик.

в газете была статья, в которой говорилось о том, что сгорел дом на выезде из сан-франциско. для тушения была задействована целая пожарная станция, которая находилась в пяти минутах ходьбы от дома мамы миссис чадвик. её мать сгорела заживо в пылающем огне, собственно, как и её дом. остались лишь цветы около дома, которые она поливала, ухаживала и любила, как свою дочь — мэри чадвик.



2013 год, 15 марта — день смерти мэри чадвик, причина смерти — самоубийство.

2013 год, 16 марта — день смерти гэнри чадвика, причина смерти — самоубийство.



2020 год, 2 сентября. квартира дэви чадвика.

он сидит в кресле-качалке, держа в правой руке блокнот, а в другой — гелевую ручку. он пишет очередной рассказ, который оставит на стенде при входе в помещение полицейской станции.

его коллеги с радостью будут брать и читать, причём это совершенно бесплатно. дэви это делает в своё удовольствие, это его хобби, как у многих людей — теннис, регби, хоккей, ну в общем, суть ясна.

теперь начинается новая история и в главных ролях — дэви чадвик, сержант полиции детройта.

детройт окутан мраком, страхом, безалаберностью и холоднокровьем, причём до такой степени страшной и огромной в своих масштабах, что практически каждый прохожий сможет холоднокровно убить любое животное, даже маленького беззащитного кота или собаку, которая не представляет никакой угрозы. знаете, в чём суть этого убийства? причина покажется смешной и непонятной для многих — она в том, что люди агрессивны до такой степени, что поддаются инстинктам, которые были заложены ещё во времена мамонтов и людей, живших в скалах. всё человечество обречено на финальный конец, конец наступит настолько же быстро, как и наступило начало. всё вернётся к истокам, к самому началу, как это и было раньше.

всё человечество построено на истории — долгой и для многих уже забытой.

работая полицейским в стенах станции, которая находилась тогда на западной окраине детройта, я постоянно поддавался унижению, глобальному недопониманию со стороны своих коллег. казалось бы, правда? это те люди, на которых во время смены я могу положиться, это мои напарники, нам суждено защищать не только гражданских, но и друг друга в том числе. но со мной было иначе — меня не понимали или просто не хотели понимать, для меня это останется загадкой навсегда.

единственный человек, на которого я мог положиться — психолог станции, замечательная женщина ближе к средним годам. она тоже переживала кризис среднего возраста. благодаря этому мы находили общий язык. жизнь давала ей испытания, меня давили люди. я благодарен ей, она помогла мне.

и в этой тьме, в этом безумии, я искал свет — и иногда находил его в простых словах, в маленьких поступках, в своих рассказах, которые оставлял там, на стенде, для тех, кто готов слушать.

возможно, именно истории и есть то, что спасёт нас всех.

над городом висит туча, не простая туча, а какая-то усталая машина памяти, она собирает из прохожих их недосказанные слова, старые обиды, мелкие преступления сердцем, и складывает это в тяжёлый, влажный покров, который не пропускает утреннего света, а только переводит его в тонкие, серые нити, что висят над домами, словно забытые гирлянды.

по телевизору идут одни и те же кадры, они как застрявшая пластинка, повторяют страшилки, и люди смотрят, как будто проверяют собственную нервную систему, кто-то морщит лоб, кто-то смеётся нервно, кто-то запирает дверь, но главное, что эти кадры становятся мерой, по которой люди измеряют реальность, и реальность подстраивается под меру.

я хожу по этому городу, и он кажется мне театром, где декорации старые, и актёры устали, но не уходят со сцены, они вытягиваются в длинные тени, которые переплетаются на мостовой, и в этих тенях растут неожиданные вещи — скука, злость, желание сделать что-то решительное, чтобы нарушить рутинный хоровод. иногда это желание выглядит красиво, как вспышка, но чаще — как дрожь, как трещина в оконном стекле, от которой может исходить звук.

в витринах — обещания, дети в учебниках, сертификаты, пляжи с пальмами, бокалы с блеском, всё аккуратно выставлено, словно товар для другого мира, и чем ярче упаковка, тем глубже пустота за стеклом, там, где должен быть смысл, лежит листок с инструкцией: «покупайте, чтобы не думать», и люди покупают, потому что думать — это тяжело, а покупать — просто.

ночью город меняется, он напоминает старую пластинку, у которой время от времени срабатывает трек «перемен», но вместо музыки идёт шорох, и каждое окно становится маленьким миром, в котором кто-то пытается выжить со своими страхами, или прячет радость, будто она вредна для здоровья. а я иду, и в моих руках — не нож, не молот, а клубок мыслей, я распутываю его на бегу, я пытаюсь понять, где заканчивается желание ломать, и где начинается жажда быть услышанным.

в голове появляется другая мысль, не громкая, скорее как отголосок старой песни, она говорит: «можно иначе», и я представляю город, где новости показывают не то, что ломает, а то, что собирает, где школа учит не только читать, но и слышать, где пляж — не привилегия, а общий двор, где пальма — символ, а не товар. в этом городе люди не прячут свои слабости, они рассказывают их, и слабость не пугает, она объединяет.

я прошёл мимо парка, там кто-то тихо подметал дорожку, кто-то кормили птиц, старушка смеялась, прямо как маленькое солнце, её смех был пленительным, он ломал тучу на куски, не силой, а простотой, и от каждого такого кусочка становилось легче, веер света пробивался меж домов, и в этот момент мне показалось, что сила не в разрушении, а в том, чтобы собрать разбросанные части мира, как кто собирает пазл, не спеша, с терпением.

в конце концов, выбор — это не драматический прыжок, он скорее как серия мелких жестов, чашка, сказанное вовремя слово, рука, приложенная к плечу, и эти жесты, словно нитки, стягивают тучу в узел, который можно разорвать, или распутать, и я выбираю распутывать, не потому что это легко, а потому что в распутывании есть шанс встретить другого человека, живого, уязвимого, и вместе построить мир, где туча остаётся только воспоминанием, и даже воспоминание можно сделать мягким.

Город, который не отпускает

Повесть о двух друзьях с Борщаговки

Пролог

На фото Киев, Борщаговка, линия первого и третьего скоростного трамвая — "Семьи Сосняных и Гната Юры". Кинотеатр "Лейпциг", красивый огромный "Универсам" и постоянно работающий фонтан на "Колибрисе".

2010 год, первая встреча славянских парней. Через знакомства и пару пьянок эти двое находят что-то общее между собой. Киев, Борщаговка. Спустя пару месяцев стали не разлей вода — первые гоп-стопы, ограбление местного подвального магазина. Первые приходы в ментовку, море эмоций, гора адреналина. Много чего было за пару лет их дружбы — обиды, драки, чуть ли не убийства друг друга. Было много хорошего. Этих двоих парней можно реально назвать друзьями, несмотря на прогнившие из-за криминала души обоих. Застой перед самым важным переворотом в их жизни.

Дела идут, парни имеют вес в городе Киев, несмотря на свои 19 и 20 лет. Хорошие знакомства. В очередной раз кончается бабос, слитый на алкоголь и дешёвых украинских шлюх. Как-никак, надо думать что-то новое, а не сидеть на заднице ровно — эти двое привыкли жить в достатке, которого им так не хватало в жутком детстве из-за трудных годов в СССР. Ресторан "Вишня" в Киеве был известен всем своей солидностью и приходом народа высшего сорта общественности. Никто не мог себе этого позволить среди местного контингента. Решение было очевидное — обчистить весь ресторан.

10 вечера, два "Жигуля" за рестораном, 6 человек в балаклавах и ТТ за поясом. Залетают в ресторан, чистят кассу и снимают часы с посетителей, благополучно забирая их бумажники. Погоня, перестрелка, 4 выживших парня из 6. "Жигули" в леса за городом.

Глава 1. После дыма

Прошёл месяц. Киев будто выдохнул.
На Борщаговке стояли длинные осенние вечера — дождь по стеклу, запах сырого асфальта и гул трамваев. Денис сидел у окна, курил "LM" и смотрел вниз, где во дворе подростки гоняли мяч под тусклым светом фонаря.
Саша пропал. Говорили, что он где-то на Оболони отсиживается.

Денис держался в тени. После налёта шуметь было нельзя — ментовские рейды не стихали. Нескольких уже взяли. Он шатался по старым местам — к ларьку у "Лейпцига", к "Колибрису", где когда-то сидели всей компанией. Теперь фонтан молчал, бетонная чаша стояла пустая.

Однажды вечером, возвращаясь с "Берестейки", Денис услышал знакомый свист из-за гаражей.
— Дэн, сюда.
Голос — тот самый. Саша.

Стоял, как будто не было этих месяцев тишины. Тот же прищур, та же наглая улыбка.

— Где тебя носило?
— Там же, где всех, — ответил Саша. — На дне.
— Менты ищут.
— Пусть ищут. Есть тема.

Из внутреннего кармана Саша достал смятый листок — план района.
— "Евразия" на Святошине. Через кухню каждую ночь выносят ящики с коньяком и икрой. Склад рядом. Без шума.
Денис хмыкнул.
— Опять с головой в дерьмо.
— Мы по-другому не умеем.

Глава 2. Ночь на Святошине

Холодная ночь. Трамвай звенит на развороте, мокрый асфальт блестит под фонарями.
Два силуэта идут вдоль рельс.
Замок поддался без звука.

Внутри пахло рыбой и жиром. Повариха дремала за столом.
Пара шагов — и они у склада. Ящики, бутылки, французские этикетки.

— Говорил же, тема чистая, — прошептал Саша.

В ту же секунду — фары, шаги, свист.
— Менты! — Денис рванул к окну.

Стекло, падение, холодный воздух.
Сирены. Пули.
Бегут вдоль гаражей. Трамвайная остановка, водитель отворачивается.

Денис спотыкается, падает, Саша вытягивает его за рукав.
— Бросай ящик!
— За это живу, брат!

Во дворе у "Колибриса" они замирают под бетонной стеной.
Тишина. Только дождь и редкий гул машин.

— Мы не меняемся, — сказал Денис.
— И не будем. Киев не прощает других, — усмехнулся Саша.

Глава 3. Петля

Три дня на "Нивках".
Пустая квартира, грязные шторы, запах пыли. Сигареты закончились, икра — тоже.

По телевизору — новости. "Двое подозреваемых в вооружённом нападении. Киев, Святошинский район."
Без фото, но всё ясно.

— Пересидим, потом рванём к вокзалу. — Саша всё ещё верил.
— Куда? На юг? На дно? — Денис горько усмехнулся. — Мы уже там.

Вечером он вышел за сигаретами.
Когда вернулся — дверь приоткрыта. На столе пустой ящик и листок:

«Извини, брат. Но я жить хочу».

Сирены уже выли.
Денис подошёл к окну. Внизу — свет фар, люди в форме, и Саша в своей старой олимпийке.
Он не оглянулся.

Денис сел, закурил.
— Вот и всё, — тихо сказал он. — Киев не отпускает никого.

Дверь выбили.
Крики. Свет. Холодный пол.

Эпилог

Утром на рынке шептались, что ночью взяли какого-то мужика с Борщаговки.
Говорили, что он не сопротивлялся, просто сидел и улыбался.

Город просыпался.
Трамвай звенел на "Политехе", солнце вставало над серыми панелями, и жизнь продолжалась.

Борщаговка стояла, как всегда — тихая, серая, вечная.
И фонтан на "Колибрисе" всё так же молчал.

где ты только что была

ночь, поздняя осень, тихий спальный район окутан дождевой тучей, небольшие капли медленно падают на холодный асфальт. раз в полчаса, возможно, проедет какая-то машина, или вдоль дороги пробежит бездомная собака. пахнет мокрыми листьями. в вазе стоит букет из четырёх лилий.

пятиэтажный старый дом, лофт. стоит телевизор — старая модель, одна из первых, что вообще появились в мировых продажах. он еле работает, но вечный, как часы.

ты и я, в воздухе смешался приятный аромат парфюмов. ты в шикарном чёрном платье, которое подчёркивает твою фигуру. твои светлые глаза и нежные родинки заставляют меня замирать. ты улыбаешься, а я молча таю, любуясь тобой.

я в чёрном пиджаке моего отца, пропитанном воспоминаниями из его жизни. широкие вельветовые штаны и туфли, каблук которых подбит металлической вставкой — для этого клацающего звука при ходьбе.

я глажу твои нежные руки, перебирая каждый палец, иногда целую ладони. ты смущаешься и лишь сглатываешь комок в горле от стеснения.

наверное, это любовь с первого взгляда?
я бы с удовольствием утонул в твоих глазах, лишь бы никогда больше не чувствовать того расстояния, на котором мы находимся.

дорога до вокзала. перед моими глазами слайдами прокручиваются воспоминания за эти дни, проведённые рядом с тобой: как ты ешь, как ты спишь, как шикарно выглядишь без макияжа утром. как мило ты зеваешь и готовишь яйца, намазывая хлебцы сливочным сыром и тунцом.

вокзал. вечно опаздывающие люди, их серые, недовольные лица. громкие звуки. где-то слёзы, где-то крики маленьких детей. где-то люди только что встретились, а где-то прощаются и, возможно, больше никогда не увидятся по самым разным причинам.

мы обнимаем друг друга, и я буквально чувствую каждый стук твоего сердца, будто стараюсь запомнить этот ритм навсегда.

меня разрывает изнутри от мысли, что я не знаю, когда увижу тебя снова. а вдруг вовсе не увижу? возможно, это последний раз. а возможно — только начало нашей длинной истории.

я не показываю этого. я лишь тону в твоих глазах и в твоей красоте, зная, что ты — мой маленький луч солнца, который слепит, но согревает даже в самый холодный день.

поезд. я шлю тебе воздушный поцелуй и бегу в свой вагон, попутно роняя несколько капель слёз.

поезд трогается,
и я ещё долго смотрю туда, где ты только что была.

ночь снова собирается в ладонях города. поздняя осень устала притворяться мягкой — сырость липнет к коже, холод медленно поднимается от асфальта. фонари светят рассеянно, будто смотрят сквозь нас. воздух пахнет мокрыми листьями и дождём, который вот-вот снова начнётся.

в комнате полумрак. ты открываешь окно — почти машинально, зная, что я не переношу духоты. холодный воздух сразу заполняет пространство, смешиваясь с теплом комнаты и запахом наших парфюмов. занавеска слегка вздрагивает, и мне кажется, что даже дом вздыхает свободнее.

на подоконнике — чашка с давно остывшим чаем. город за окном дышит ровно и глухо, будто старается не мешать. где-то далеко слышны редкие шаги и шум проезжающей машины.

ты рядом. в простой футболке и шортах — по-домашнему, без лишних деталей. ты выглядишь шикарно и неповторимо даже дома. твои родинки на лице притягивают взгляд, будто маленькие созвездия, которые хочется рассматривать бесконечно. из динамиков тихо льётся Radiohead — Nude. голос будто проходит сквозь стены и сразу внутрь, задевая что-то очень личное, почти болезненное.

я смотрю на тебя и понимаю, что запоминаю не образ, а состояние. как ты встаёшь, чтобы ещё раз приоткрыть окно, зная, что я не переношу духоту, даже не спрашивая — просто потому что чувствуешь. как касаешься рамы кончиками пальцев. как возвращаешься и садишься ближе, чем нужно.

я беру твою руку. медленно. перебираю пальцы, будто учу их наизусть. целую ладонь. ты смущаешься, сглатываешь, отводишь взгляд — и в этом жесте больше искренности, чем в любых признаниях.

песня сменяется. Jeff Buckley — Lover, You Should’ve Come Over. она звучит слишком точно, почти жестоко. ты улыбаешься уголком губ и наклоняешься ближе. между нами остаётся совсем немного воздуха — ровно столько, чтобы понять, что отступать уже некуда.

наш поцелуй случается тихо. без спешки. без неловкости. он такой нежный, что я боюсь пошевелиться, будто одно лишнее движение может его разрушить. я чувствую твоё дыхание, тепло твоих губ, и понимаю — это мой первый настолько нежный поцелуй. тот, который не стирается временем. тот, который я обязательно вспомню спустя годы, даже если забуду всё остальное.

ты слегка улыбаешься после, касаешься моих губ кончиками пальцев, будто проверяешь, было ли это на самом деле. я не говорю ничего. некоторые моменты не нуждаются в словах — они и так остаются внутри.

мы просто сидим рядом. в комнате с открытым окном и музыкой, которая звучит как признание. между нами всё ещё есть расстояние — небольшое, хрупкое, но настоящее. и в нём — целая жизнь, которую мы проживаем прямо сейчас, не думая о том, что будет дальше.

я тону в твоих глазах,
в твоей красоте,
и впервые понимаю,
что не хочу, чтобы этот момент кончался.
что можно замереть здесь,
в этой тишине,
и просто быть рядом,
навсегда.

апрель уходил медленно и неохотно, оставляя после себя сырые дворы, облупленные афиши и усталость, накопленную за долгую зиму. город дышал осторожно, будто не до конца веря, что холод действительно отступил. утренние трамваи звенели мягче обычного, а окна домов уже не казались такими темными — в них появилось ожидание. люди чаще останавливались, смотрели в небо, щурились, будто проверяя: можно ли уже надеяться.

и вот — май.

майские лучи теплого солнца освещают киев, лучи отбиваются об могущий и восхитительный своей красотой — днепр. люди наконец-то сняли с себя теплую одежду, которую им пришлось носить с самой осени вплоть до апреля, так как этой весной он был явно холодным для многих. пешеходный мост, вокруг играют уличные музыканты, красивые молодые влюбленные люди наслаждаются моментом, где-то вдали на берегу рыбачат мужики, томно попивая водку, рассказывая друг другу о том, как им надоела их жена и как сильно подорожали сигареты в последнее время — классика. играют в карты, бьют друг другу щелбаны — как дети, но главное, что радостные.

низко пролетают птицы — наверное к дождю. воздух становится гуще, насыщеннее, будто в нем растворили что-то теплое и живое. город на мгновение замирает, прислушиваясь к себе. солнце еще держится, но где-то за горизонтом уже собираются тучи — не злые, а спокойные, майские.

кто-то на мосту достает телефон, чтобы сохранить этот момент, кто-то просто закрывает глаза. днепр течет, как тек всегда, не спеша, зная, что все пройдет — и холод, и тревоги, и даже этот день.

а пока — можно просто быть здесь.
между солнцем и дождем.
в живом, теплом киеве.