305 лет назад начался Синодальный период в истории Русской Церкви (но не только: под управлением Синода, заседавшего в Санкт-Петербурге, была также Церковь Грузии), который продлился до революции 1917 г. Введённый манифестом Петра I под заглавием «Регламент, или Устав духовной коллегии», Синод заменил собой не только патриарха, унаследовав его титул «Святейший», но и соборы епископов, которые перестали проводиться так же до самого 1917 г.

Деяние Петра было решительным актом политической секуляризации – подчинения Церкви государственной власти, предшествовавшим секуляризации экономической, основной удар которой последовал в царствование Екатерины II. Этими актами государства, входившего в зрелую стадию абсолютизма, у Церкви отнимался характер автономного от государственной администрации христианского общества: духовенство становилось замкнутым сословием, что было обеспечено также петровской реформой церковного образования, а церковные институты, теряя независимое управление со стороны патриарха и соборов, объединялись теперь подчинённым государству департаментом. За деятельностью Синода от лица государя наблюдал обер-прокурор; синодальные члены давали присягу, согласно которой монарху принадлежало право окончательного решения всех церковных вопросов.

На длинной дистанции утрата формальной независимости Церкви не только ослабила её авторитет, но и подорвала легитимность монархии, который ранее поддерживался тем, что сама форма русского общества была церковной. Теперь начинало формироваться светское общество: сначала дворянство, затем буржуазия и разночинцы, среди которых в итоге созреет революция.

Тем не менее, Синодальный период имел также неоспоримые заслуги: была создана русская церковная наука, в стране и за её пределами трудился ряд исключительно даровитых и самоотверженных миссионеров (Герман Аляскинский, Иннокентий Камчатский, Макарий Алтайский, Николай Японский и др.), XVIII и XIX вв. дали плеяду выдающихся богословов и старцев (Паисий Величковский, Серафим Саровский, Филарет Московский, Феофан Затворник, Игнатий Брянчанинов, Амвросий Оптинский и мн. др.).

С восстановлением патриаршества в 1917 г. Синод был переучреждён: он получил название Священного (вернув титул Святейшего, т.е. главы священнослужителей, патриарху) и стал под председательством патриарха высшим органом церковного управления. Решения в Синоде принимаются общим голосованием. Согласно определению Поместного Собора 1917-1918 гг., «Священный Синод состоит из Председателя-Патриарха и двенадцати членов: Киевского митрополита как постоянного члена Синода, шести иерархов, избираемых Поместным Всероссийским Собором на три года, и пяти иерархов, вызываемых по очереди на один год». Синод уравновешивает власть патриарха в периоды между созывом архиерейских и поместных соборов, которым принадлежат наиболее широкие полномочия в принятии решений, носящих общецерковный характер.

Прошедший 17 февраля в зале ученого совета РГГУ круглый стол «Россия в Большой Евразии: риски и перспективы» стал заметным событием научной жизни столицы. Встреча исследователей из разных регионов России и зарубежья была посвящена размышлению о сегодняшнем дне и о сложившемся месте России в кругу ближайших, ближних и дальних соседей по континенту.

Участники заседания подробно и четко, без сантиментов, обрисовали текущую ситуацию и констатировали, что Россия теряет (и во многом уже потеряла) роль интегрирующего центра постсоветского пространства – и процесс этот продолжается. В Средней Азии и Закавказье сложились новые центры интеграции, находящиеся под политическим влиянием в первую очередь США и Турции. Вдоль западных границ разлом приобретает или уже приобрел тектонический характер (Молдавия, Украина, Прибалтика). Русский язык теряет свою интегрирующую и смыслообразующую роль. И хотя в ряде стран (например, в Узбекистане) сохраняется преподавание на нем (в школах – до 10 процентов, в вузах – до 20), зона русского языка и русской мысли сжимается стремительно, как шагреневая кожа.

Было отмечено, что в ходе дезинтеграции общего пространства распался советский метанарратив – а многие его части стали стройматериалом для диаметрально противоположной идеологии т.н. «деколонизации», которая, по существу, представляет собой не изучение собственного прошлого, а переписывание истории. Под знаменем «деколонизации» формируются новые скоординированные нарративы, враждебные России и представляющие ее роль в истории интеграции ближнего зарубежья как сугубо негативную и жестко колонизаторскую. Эти нарративы призваны скрыть реальные цели «Империализма 2.0», построенного на идеях «экосистем», порабощающих зависимые страны на уровне базового потребления. Вряд ли можно спорить с тем, что «большая часть мира вползает в колониализм».

Указав на эти процессы, участники круглого стола проанализировали их предысторию. Было отмечено, что пан-идеологии (пантюркизм и пан-туранизм в частности) имеют давние корни, уходящие в позапрошлый век, и для противостояния им знание истории сегодня необходимо как никогда. Ведь еще полвека назад известный отечественный историк Б.Ф. Поршнев заметил, что «историческая наука, вольно или невольно, ищет путей стать наукой о будущем». И сегодня видеть историю в целом – значит увеличить коэффициент прогнозируемости, что крайне важно в стремительно меняющемся мире.

Естественно, участники круглого стола в итоге обратились к обсуждению перспектив цивилизационных процессов в Большой Евразии. Общий вывод достаточно тревожен: времени почти не осталось. Требуется немедленно начать производство и распространение исторического нарратива, повествующего о российском взгляде на отношения с соседями. Как было отмечено, именно западные нарративы по сути своей колониальны. И противопоставить им можно по-прежнему то, что помогло нам сохраниться и реинтегрироваться после Первой мировой войны: идею социальной справедливости.

У нас остается немного времени, пока языком элиты на постсоветском пространстве остается русский, мы можем порождать смыслы. При этом важно помнить, что исторический нарратив работает не только и не столько на академическом уровне, сколько на уровне популярном, обыденном, «фолк-хистори», будучи поданным через кино, литературу, музыку, видеоигры. И здесь нужно продвигать действительно талантливых авторов, а не перепевать классические образцы.

Нас спасет либо чудо, либо активность общества — таков был финальный вывод.

На мой взгляд, сейчас происходит реализация нового стратегического сценария Запада. Это уже можно расценивать как третью волну социального цунами — по мысли архитекторов этой стратегии, принятой в 2023 году, насколько я понимаю, против Ирана. Это — новая стратегия смены режима путем массового социального действия, потому что стало понятно: смена одной лидирующей фигуры не позволяет добиться тех целей по кардинальной смене режима в Иране с уничтожением строя Исламской Республики, которая ставится на Западе.

Первая волна расшатывания была предпринята в связи с вопросом о хиджабе, гендерным вопросом. Она была адресован студентам и национальным меньшинствам, поскольку тогда погибла девушка-курдянка. Вторая волна проходила буквально на наших глазах в январе месяце 26-го года. Она была адресована беднейшим слоям населения Ирана. И мы знаем, что в итоге большинство населения Ирана вышло на улицы с поддержкой Исламской Республики. А сейчас — третья волна этого социального цунами против Ирана, которая адресована армии, силовым структурам, КСИРу (Корпусу стражей исламской революции) и тем элементам правопорядка, которые являются несущими (так же как и социальные, гендерные и национальные) столпами существующего режима. Эти события следует расценивать в рамках общего плана наступления с целью социального искажения и замены действующего режима Исламской Республики как такового.

При этом иранский режим в социальном отношении показал свою устойчивость. Мы понимаем, что тот же КСИР — это детище исламской революции 1979 года в Иране, которая смела шахский режим и выгнала из страны американцев, которые тогда в количестве более 100 тысяч человек находились и пронизывали буквально все сферы жизни иранского государства: от армии до жандармерии, кончая министерством финансов. За годы реализации исламского проекта КСИР стал не просто группой военных спецназовцев — это уже разветвленная социально-экономическая структура, которая имеет прочные позиции в иранской экономике, то есть в бизнесе в первую очередь и, конечно, в стратегических отраслях, в военно-технической сфере, и в том числе и в силовой сфере. Понятно, что в одночасье такие огромные массы населения сами по себе не теряют своей целостности, своего целеполагания и свой функционал исполняют до последнего, потому что это вопрос жизни и смерти.

Что касается перспектив возврата в монархическую традицию, которая настолько органично и настолько цивилизационно вошла в плоть Ирана за две тысячи с половиной лет: конечно, есть люди, которые думают, что возможно возвращение наследного принца. Эти люди проживают на Западе и там, собственно, и подпитывают иллюзиями тех, кто их финансирует. Но с реалиями современного Ирана уже монархическая традиция, на мой взгляд, не имеет ничего общего, который сегодня движется по пути исламской революции. Следовательно, как бы не менялось руководство, оно, будет продолжать движение. Все зависит от того, насколько все будет разрушено в итоге идущих боевых действий. И этот момент — момент самой большой неопределенности.

Высказываются разные мнения по поводу того, какое событие горбачёвской эпохи следует считать рубежным, переломным, после которого началось сползание к катастрофе. В качестве такой вехи называются и январский 1987 года пленум, и XIX партконференция, и Первый съезд союзных нардепов, и провозглашение суверенитета РСФСР, и другие события, причем некоторые из них вообще подаются как ключевые конспирологические акции мировой закулисы, вынудившей Горбачёва капитулировать перед Западом. Однако думается, что Советский Союз погубила прежде всего сама концепция его реформирования, которая была сформулирована как раз на XXVII съезде и явилась изначально ошибочной.

С момента прихода Горбачёва к власти и до XXVII съезда никаких проектных заявлений сделано не было. То есть всё, вроде, будет по Андропову — раскрытие недоиспользованного потенциала социализма с умеренным и аккуратным задействование косыгинских наработок, причем в условиях закручивания гаек: кампания за трезвость виделась естественным продолжением андроповских рейдов на улицах по выявлению прогульщиков.

Но предложенный на съезде новояз и тем более описывавшиеся им смыслы оказались неожиданными. Озвученная генсеком формула — разгосударствление партии (конечно, утрированно так говорить, но по сути речь шла именно об этом) и одновременное развитие «самоуправления трудящихся» в пространстве гласности, — формула, воспринятая на ура политически инфантильным советским обществом, вожделевшим перемен, представляла собой странный гибрид из бериевской департизации (начатой, но быстро свернутой после ареста ее инициатора), хрущёвской оттепели и, самое главное, начетнической попытки применить ленинский тезис о «живом творчестве масс», высказанный в хаосе 1917 года, к ядерно-космической эпохе середины 1980-х.

Департизация могла быть эффективной и полезной только в реалиях «девяти дней одного года», но арзамасы-16 и челябински-70, к сожалению, не делали погоды в стране и представляли собой скорее резервации, нежели лидерские площадки, задававшие образцы для подражания. Поэтому партия при всем ее несовершенстве была тем единственно возможным интегратором, который связывал в нечто цельное Байконур и кризисное нечерноземное село, героев Стругацких и персонажей Шукшина.

В реалиях высокоразвитой в научно-техническом отношении страны странным был и призыв к самоуправлению. Если под самоуправлением в принципе понимать возможность спецов самим принимать решения по широкому диапазону вопросов, то так оно и было. Ну да, «руководящая и направляющая» рулила, конечно, но мнения спецов всегда учитывала. Да и отраслевая номенклатура тоже состояла в массе своей из спецов, случайные люди из партийных назначенцев были, но они старались мимикрировать под «своих».

Наконец, что касается гласности, тот тут, видимо, просто предполагалось санкционировать «оттепель 2.0»: для власти, вроде бы, безопасно, и вместе с тем налицо какая-то видимость живого диалога верхов и низов. Но хрущёвская оттепель была продолжением борьбы за власть — со всеми вытекающими отсюда последствиями в виде преднамеренной дискредитации недавнего прошлого и тех, кто с ним ассоциировался. Но если положение Хрущёва до 1957 года было действительно шатким, то о Горбачёве такого не скажешь. В таком случае с чем тогда предполагалось бороться языком гласности? С наследием «застоя»?

Сейчас совершенно очевидно, что провозглашенный со съездовской трибуны новый курс во всех отношениях являлся дефектным. Вряд ли в обозримой перспективе получится найти ответ на вопрос, было ли это сделано по злому умыслу или, напротив, по недомыслию. Но в любом случае несомненно то, что к озвученному 40 лет назад плану неприменима любимая историками присказка «с одной стороны — но зато с другой стороны». Проект, запущенный XXVII съездом, должен оцениваться исключительно негативно.

Западный, говоря вообще, почти всегда доволен своим нравственным состоянием; почти каждый из Европейцев всегда готов, с гордостию ударяя себя по сердцу, говорить себе и другим, что совесть его вполне спокойна, что он совершенно чист перед Богом и людьми, что он одного только просит у Бога, чтобы другие люди все были на него похожи. Если же случится, что самые наружные действия его придут в противоречие с общепринятыми понятиями о нравственности: он выдумывает себе особую, оригинальную систему нравственности, вследствие которой его совесть опять успокаивается. Русский человек, напротив того, всегда живо чувствует свои недостатки, и чем выше восходит по лестнице нравственного развития, тем более требует от себя, и потому тем менее бывает доволен собою. При уклонениях от истинного пути, он не ищет обмануть себя каким-нибудь хитрым рассуждением, придавая наружный вид правильности своему внутреннему заблуждению; но, даже в самые страстные минуты увлечения, всегда готов сознать его нравственную незаконность.

Роль Суркова в качестве серого кардинала явно преувеличена. И связано это в основном с тем, что в тот момент, когда Владислав Федорович руководил внутренней политикой страны, она мало кого интересовала, потому что тогда российская элита в основном интересовалась экономическими проблемами: выходом из экономического кризиса, подъемом нефтяных цен и так далее. Сурков был человеком, который занимался российским обществом. У этого были и свои минусы, и свои плюсы.

Если ты, например, был какой-нибудь талантливый человек, который где-то в Хабаровске что-то яркое написал, то можно было бы быть уверенным, что Владислав Юрьевич Сурков заметит, пригласит и позовет. Это был такой взгляд большого брата от общества и внимательный взгляд на него. Конечно, эта связь была двухсторонней, это была и зависимость от общества и, в том числе, зависимость от либеральных элит, с которыми у Суркова было наибольшее взаимодействие. Он все время ощущал, что все-таки он, при всем своем патриотизме, одной ногой с либеральной элитой и чувствует в себе связь с ней.

Что касается ситуации на Украине, то я думаю, роль Суркова была предельно служебной. Ему приказали поддерживать Минские соглашения, он их поддерживал. Если бы ему сказали бороться с Минскими соглашениями, он бы боролся. Здесь он был абсолютно несубъектным и не более чем инструментальным. Те люди, которые сейчас на него пытаются перевести стрелки и говорить о том, что он виноват в Минских соглашениях, конечно, лукавят, потому что понятно, что такое решение, как Минские соглашения, не может быть принято человеком уровня Суркова.

То, что действительно ему не сыграло какой-то позитивной роли — это молодежка. Это в свое время было чуть ли не главное событие в жизни. Все обсуждали эти молодежные движения. Но когда выяснилось, что начались протестные движения, мы помним, что эти все молодежные движения не сыграли ни малейшей роли. Не говоря о том, что, как потом выяснилось, значительной частью этих молодежных движений был просто откровенный разврат.

С другой стороны, огромным плюсом с точки зрения власти, являлось то, что пока Сурков был у власти, было ощущение, что все талантливые — с властью. Он сделал так, что было чувство, что если ты хочешь быть модным, современным, ярким человеком, ты должен быть с Путиным. Если ты хочешь быть немножко маргиналом, чудаковатым, типа Эдуарда Вениаминовича Лимонова, ты можешь быть, конечно, в оппозиции. Но если ты хочешь быть в мейнстриме, то ты должен быть с властью.

Наверное, Суркова легче соотнести с другим героем того времени — Алексеем Кудриным. Кудрин был инструментальной фигурой в экономике, и вот Сурков играл примерно ту же роль в политике. Были, конечно, некоторые издержки, но при нынешней полумобилизационной, военной ситуации их просто смешно вспоминать. Наверное, когда наступит более мирная эпоха, можно будет оценить правительственные преимущества или недостатки сурковской системы и сравнивать её с чем-то другим.

Ответ Печерина на письмо Герцена очень замечателен, в нем есть настоящие прозрения. Он пишет, что грядущая материальная цивилизация приведет к тирании над человеческим духом и в ней некуда будет укрыться. Чаадаев и Печерин представляли у нас религиозное западничество, которое предшествовало самому возникновению западнического и славянофильского направлений. Но у этих религиозных западников были и славянофильские элементы. Печерин верил, что Россия вместе с Соединенными Штатами начнет новый цикл истории. Споры западников и славянофилов заполнят у нас большую часть века. Славянофильские мотивы были уже у Лермонтова. Но он думал, что Россия вся в будущем. Сомнения о Европе у нас возникли под влиянием событий французской революции. Спор славянофилов и западников был спором о судьбе России и ее призвании в мире. Оба направления в своей исторической форме устарели и могут считаться преодоленными, но самая тема остается.

Каким бы ни было окончательное решение руководства Биеннале, присутствие России на международной выставке или хотя бы обсуждение этого присутствия кажутся важными приметами времени. «Возвращением» России музыкально-перформативный проект «Дерево уходит корнями в небо» назвать трудно, ведь официально страна никогда не лишалась своего павильона. Построенный архитектором А.В. Щусевым на средства Б.И. Ханенко в 1914 году, павильон использовался как площадка сначала Российской империи, затем СССР, а после — Российской Федерации. Перерывы в экспозиционной практике бывали весьма длительными: например, с конца 1930-х годов по 1956 год здание было закрыто. Но, несмотря на паузы в работе и временную «аренду» площадки другим государствам, павильон остается непреходящей вотчиной русских комиссаров, кураторов, художников и музыкантов.

Последним в мае этого года выпала честь представить проект, посвященный периферийным областям и их акустическим и культурным практикам. И снова здание, выстроенное в неорусском стиле по велению Великой княгини Марии Павловны, примет гостей: в 2024 году ключи от павильона в Джардини уже передавали команде Боливии, а теперь «соучастниками» фольклорного ансамбля «Толока», Алексея Ретинского, Алексея Тегина, Екатерины Антоненко и Георгия Орлова-Давыдовского станут мексиканская группа Atosigado, DJ Diaki из Мали и музыкант JLZ из Бразилии.

Любопытно, что приглашение иностранных коллег в российский павильон — это не новшество XXI века. В 1926 и 1936 годах итальянский поэт и политик Филиппо Томмазо Маринетти уже устраивал в этих стенах выставки итальянского футуризма, а в 2013 году куратором российского павильона выступил Удо Киттельман — известный немецкий куратор, руководитель нескольких европейских музеев и исследователь актуальных процессов в современном искусстве.

И снова, спустя шесть лет, Россия выступит на Венецианской Биеннале с долгожданным международным проектом, который доказывает, что страну с многовековым художественным наследием и не меньшим опытом презентации своей культуры невозможно стереть из памяти зрителей незаметно. Опера «Леди Макбет Мценского уезда» Д.Д. Шостаковича, которой в декабре открылся новый сезон миланского театра Ла Скала, стала первой ласточкой, за которой последовало и более резонансное напоминание о бессмысленности и несостоятельности «культуры отмены». Примечательно, что растопить лёд непонимания предстоит именно музыке — самому универсальному и потому объединяющему из искусств.

В моменты полного духовного освобождения, когда вдруг сознаёшь себя субстанцией, а не только субъектом своих состояний, и предстоишь пред Вечным, остро и предельно чётко сознаётся полная ответственность решительно за всё, что было и есть, за состояния самые пассивные, и столь же решительная невозможность отговориться внешними воздействиями и внушениями, наследственностью, воспитанием, слабостями. Тогда ясно: нет ничего, что «сделалось», «произошло», «случилось», нет никаких просто фактов, а есть лишь поступки, и знаешь: совершил их я.