Когда привычный мир теряет устойчивость
Мы живем в реальности, где привычный ход вещей становится все сложнее прогнозировать. Правила быстро меняются, прежний опыт дает меньше ориентиров, решения приходится принимать при недостатке информации. Будущее перестает ощущаться естественным продолжением настоящего.
Это кризис онтологической безопасности — базового ощущения устойчивости мира, непрерывности собственной жизни и связи между сегодняшним и завтрашним днем.
Энтони Гидденс связывал онтологическую безопасность с непрерывностью самоидентичности, базовым доверием к другим людям и устойчивостью повседневных практик. Эти основания позволяют человеку действовать, строить отношения и планировать жизнь.
Когда связность нарушается, психика усиленно ищет определенность. Мы чаще читаем новости, следим за прогнозами, анализируем риски и мысленно перебираем возможные сценарии. Тревога становится постоянным фоном, а образ будущего сужается: сложнее строить планы, начинать длительные проекты, вкладываться в отношения и развитие.
Устойчивость поддерживают три сферы: контакт с собой, связь с другим и значимое дело.
Контакт с собой — это внимание к своему состоянию, чувствам, ценностям, потребностям и границам. Сюда же относится осознанность мышления — способность различать факты, интерпретации, прогнозы и тревожные сценарии.
Сон, движение, привычный ритм жизни, доступный горизонт планирования и ограничение информационного потока помогают возвращаться в настоящее и направлять силы на то, что находится в пределах реального влияния.
Связь с другим — это надежные отношения, в которых можно разделить переживания, получить эмоциональную и практическую поддержку, сохранить чувство принадлежности. Взрослая связь включает взаимность, участие и заботу.
Эрик Эриксон связывал зрелость со способностью к близости и генеративностью — готовностью вкладываться в жизнь других людей, передавать опыт и поддерживать их развитие.
Значимое дело — это работа, учеба, творчество, личные проекты и повседневные задачи, создающие пространство, где действия сохраняют смысл и приводят к результату.
Виктор Франкл связывал смысл с созидательной деятельностью, переживанием ценностей и позицией человека в обстоятельствах, неподвластных его влиянию. Значимое дело организует время, соединяет настоящее с будущим и возвращает ощущение влияния на собственную жизнь.
В психотерапии опорой становится сам контакт с терапевтом — устойчивый, предсказуемый и способный выдерживать тревогу. В этих отношениях человек учится различать свои чувства, мысли и потребности, получает опыт надежной связи с другим и продолжает действовать в значимых для себя направлениях даже в условиях неопределенности. Со временем этот опыт становится частью внутренней опоры.
Мы не можем вернуть миру прежнюю предсказуемость, но можем выбирать, куда направлять внимание, сколько тревожной информации потреблять и во что вкладывать свои силы.
Мы живем в реальности, где привычный ход вещей становится все сложнее прогнозировать. Правила быстро меняются, прежний опыт дает меньше ориентиров, решения приходится принимать при недостатке информации. Будущее перестает ощущаться естественным продолжением настоящего.
Это кризис онтологической безопасности — базового ощущения устойчивости мира, непрерывности собственной жизни и связи между сегодняшним и завтрашним днем.
Энтони Гидденс связывал онтологическую безопасность с непрерывностью самоидентичности, базовым доверием к другим людям и устойчивостью повседневных практик. Эти основания позволяют человеку действовать, строить отношения и планировать жизнь.
Когда связность нарушается, психика усиленно ищет определенность. Мы чаще читаем новости, следим за прогнозами, анализируем риски и мысленно перебираем возможные сценарии. Тревога становится постоянным фоном, а образ будущего сужается: сложнее строить планы, начинать длительные проекты, вкладываться в отношения и развитие.
Устойчивость поддерживают три сферы: контакт с собой, связь с другим и значимое дело.
Контакт с собой — это внимание к своему состоянию, чувствам, ценностям, потребностям и границам. Сюда же относится осознанность мышления — способность различать факты, интерпретации, прогнозы и тревожные сценарии.
Сон, движение, привычный ритм жизни, доступный горизонт планирования и ограничение информационного потока помогают возвращаться в настоящее и направлять силы на то, что находится в пределах реального влияния.
Связь с другим — это надежные отношения, в которых можно разделить переживания, получить эмоциональную и практическую поддержку, сохранить чувство принадлежности. Взрослая связь включает взаимность, участие и заботу.
Эрик Эриксон связывал зрелость со способностью к близости и генеративностью — готовностью вкладываться в жизнь других людей, передавать опыт и поддерживать их развитие.
Значимое дело — это работа, учеба, творчество, личные проекты и повседневные задачи, создающие пространство, где действия сохраняют смысл и приводят к результату.
Виктор Франкл связывал смысл с созидательной деятельностью, переживанием ценностей и позицией человека в обстоятельствах, неподвластных его влиянию. Значимое дело организует время, соединяет настоящее с будущим и возвращает ощущение влияния на собственную жизнь.
В психотерапии опорой становится сам контакт с терапевтом — устойчивый, предсказуемый и способный выдерживать тревогу. В этих отношениях человек учится различать свои чувства, мысли и потребности, получает опыт надежной связи с другим и продолжает действовать в значимых для себя направлениях даже в условиях неопределенности. Со временем этот опыт становится частью внутренней опоры.
Мы не можем вернуть миру прежнюю предсказуемость, но можем выбирать, куда направлять внимание, сколько тревожной информации потреблять и во что вкладывать свои силы.
❤9👍5❤🔥3🙏2
Гнев, границы и ответственность
Способность отстаивать границы связана с доступом к собственному гневу. Гнев указывает, что человек воспринимает происходящее как нарушение своих границ, интересов или достоинства.
У многих людей право на гнев оказывается заблокировано. Злиться для них означает быть плохим, неблагодарным, опасным или эгоистичным. Поэтому вместо прямого отказа они терпят, уступают, оправдывают других и сомневаются в обоснованности собственных чувств.
В отношениях с другими и обозначении своих границ можно условно выделить три стадии¹.
Первая — эмоциональное рабство. Человек чувствует себя ответственным за чувства и реакции других и поэтому отказывается от собственных желаний, потребностей и границ, чтобы никого не расстроить, не разозлить и не разочаровать.
Вторая — «грубиянская» стадия. Человек начинает обнаруживать, что не обязан отвечать за чувства других и имеет право говорить «нет», злиться и защищать себя. Но после длительного подавления эта защита редко сразу оказывается спокойной и соразмерной. Могут появиться ярость, резкость, категоричность, желание дать жесткий отпор. Маятник качается от бессилия к чрезмерной защите, поскольку более точного способа отстаивать себя человек пока не знает.
Третья — эмоциональное освобождение. Человек способен учитывать чувства и интересы другого, не принимая за них ответственность и не отказываясь при этом от себя. Граница регулирует не поведение другого, а то, что допустимо по отношению к вам. Поэтому важно не убеждать другого вести себя «правильно», а определять собственное действие, если граница нарушается. Например: «Ты не должен приходить ко мне без предупреждения» — требование к другому. «Если ты приходишь без предупреждения, я могу не открыть дверь» — граница.
В терапии человек постепенно учится замечать гнев раньше, выдерживать его и использовать как опору для ясного действия, не дожидаясь, пока он накопится до взрыва.
При этом важно различать право на гнев и ответственность за поведение. Человек может испытывать ярость, ненависть и даже желание причинить боль, не выбирая эти переживания сознательно. Но угрозы, унижение, запугивание и физическое насилие относятся уже не к чувству, а к способу обращения с ним. Пережитая боль и многолетнее подавление гнева могут объяснить интенсивность реакции, но не отменяют ответственности за выбранные действия.
Психологическая зрелость состоит не в отсутствии гнева и не в требовании сразу выражать его безупречно. Она формируется в способности удерживать несколько положений одновременно:
«Я имею право злиться».
«Мой гнев сообщает мне о чем-то важном».
«Я еще не всегда умею с ним обращаться».
«Я отвечаю за то, что делаю под его влиянием».
Задача состоит не в том, чтобы подавить гнев, а в том, чтобы научиться опираться на него, не отказываясь от себя и не превращая право злиться в право причинять боль другому.
¹ По М. Розенбергу (психолог, автор концепции ненасильственного общения): «Ненасильственное общение. Язык жизни».
Способность отстаивать границы связана с доступом к собственному гневу. Гнев указывает, что человек воспринимает происходящее как нарушение своих границ, интересов или достоинства.
У многих людей право на гнев оказывается заблокировано. Злиться для них означает быть плохим, неблагодарным, опасным или эгоистичным. Поэтому вместо прямого отказа они терпят, уступают, оправдывают других и сомневаются в обоснованности собственных чувств.
В отношениях с другими и обозначении своих границ можно условно выделить три стадии¹.
Первая — эмоциональное рабство. Человек чувствует себя ответственным за чувства и реакции других и поэтому отказывается от собственных желаний, потребностей и границ, чтобы никого не расстроить, не разозлить и не разочаровать.
Вторая — «грубиянская» стадия. Человек начинает обнаруживать, что не обязан отвечать за чувства других и имеет право говорить «нет», злиться и защищать себя. Но после длительного подавления эта защита редко сразу оказывается спокойной и соразмерной. Могут появиться ярость, резкость, категоричность, желание дать жесткий отпор. Маятник качается от бессилия к чрезмерной защите, поскольку более точного способа отстаивать себя человек пока не знает.
Третья — эмоциональное освобождение. Человек способен учитывать чувства и интересы другого, не принимая за них ответственность и не отказываясь при этом от себя. Граница регулирует не поведение другого, а то, что допустимо по отношению к вам. Поэтому важно не убеждать другого вести себя «правильно», а определять собственное действие, если граница нарушается. Например: «Ты не должен приходить ко мне без предупреждения» — требование к другому. «Если ты приходишь без предупреждения, я могу не открыть дверь» — граница.
В терапии человек постепенно учится замечать гнев раньше, выдерживать его и использовать как опору для ясного действия, не дожидаясь, пока он накопится до взрыва.
При этом важно различать право на гнев и ответственность за поведение. Человек может испытывать ярость, ненависть и даже желание причинить боль, не выбирая эти переживания сознательно. Но угрозы, унижение, запугивание и физическое насилие относятся уже не к чувству, а к способу обращения с ним. Пережитая боль и многолетнее подавление гнева могут объяснить интенсивность реакции, но не отменяют ответственности за выбранные действия.
Психологическая зрелость состоит не в отсутствии гнева и не в требовании сразу выражать его безупречно. Она формируется в способности удерживать несколько положений одновременно:
«Я имею право злиться».
«Мой гнев сообщает мне о чем-то важном».
«Я еще не всегда умею с ним обращаться».
«Я отвечаю за то, что делаю под его влиянием».
Задача состоит не в том, чтобы подавить гнев, а в том, чтобы научиться опираться на него, не отказываясь от себя и не превращая право злиться в право причинять боль другому.
¹ По М. Розенбергу (психолог, автор концепции ненасильственного общения): «Ненасильственное общение. Язык жизни».
🔥7❤6🙏5🤝2
Вина перед собой и непрожитая печаль
Иногда человек оглядывается на собственную жизнь и видит решения, которые сегодня кажутся ошибочными.
Не тот институт. Работа, на которой остался дольше, чем хотел. Отказ от возможности, которая могла многое изменить. Отношения, из которых стоило выйти раньше. Терапия, к которой удалось прийти только спустя годы.
Из сегодняшней точки прошлое выглядит яснее, чем тогда, когда эти решения принимались. Теперь видны последствия, альтернативы, упущенные возможности. И вместе с этим может появляться тяжелая вина перед собой за собственный выбор.
При всей своей тяжести вина оставляет человеку ощущение действия и контроля.
Если причиной стал мой неправильный выбор, значит, существовал и правильный. Можно было вовремя свернуть, уйти раньше, воспользоваться возможностью — и жизнь сложилась бы иначе. Пока человек винит себя, он сохраняет связь с альтернативным прошлым, где ошибку еще можно было предотвратить.
Печаль начинается с признания утраты и необратимости: эти годы уже прожиты, некоторые возможности закрылись, а другой версии этой части жизни не будет. Здесь уже нечего исправлять и некуда возвращаться.
Именно поэтому печаль может пугать сильнее. Она сталкивает с бессилием перед уже случившимся. Ее невозможно «решить» правильным действием — ее приходится проживать.
Выбор был мой. Но это не значит, что тогда я мог видеть его так же, как вижу сейчас, предусмотреть последствия и действительно выбрать иначе.
С этим признанием рушится и грандиозный образ себя — безупречного, дальновидного, почти всемогущего человека, который должен был все понять, предусмотреть и выбрать правильно.
Горевать приходится не только по упущенному времени, несостоявшимся возможностям и той жизни, которая могла бы сложиться иначе, но и по этой иллюзии о себе.
Пока человек остается в вине, прошлое как будто не закончено: к нему можно снова и снова возвращаться и мысленно переигрывать собственный выбор.
Печаль позволяет признать потерю, оплакать ее и постепенно отпустить. Именно так становится возможным выйти из порочного и изматывающего круга вины перед собой.
Иногда человек оглядывается на собственную жизнь и видит решения, которые сегодня кажутся ошибочными.
Не тот институт. Работа, на которой остался дольше, чем хотел. Отказ от возможности, которая могла многое изменить. Отношения, из которых стоило выйти раньше. Терапия, к которой удалось прийти только спустя годы.
Из сегодняшней точки прошлое выглядит яснее, чем тогда, когда эти решения принимались. Теперь видны последствия, альтернативы, упущенные возможности. И вместе с этим может появляться тяжелая вина перед собой за собственный выбор.
При всей своей тяжести вина оставляет человеку ощущение действия и контроля.
Если причиной стал мой неправильный выбор, значит, существовал и правильный. Можно было вовремя свернуть, уйти раньше, воспользоваться возможностью — и жизнь сложилась бы иначе. Пока человек винит себя, он сохраняет связь с альтернативным прошлым, где ошибку еще можно было предотвратить.
Печаль начинается с признания утраты и необратимости: эти годы уже прожиты, некоторые возможности закрылись, а другой версии этой части жизни не будет. Здесь уже нечего исправлять и некуда возвращаться.
Именно поэтому печаль может пугать сильнее. Она сталкивает с бессилием перед уже случившимся. Ее невозможно «решить» правильным действием — ее приходится проживать.
Выбор был мой. Но это не значит, что тогда я мог видеть его так же, как вижу сейчас, предусмотреть последствия и действительно выбрать иначе.
С этим признанием рушится и грандиозный образ себя — безупречного, дальновидного, почти всемогущего человека, который должен был все понять, предусмотреть и выбрать правильно.
Горевать приходится не только по упущенному времени, несостоявшимся возможностям и той жизни, которая могла бы сложиться иначе, но и по этой иллюзии о себе.
Пока человек остается в вине, прошлое как будто не закончено: к нему можно снова и снова возвращаться и мысленно переигрывать собственный выбор.
Печаль позволяет признать потерю, оплакать ее и постепенно отпустить. Именно так становится возможным выйти из порочного и изматывающего круга вины перед собой.
💯9❤8🙏5❤🔥2
Психологизация в профессиональном сообществе: когда теория заменяет исследование
В профессиональных психологических сообществах несогласных нередко психологизируют вместо разбора самого конфликта.
Джули Хей вводит психологическую игру TAMED — TA Myth of Explanatory Depth (ТА-миф о глубине объяснения). Она рассматривает нездоровую динамику на примере профессиональных ТА-ассоциаций и показывает, что конфликт, который связывают со сценарием отдельного «проблемного» участника, может в значительно большей степени относиться к групповым и организационным процессам.
Одна из важных тем статьи — обвинение коллег в психологических играх при несогласии с их позицией. В этот момент психологическая интерпретация начинает подаваться как объяснение происходящего: несогласным приписывают «игру» и сценарную динамику, а их самих объявляют источником проблемы.
Хей обращает внимание и на принципиальную странность такой позиции: если человек утверждает, что другой «в игре», собственное участие в этом взаимодействии невозможно просто вынести за скобки.
Особенно наглядно это проявляется там, где вполне конкретный организационный вопрос — «что произошло и кто за это отвечает?» — постепенно сменяется другим: «что происходит с человеком, который об этом спрашивает?»
Вопросы могут касаться решений, процедур, полномочий, ответственности, применения правил. Но вместо их разбора внимание переносится на мотивы тех, кто эти вопросы ставит. Их несогласие объясняется переносом, сценарием, агрессией или игрой, и содержание самой претензии начинает отходить на второй план.
Хей приводит в этом контексте концепцию role lock (закрепления роли) Шарлотты Силлс. В описанном Силлс примере участник группы снова и снова указывает на проблемы, а группа отказывается допустить, что в его наблюдениях может быть доля правды и что источник трудностей может находиться в самой группе. В результате именно его начинают считать источником проблемы.
Хей добавляет важное уточнение: собственный сценарий такого человека действительно может быть активирован, и одновременно он может достаточно точно видеть реальную проблему группы, которую остальные не готовы признавать.
Это различие принципиально. Наличие личной психодинамики не делает наблюдение человека ошибочным, а психологическая гипотеза о его мотивах не отвечает автоматически на фактический вопрос, который он поставил.
Когда психологическая интерпретация одной стороны начинает претендовать на объяснение всего конфликта, возникает замкнутая конструкция. Собственная позиция остаётся «реальностью», а несогласие другого получает психологическое объяснение. Если он возражает против этой интерпретации, само возражение легко превратить в очередное её подтверждение: сопротивляется — значит, «в игре»; злится — тем более; объединяется с другими — вот уже «анти-группа».
В такой системе психологическая гипотеза становится практически непроверяемой. Достаточно представить само несогласие как проявление переноса, сценария или игры — и на поставленные вопросы уже можно не отвечать.
Хей предлагает смотреть на подобные конфликты шире индивидуального сценария человека или психологических характеристик группы участников, которых считают причиной происходящего. В этой логике возникают другие вопросы: что в самой структуре организации поддерживает конфликт, как действует руководство, как остальные участники сообщества реагируют на несогласие, какую роль играют наблюдатели и почему отдельный человек или группа несогласных оказываются закреплены в роли «источника проблемы».
Здесь и проходит граница между профессиональным анализом и психологизацией.
Профессиональная концепция должна помогать исследовать реальность дальше. Здесь происходит обратное: приписывание людям мотивов и готовое психологическое объяснение происходящего становятся способом прекратить исследование фактов.
Именно в этой точке профессиональная теория перестаёт быть инструментом мышления и становится способом его остановить.
📄 Julie Hay, The TAMED Game, Bystanders and Professional Associations, IJTARP, 2021.
В профессиональных психологических сообществах несогласных нередко психологизируют вместо разбора самого конфликта.
Джули Хей вводит психологическую игру TAMED — TA Myth of Explanatory Depth (ТА-миф о глубине объяснения). Она рассматривает нездоровую динамику на примере профессиональных ТА-ассоциаций и показывает, что конфликт, который связывают со сценарием отдельного «проблемного» участника, может в значительно большей степени относиться к групповым и организационным процессам.
Одна из важных тем статьи — обвинение коллег в психологических играх при несогласии с их позицией. В этот момент психологическая интерпретация начинает подаваться как объяснение происходящего: несогласным приписывают «игру» и сценарную динамику, а их самих объявляют источником проблемы.
Хей обращает внимание и на принципиальную странность такой позиции: если человек утверждает, что другой «в игре», собственное участие в этом взаимодействии невозможно просто вынести за скобки.
Особенно наглядно это проявляется там, где вполне конкретный организационный вопрос — «что произошло и кто за это отвечает?» — постепенно сменяется другим: «что происходит с человеком, который об этом спрашивает?»
Вопросы могут касаться решений, процедур, полномочий, ответственности, применения правил. Но вместо их разбора внимание переносится на мотивы тех, кто эти вопросы ставит. Их несогласие объясняется переносом, сценарием, агрессией или игрой, и содержание самой претензии начинает отходить на второй план.
Хей приводит в этом контексте концепцию role lock (закрепления роли) Шарлотты Силлс. В описанном Силлс примере участник группы снова и снова указывает на проблемы, а группа отказывается допустить, что в его наблюдениях может быть доля правды и что источник трудностей может находиться в самой группе. В результате именно его начинают считать источником проблемы.
Хей добавляет важное уточнение: собственный сценарий такого человека действительно может быть активирован, и одновременно он может достаточно точно видеть реальную проблему группы, которую остальные не готовы признавать.
Это различие принципиально. Наличие личной психодинамики не делает наблюдение человека ошибочным, а психологическая гипотеза о его мотивах не отвечает автоматически на фактический вопрос, который он поставил.
Когда психологическая интерпретация одной стороны начинает претендовать на объяснение всего конфликта, возникает замкнутая конструкция. Собственная позиция остаётся «реальностью», а несогласие другого получает психологическое объяснение. Если он возражает против этой интерпретации, само возражение легко превратить в очередное её подтверждение: сопротивляется — значит, «в игре»; злится — тем более; объединяется с другими — вот уже «анти-группа».
В такой системе психологическая гипотеза становится практически непроверяемой. Достаточно представить само несогласие как проявление переноса, сценария или игры — и на поставленные вопросы уже можно не отвечать.
Хей предлагает смотреть на подобные конфликты шире индивидуального сценария человека или психологических характеристик группы участников, которых считают причиной происходящего. В этой логике возникают другие вопросы: что в самой структуре организации поддерживает конфликт, как действует руководство, как остальные участники сообщества реагируют на несогласие, какую роль играют наблюдатели и почему отдельный человек или группа несогласных оказываются закреплены в роли «источника проблемы».
Здесь и проходит граница между профессиональным анализом и психологизацией.
Профессиональная концепция должна помогать исследовать реальность дальше. Здесь происходит обратное: приписывание людям мотивов и готовое психологическое объяснение происходящего становятся способом прекратить исследование фактов.
Именно в этой точке профессиональная теория перестаёт быть инструментом мышления и становится способом его остановить.
📄 Julie Hay, The TAMED Game, Bystanders and Professional Associations, IJTARP, 2021.
4❤13🔥11💯7👍4
Цена привычки быть удобным
Как запрет на гнев лишает нас способности действовать
«Хорошим девочкам» и «хорошим мальчикам» нельзя злиться. Ребенок усваивает, что несогласие, сопротивление, отказ или попытка настоять на своем могут вызвать недовольство взрослых, наказание или отвержение. Поэтому он учится подавлять гнев и приспосабливаться.
Гнев дает энергию для действия и поддерживает активную позицию в жизни. С ним связаны настойчивость, решительность, способность добиваться желаемого, преодолевать препятствия, защищать свои границы и ценности, реагировать на несправедливость и менять то, что не устраивает. Гнев помогает обозначить предел допустимого и поддерживает ощущение собственной способности влиять на происходящее.
Когда доступ к аутентичному гневу ограничен, человек становится пассивным. При этом пассивность вовсе не всегда выглядит как бездействие. Парадоксально, но человек может много злиться, активно сопротивляться и конфликтовать — и при этом не предпринимать действий, которые действительно меняют ситуацию. В таком случае гнев носит рэкетный характер. Он поддерживает привычный сценарий, но не приводит к изменениям.
Человеку трудно начинать, решаться, настаивать, добиваться, рисковать, менять работу, отношения или привычный образ жизни. Он может быть умным, способным, видеть возможности и при этом плохо понимать, чего хочет сам, с трудом принимать решения и годами ничего существенно не менять. Вместо действия появляются ожидание, откладывание, приспособление и отказ от желаемого.
Сказать «нет» означает допустить, что другой человек может хотеть одного, а я — другого. Он может быть недоволен моим решением, и это недовольство придется выдержать.
Во взрослом возрасте собственный отказ легко вызывает привычную вину. Критикующий Родитель подкрепляет сценарий знакомыми внутренними сообщениями: «ты эгоист», «ты обидел человека», «ты должен был уступить», «хорошие люди так не поступают». Поэтому раздражение или разочарование другого легко воспринимается как доказательство собственной неправоты.
Дальнейший опыт подтверждает эти убеждения. Человек обозначил границу, партнер разозлился — значит, сопротивляться опасно. Выбрал свое и получил обвинение — значит, собственные желания делают его плохим. Ситуации, в которых человек отстоял себя и ничего катастрофического не произошло, легче обесцениваются или не учитываются.
Вина поддерживает карательное отношение к себе: человек жестко себя критикует, отказывается от желаемого, ограничивает себя, подолгу прокручивает собственную «неправоту».
Совета «научитесь говорить нет» недостаточно. Границу нужно еще суметь защитить.
Другой человек может разозлиться, обидеться, усилить давление, обвинить в эгоизме или неблагодарности. Одновременно
поднимается привычная вина и внутреннее обвинение. В терапии человек учится различать реальную ответственность и сценарную вину: действительно ли он причинил другому вред или всего лишь отказал, не согласился, выбрал свое и вызвал этим чужое недовольство.
На это требуется время. Восстанавливается доступ к аутентичному гневу, меняются сценарные убеждения, ослабевает влияние Критикующего Родителя. Человек получает новый опыт: чужое недовольство само по себе не делает его виноватым; можно отказать, не согласиться, выбрать свое и остаться в контакте, если другой способен выдерживать различия и границы. А если отношения возможны только ценой постоянного отказа от себя, появляется возможность это увидеть и сделать собственный выбор.
Тогда становится видна цена прежнего способа жить: годы пассивности, упущенные возможности, отказ от собственных желаний, трудности с достижениями, решения, которые годами не принимались, отношения, в которых слишком долго терпелись контроль, обесценивание или психологическое насилие.
Доступ к гневу возвращает человеку возможность действовать: защищать важное для себя, добиваться желаемого, менять то, что не устраивает, и выдерживать реакцию других на собственный выбор. По сути, речь идет о восстановлении субъектности — способности влиять на собственную жизнь и самому определять ее направление.
Как запрет на гнев лишает нас способности действовать
«Хорошим девочкам» и «хорошим мальчикам» нельзя злиться. Ребенок усваивает, что несогласие, сопротивление, отказ или попытка настоять на своем могут вызвать недовольство взрослых, наказание или отвержение. Поэтому он учится подавлять гнев и приспосабливаться.
Гнев дает энергию для действия и поддерживает активную позицию в жизни. С ним связаны настойчивость, решительность, способность добиваться желаемого, преодолевать препятствия, защищать свои границы и ценности, реагировать на несправедливость и менять то, что не устраивает. Гнев помогает обозначить предел допустимого и поддерживает ощущение собственной способности влиять на происходящее.
Когда доступ к аутентичному гневу ограничен, человек становится пассивным. При этом пассивность вовсе не всегда выглядит как бездействие. Парадоксально, но человек может много злиться, активно сопротивляться и конфликтовать — и при этом не предпринимать действий, которые действительно меняют ситуацию. В таком случае гнев носит рэкетный характер. Он поддерживает привычный сценарий, но не приводит к изменениям.
Человеку трудно начинать, решаться, настаивать, добиваться, рисковать, менять работу, отношения или привычный образ жизни. Он может быть умным, способным, видеть возможности и при этом плохо понимать, чего хочет сам, с трудом принимать решения и годами ничего существенно не менять. Вместо действия появляются ожидание, откладывание, приспособление и отказ от желаемого.
Сказать «нет» означает допустить, что другой человек может хотеть одного, а я — другого. Он может быть недоволен моим решением, и это недовольство придется выдержать.
Во взрослом возрасте собственный отказ легко вызывает привычную вину. Критикующий Родитель подкрепляет сценарий знакомыми внутренними сообщениями: «ты эгоист», «ты обидел человека», «ты должен был уступить», «хорошие люди так не поступают». Поэтому раздражение или разочарование другого легко воспринимается как доказательство собственной неправоты.
Дальнейший опыт подтверждает эти убеждения. Человек обозначил границу, партнер разозлился — значит, сопротивляться опасно. Выбрал свое и получил обвинение — значит, собственные желания делают его плохим. Ситуации, в которых человек отстоял себя и ничего катастрофического не произошло, легче обесцениваются или не учитываются.
Вина поддерживает карательное отношение к себе: человек жестко себя критикует, отказывается от желаемого, ограничивает себя, подолгу прокручивает собственную «неправоту».
Совета «научитесь говорить нет» недостаточно. Границу нужно еще суметь защитить.
Другой человек может разозлиться, обидеться, усилить давление, обвинить в эгоизме или неблагодарности. Одновременно
поднимается привычная вина и внутреннее обвинение. В терапии человек учится различать реальную ответственность и сценарную вину: действительно ли он причинил другому вред или всего лишь отказал, не согласился, выбрал свое и вызвал этим чужое недовольство.
На это требуется время. Восстанавливается доступ к аутентичному гневу, меняются сценарные убеждения, ослабевает влияние Критикующего Родителя. Человек получает новый опыт: чужое недовольство само по себе не делает его виноватым; можно отказать, не согласиться, выбрать свое и остаться в контакте, если другой способен выдерживать различия и границы. А если отношения возможны только ценой постоянного отказа от себя, появляется возможность это увидеть и сделать собственный выбор.
Тогда становится видна цена прежнего способа жить: годы пассивности, упущенные возможности, отказ от собственных желаний, трудности с достижениями, решения, которые годами не принимались, отношения, в которых слишком долго терпелись контроль, обесценивание или психологическое насилие.
Доступ к гневу возвращает человеку возможность действовать: защищать важное для себя, добиваться желаемого, менять то, что не устраивает, и выдерживать реакцию других на собственный выбор. По сути, речь идет о восстановлении субъектности — способности влиять на собственную жизнь и самому определять ее направление.
❤10💯6👍5🔥2
Сценарий невидимости
Иногда человек снова и снова оказывается в ситуациях, где его не замечают, не слышат, не учитывают. Эти ситуации легко подтверждают уже знакомое представление о себе и других: «меня не видят», «я неважен».
Поддерживать эту картину может и сам способ входить в контакт: обратиться вскользь, не убедиться, что тебя услышали, быстро отступить при отсутствии реакции. Когда отклика нет, знакомая история получает подтверждение: «ну вот, опять».
При этом бывает так: человека уже заметили, к нему вернулись, попытались восстановить контакт — а он не может этот опыт принять.
За этим стоит ранний детский опыт. Ребенка не замечали, его желания игнорировали. Чтобы сохранить связь со значимыми взрослыми, он учился занимать меньше места: не мешать, не утомлять, не требовать «лишнего».
Невидимость становится способом сохранить отношения. С этим может быть связан сценарный запрет «Не будь значимым»: просить о том, что тебе нужно, открыто говорить о своих желаниях и потребностях переживается как небезопасное.
Потребность быть видимым, принятым и важным для другого никуда не исчезает. Во взрослой жизни человек по-прежнему мало проявляется и ждет, что другой сам его заметит, услышит, поймет и примет.
Такая стратегия легко выглядит социально одобряемой: самостоятельный, ненавязчивый, деликатный, никого не обременяет, справляется сам. А собственная проявленность может сопровождаться страхом, стыдом и виной: «меня слишком много», «я мешаю», «если я буду больше проявляться, меня могут отвергнуть».
В терапии работа идет с ранним сценарным решением занимать меньше места, со страхом, стыдом и виной за собственную проявленность, с восстановлением чувствительности к своим желаниям и потребностям и с тем, что осталось непрожитым в прошлом.
Постепенно появляется разрешение занимать больше места, обращаться к другому прямо и не ждать, что он должен догадаться сам.
И присваивать новый опыт: я проявляюсь, меня видят и слышат, и при этом отношения сохраняются.
Иногда человек снова и снова оказывается в ситуациях, где его не замечают, не слышат, не учитывают. Эти ситуации легко подтверждают уже знакомое представление о себе и других: «меня не видят», «я неважен».
Поддерживать эту картину может и сам способ входить в контакт: обратиться вскользь, не убедиться, что тебя услышали, быстро отступить при отсутствии реакции. Когда отклика нет, знакомая история получает подтверждение: «ну вот, опять».
При этом бывает так: человека уже заметили, к нему вернулись, попытались восстановить контакт — а он не может этот опыт принять.
За этим стоит ранний детский опыт. Ребенка не замечали, его желания игнорировали. Чтобы сохранить связь со значимыми взрослыми, он учился занимать меньше места: не мешать, не утомлять, не требовать «лишнего».
Невидимость становится способом сохранить отношения. С этим может быть связан сценарный запрет «Не будь значимым»: просить о том, что тебе нужно, открыто говорить о своих желаниях и потребностях переживается как небезопасное.
Потребность быть видимым, принятым и важным для другого никуда не исчезает. Во взрослой жизни человек по-прежнему мало проявляется и ждет, что другой сам его заметит, услышит, поймет и примет.
Такая стратегия легко выглядит социально одобряемой: самостоятельный, ненавязчивый, деликатный, никого не обременяет, справляется сам. А собственная проявленность может сопровождаться страхом, стыдом и виной: «меня слишком много», «я мешаю», «если я буду больше проявляться, меня могут отвергнуть».
В терапии работа идет с ранним сценарным решением занимать меньше места, со страхом, стыдом и виной за собственную проявленность, с восстановлением чувствительности к своим желаниям и потребностям и с тем, что осталось непрожитым в прошлом.
Постепенно появляется разрешение занимать больше места, обращаться к другому прямо и не ждать, что он должен догадаться сам.
И присваивать новый опыт: я проявляюсь, меня видят и слышат, и при этом отношения сохраняются.
❤7🔥4💯4
Психология уязвимости: на что воздействуют мошенники
На мошенников попадаются не только доверчивые и внушаемые люди.
Исследования последних лет показывают более сложную картину.
Мошенники могут использовать против человека его вполне социально одобряемые качества: ответственность, чувство долга, готовность помогать, склонность к сотрудничеству, ориентацию на безопасность.
Исследователи также отмечают склонность избегать конфликтов. В одном из исследований жертвы чаще сразу включались в решение проблемы, но реже сначала продумывали, что происходит и как лучше действовать.
Попадание под воздействие мошенников само по себе ничего не говорит об интеллекте: в исследовании Ф.С. Сафуанова и коллег среди пострадавших были люди с учёными степенями, в том числе кандидаты и доктор наук.
Мошенник затрагивает значимый для человека мотив, усиливает тревогу и срочность, а затем предлагает готовый алгоритм действий.
Кого-то сильнее задевает угроза потерять деньги или опасность для близкого. Для кого-то значимым становится авторитет структуры, от имени которой обращаются: банка, полиции, следственных или других государственных органов.
Ответственного человека легче вовлечь, если убедить, что от него зависит исход ситуации. Готовность помогать можно использовать, представив происходящее как участие в расследовании, предотвращение ущерба или защиту других.
Избегание конфликтов затрудняет отказ и прекращение навязанного общения.
У людей, сохранявших саморегуляцию, Ф.С. Сафуанов и коллег чаще отмечали стрессоустойчивость, гибкость, самодостаточность и независимость.
Исследования показывают, какие особенности встречаются у пострадавших, но меньше объясняют, как они включаются.
Как психолог, работающий в транзактном анализе, я вижу здесь несколько знакомых механизмов.
Избегание конфликтов можно связать с драйвером «Радуй других»: сохранить согласие, не вызвать недовольство, не обострять, не отказать.
Быстрый переход к действиям — с драйвером «Спеши», который особенно легко поддерживается искусственно созданным дефицитом времени.
Стремление всё сделать правильно и не допустить ошибки может поддерживаться драйвером «Будь совершенным».
Когда готовое объяснение авторитетной фигуры заменяет собственную оценку ситуации и проверку фактов, может проявляться приказание «Не думай».
«Не будь важным» — когда собственные сомнения и дискомфорт оказываются менее значимыми, чем необходимость сделать то, что якобы требуется. «Не чувствуй» — когда раздражение или гнев не становятся основанием прекратить давящий контакт.
Схема может апеллировать и к привычной роли в драматическом треугольнике Карпмана. К Спасателю — через необходимость помочь или защитить. К Жертве — через угрозу, страх потери и беспомощность. К Преследователю — через поиск виновного и стремление восстановить справедливость.
Сохранённую саморегуляцию в терминах ТА можно связать с автономией — осознанностью и спонтанностью. Осознанность помогает проверять происходящее, спонтанность — сохранять выбор, а не автоматически следовать привычному сценарию.
Одна и та же мошенническая схема может работать на разных людях по разным причинам.
Поэтому полезно знать не только способы мошенничества, но и собственные точки уязвимости:
Угроза финансовой потери? Опасность для близкого? Авторитет официальной структуры? Чувство ответственности? Просьба помочь? Нежелание вступать в конфликт? Стремление восстановить справедливость? Мысль о том, что из-за вашего бездействия кто-то пострадает?
Но за конкретной точкой уязвимости может стоять привычный сценарный способ реагирования. Какой у вас?
Замечать это важно, потому что именно здесь появляется возможность не действовать автоматически, а сохранить выбор.
Это полезно знать про родителей. Про детей. Про партнёра.
И про себя.
На мошенников попадаются не только доверчивые и внушаемые люди.
Исследования последних лет показывают более сложную картину.
Мошенники могут использовать против человека его вполне социально одобряемые качества: ответственность, чувство долга, готовность помогать, склонность к сотрудничеству, ориентацию на безопасность.
Исследователи также отмечают склонность избегать конфликтов. В одном из исследований жертвы чаще сразу включались в решение проблемы, но реже сначала продумывали, что происходит и как лучше действовать.
Попадание под воздействие мошенников само по себе ничего не говорит об интеллекте: в исследовании Ф.С. Сафуанова и коллег среди пострадавших были люди с учёными степенями, в том числе кандидаты и доктор наук.
Мошенник затрагивает значимый для человека мотив, усиливает тревогу и срочность, а затем предлагает готовый алгоритм действий.
Кого-то сильнее задевает угроза потерять деньги или опасность для близкого. Для кого-то значимым становится авторитет структуры, от имени которой обращаются: банка, полиции, следственных или других государственных органов.
Ответственного человека легче вовлечь, если убедить, что от него зависит исход ситуации. Готовность помогать можно использовать, представив происходящее как участие в расследовании, предотвращение ущерба или защиту других.
Избегание конфликтов затрудняет отказ и прекращение навязанного общения.
У людей, сохранявших саморегуляцию, Ф.С. Сафуанов и коллег чаще отмечали стрессоустойчивость, гибкость, самодостаточность и независимость.
Исследования показывают, какие особенности встречаются у пострадавших, но меньше объясняют, как они включаются.
Как психолог, работающий в транзактном анализе, я вижу здесь несколько знакомых механизмов.
Избегание конфликтов можно связать с драйвером «Радуй других»: сохранить согласие, не вызвать недовольство, не обострять, не отказать.
Быстрый переход к действиям — с драйвером «Спеши», который особенно легко поддерживается искусственно созданным дефицитом времени.
Стремление всё сделать правильно и не допустить ошибки может поддерживаться драйвером «Будь совершенным».
Когда готовое объяснение авторитетной фигуры заменяет собственную оценку ситуации и проверку фактов, может проявляться приказание «Не думай».
«Не будь важным» — когда собственные сомнения и дискомфорт оказываются менее значимыми, чем необходимость сделать то, что якобы требуется. «Не чувствуй» — когда раздражение или гнев не становятся основанием прекратить давящий контакт.
Схема может апеллировать и к привычной роли в драматическом треугольнике Карпмана. К Спасателю — через необходимость помочь или защитить. К Жертве — через угрозу, страх потери и беспомощность. К Преследователю — через поиск виновного и стремление восстановить справедливость.
Сохранённую саморегуляцию в терминах ТА можно связать с автономией — осознанностью и спонтанностью. Осознанность помогает проверять происходящее, спонтанность — сохранять выбор, а не автоматически следовать привычному сценарию.
Одна и та же мошенническая схема может работать на разных людях по разным причинам.
Поэтому полезно знать не только способы мошенничества, но и собственные точки уязвимости:
Угроза финансовой потери? Опасность для близкого? Авторитет официальной структуры? Чувство ответственности? Просьба помочь? Нежелание вступать в конфликт? Стремление восстановить справедливость? Мысль о том, что из-за вашего бездействия кто-то пострадает?
Но за конкретной точкой уязвимости может стоять привычный сценарный способ реагирования. Какой у вас?
Замечать это важно, потому что именно здесь появляется возможность не действовать автоматически, а сохранить выбор.
Это полезно знать про родителей. Про детей. Про партнёра.
И про себя.
❤6👍6❤🔥3🔥1🙏1
То, что мы называем любовью с первого взгляда, часто оказывается переносом
Любовь с первого взгляда принято романтизировать. Для многих она даже выглядит признаком «настоящего» чувства: в одном из опросов 60% одиноких взрослых говорили, что верят в любовь с первого взгляда. Эту идею поддерживает и массовая культура — фильмы, сериалы и соцсети постоянно воспроизводят ее как особый романтический сценарий.
За несколько секунд невозможно узнать другого человека достаточно, чтобы любить его как отдельную личность. Но нескольких секунд вполне хватает, чтобы что-то в нем показалось знакомым.
Взгляд, голос, мимика, манера держаться, способ смотреть на нас — иногда одной детали достаточно, чтобы активировался уже существующий внутренний образ отношений.
Перенос — это наложение на нового человека образов из ранних значимых отношений. В психодинамической и транзактно-аналитической традиции прежде всего речь идет об отношениях с родительскими фигурами. Вместе с этими образами воспроизводятся знакомые чувства, ожидания и привычные способы строить близость.
Поэтому ощущение «я увидел(а) и сразу понял(а): это она (он)» может быть совершенно искренним.
Только знаем мы в этот момент еще очень мало о человеке. Зато внутри уже возникает ощущение особой связи, появляются ожидания и фантазии — раньше, чем успевает сложиться реальный опыт отношений с ним.
В этом смысле любовь с первого взгляда похожа на узнавание: «я тебя знаю», хотя человек перед нами новый.
Но гораздо важнее не сила первого чувства, а то, что происходит дальше.
Постепенно рядом с внутренним образом начинает появляться реальный человек.
Он оказывается сложнее и во многом не таким, каким мы его сначала увидели. У него есть собственные желания, границы, реакции, история и характер.
И дальше возможны разные сценарии.
Можно продолжать любить созданный образ и пытаться заставить реального человека ему соответствовать.
Можно потерять интерес, когда совпадение с фантазией заканчивается.
А можно выдержать это несовпадение и начать узнавать того, кто действительно находится рядом.
Возможно, поэтому гораздо важнее любви с первого взгляда способность пережить второй, третий и сотый взгляд.
Потому что с первого взгляда мы неизбежно встречаем еще и собственное прошлое. А любовь к другому человеку начинается по мере того, как он получает возможность перестать быть продолжением этого прошлого.
Любовь с первого взгляда принято романтизировать. Для многих она даже выглядит признаком «настоящего» чувства: в одном из опросов 60% одиноких взрослых говорили, что верят в любовь с первого взгляда. Эту идею поддерживает и массовая культура — фильмы, сериалы и соцсети постоянно воспроизводят ее как особый романтический сценарий.
За несколько секунд невозможно узнать другого человека достаточно, чтобы любить его как отдельную личность. Но нескольких секунд вполне хватает, чтобы что-то в нем показалось знакомым.
Взгляд, голос, мимика, манера держаться, способ смотреть на нас — иногда одной детали достаточно, чтобы активировался уже существующий внутренний образ отношений.
Перенос — это наложение на нового человека образов из ранних значимых отношений. В психодинамической и транзактно-аналитической традиции прежде всего речь идет об отношениях с родительскими фигурами. Вместе с этими образами воспроизводятся знакомые чувства, ожидания и привычные способы строить близость.
Поэтому ощущение «я увидел(а) и сразу понял(а): это она (он)» может быть совершенно искренним.
Только знаем мы в этот момент еще очень мало о человеке. Зато внутри уже возникает ощущение особой связи, появляются ожидания и фантазии — раньше, чем успевает сложиться реальный опыт отношений с ним.
В этом смысле любовь с первого взгляда похожа на узнавание: «я тебя знаю», хотя человек перед нами новый.
Но гораздо важнее не сила первого чувства, а то, что происходит дальше.
Постепенно рядом с внутренним образом начинает появляться реальный человек.
Он оказывается сложнее и во многом не таким, каким мы его сначала увидели. У него есть собственные желания, границы, реакции, история и характер.
И дальше возможны разные сценарии.
Можно продолжать любить созданный образ и пытаться заставить реального человека ему соответствовать.
Можно потерять интерес, когда совпадение с фантазией заканчивается.
А можно выдержать это несовпадение и начать узнавать того, кто действительно находится рядом.
Возможно, поэтому гораздо важнее любви с первого взгляда способность пережить второй, третий и сотый взгляд.
Потому что с первого взгляда мы неизбежно встречаем еще и собственное прошлое. А любовь к другому человеку начинается по мере того, как он получает возможность перестать быть продолжением этого прошлого.
❤8👍5🔥5
В 2020 году мы с Денисом были на дегустации на виноградниках ESSE и KACHA VALLEY — прямо среди лоз, на закате, с шикарным ужином.
Ужин готовила дочь одного из владельцев винодельни, окончившая Le Cordon Bleu. Вкусно было буквально всё.
Но особенно нам запомнилось первое блюдо — тыквенный суп-пюре. Это был самый вкусный тыквенный суп в нашей жизни.
Мы пытались выяснить, в чём секрет, но нам его так и не раскрыли.
С тех пор я периодически готовила тыквенный суп, пробовала разные варианты, но всё было не то. Вкусно — да. Но не тот самый.
И вот сегодня, спустя шесть лет, мне кажется, я наконец поняла, чего ему не хватало.
Я добавила айву.
И внезапно вкус собрался. Появилась та самая сложность, которой всё это время не хватало.
А потом я узнала, что тыквенные супы с айвой действительно существуют.
И в этом есть своя логика: тыква сладкая, плотная и довольно ровная по вкусу, а айва добавляет кислотность, аромат и лёгкую терпкость. В результате суп перестаёт быть просто сладковато-сливочным и становится гораздо интереснее.
Не знаю, была ли айва в том самом рецепте. Но гастрономический гештальт на этом можно считать закрытым.
Рецепт оставила в комментариях.
Ужин готовила дочь одного из владельцев винодельни, окончившая Le Cordon Bleu. Вкусно было буквально всё.
Но особенно нам запомнилось первое блюдо — тыквенный суп-пюре. Это был самый вкусный тыквенный суп в нашей жизни.
Мы пытались выяснить, в чём секрет, но нам его так и не раскрыли.
С тех пор я периодически готовила тыквенный суп, пробовала разные варианты, но всё было не то. Вкусно — да. Но не тот самый.
И вот сегодня, спустя шесть лет, мне кажется, я наконец поняла, чего ему не хватало.
Я добавила айву.
И внезапно вкус собрался. Появилась та самая сложность, которой всё это время не хватало.
А потом я узнала, что тыквенные супы с айвой действительно существуют.
И в этом есть своя логика: тыква сладкая, плотная и довольно ровная по вкусу, а айва добавляет кислотность, аромат и лёгкую терпкость. В результате суп перестаёт быть просто сладковато-сливочным и становится гораздо интереснее.
Не знаю, была ли айва в том самом рецепте. Но гастрономический гештальт на этом можно считать закрытым.
Рецепт оставила в комментариях.
🔥8❤5❤🔥3👍2
Когда тебя списали. Психология профессионального отвержения на примере сериала «Медленные лошади»
16 сентября на Apple TV вышел шестой сезон «Медленных лошадей» — британского шпионского сериала с великолепным актёрским составом: Гэри Олдман, Кристин Скотт Томас, Джонатан Прайс, Хьюго Уивинг. Одну из главных ролей, Ривера Картрайта, играет Джек Лауден, которого сейчас всерьёз рассматривают в числе возможных исполнителей роли нового Джеймса Бонда.
Сериал славится едким британским юмором, блестящими диалогами и довольно безжалостным изображением разведывательной бюрократии. Но мне особенно интересна его психологическая составляющая.
Слау-Хаус — подразделение британской разведки MI5, куда отправляют сотрудников, чья карьера по разным причинам пошла под откос. Кто-то совершил серьёзную ошибку, кто-то оказался неудобен руководству, кто-то стал жертвой аппаратных интриг.
Их не увольняют. Им поручают бессмысленную, унизительную работу в расчёте на то, что рано или поздно они уйдут сами.
В The New York Review of Books вышла интересная рецензия, автор которой рассматривает сериал как своеобразное исследование офисной жизни: организационной иерархии, борьбы за статус и положения людей, оказавшихся на профессиональной обочине.
И эта история хорошо знакома многим, кто работал в крупных корпорациях.
Насколько мнение руководства и коллег действительно определяет нашу профессиональную состоятельность? И почему их одобрение бывает для нас настолько важно?
Представление о себе как о профессионале занимает существенное место в структуре нашей идентичности. Мы годами учимся, приобретаем опыт, развиваем компетенции. Работа становится пространством самореализации, принадлежности к профессиональному сообществу и социального признания.
В организационной психологии существует понятие organization-based self-esteem — самооценка человека как значимого и компетентного участника организации. Поэтому оценка коллег и руководства затрагивает не только наши карьерные перспективы, но порой и само представление о себе.
Однако насколько объективна эта оценка?
В корпоративной среде профессионализм далеко не всегда определяет положение человека. Значение имеют отношения с руководством, лояльность, соответствие корпоративной культуре, способность выстраивать связи и ориентироваться в организационной иерархии.
К тому же формальная власть, неформальное лидерство и профессиональная экспертность могут принадлежать разным людям. Прекрасный специалист не обязательно становится руководителем, а хороший управленец вовсе не обязан превосходить своих подчинённых в их профессиональной области.
В «Медленных лошадях» этот разрыв доведён почти до абсурда. Сотрудники, которых система признала неудачниками, в критических ситуациях нередко оказываются эффективнее своих благополучных коллег из центрального офиса MI5. А руководство, занятое аппаратной борьбой и сохранением собственных позиций, порой демонстрирует удивительную профессиональную беспомощность.
Особенно колоритен Джексон Лэмб в исполнении Гэри Олдмана. Циничный, грубый, демонстративно пренебрегающий начальством, он при этом остаётся чрезвычайно компетентным специалистом, способным принимать сложные решения и отвечать за своих сотрудников.
Но профессиональное отвержение затрагивает не только наше представление о себе как о специалисте. Оно может актуализировать гораздо более ранний опыт отношений.
В детстве признание и принятие родительских фигур имеют огромное значение. Сталкиваясь с отвержением, игнорированием или обесцениванием, ребёнок может прийти к сценарным решениям: «Я недостаточно хорош», «Меня не выбирают», «Чтобы меня приняли, нужно стараться ещё больше».
В транзактном анализе мы рассматриваем такие решения как возможную основу жизненного сценария, который впоследствии может воспроизводиться в отношениях со значимыми людьми, в том числе с руководителями.
Исследования также обнаруживают связь между пережитым в детстве родительским отвержением и чувствительностью к отвержению во взрослом возрасте.
Продолжение в комментариях ↓
16 сентября на Apple TV вышел шестой сезон «Медленных лошадей» — британского шпионского сериала с великолепным актёрским составом: Гэри Олдман, Кристин Скотт Томас, Джонатан Прайс, Хьюго Уивинг. Одну из главных ролей, Ривера Картрайта, играет Джек Лауден, которого сейчас всерьёз рассматривают в числе возможных исполнителей роли нового Джеймса Бонда.
Сериал славится едким британским юмором, блестящими диалогами и довольно безжалостным изображением разведывательной бюрократии. Но мне особенно интересна его психологическая составляющая.
Слау-Хаус — подразделение британской разведки MI5, куда отправляют сотрудников, чья карьера по разным причинам пошла под откос. Кто-то совершил серьёзную ошибку, кто-то оказался неудобен руководству, кто-то стал жертвой аппаратных интриг.
Их не увольняют. Им поручают бессмысленную, унизительную работу в расчёте на то, что рано или поздно они уйдут сами.
В The New York Review of Books вышла интересная рецензия, автор которой рассматривает сериал как своеобразное исследование офисной жизни: организационной иерархии, борьбы за статус и положения людей, оказавшихся на профессиональной обочине.
И эта история хорошо знакома многим, кто работал в крупных корпорациях.
Насколько мнение руководства и коллег действительно определяет нашу профессиональную состоятельность? И почему их одобрение бывает для нас настолько важно?
Представление о себе как о профессионале занимает существенное место в структуре нашей идентичности. Мы годами учимся, приобретаем опыт, развиваем компетенции. Работа становится пространством самореализации, принадлежности к профессиональному сообществу и социального признания.
В организационной психологии существует понятие organization-based self-esteem — самооценка человека как значимого и компетентного участника организации. Поэтому оценка коллег и руководства затрагивает не только наши карьерные перспективы, но порой и само представление о себе.
Однако насколько объективна эта оценка?
В корпоративной среде профессионализм далеко не всегда определяет положение человека. Значение имеют отношения с руководством, лояльность, соответствие корпоративной культуре, способность выстраивать связи и ориентироваться в организационной иерархии.
К тому же формальная власть, неформальное лидерство и профессиональная экспертность могут принадлежать разным людям. Прекрасный специалист не обязательно становится руководителем, а хороший управленец вовсе не обязан превосходить своих подчинённых в их профессиональной области.
В «Медленных лошадях» этот разрыв доведён почти до абсурда. Сотрудники, которых система признала неудачниками, в критических ситуациях нередко оказываются эффективнее своих благополучных коллег из центрального офиса MI5. А руководство, занятое аппаратной борьбой и сохранением собственных позиций, порой демонстрирует удивительную профессиональную беспомощность.
Особенно колоритен Джексон Лэмб в исполнении Гэри Олдмана. Циничный, грубый, демонстративно пренебрегающий начальством, он при этом остаётся чрезвычайно компетентным специалистом, способным принимать сложные решения и отвечать за своих сотрудников.
Но профессиональное отвержение затрагивает не только наше представление о себе как о специалисте. Оно может актуализировать гораздо более ранний опыт отношений.
В детстве признание и принятие родительских фигур имеют огромное значение. Сталкиваясь с отвержением, игнорированием или обесцениванием, ребёнок может прийти к сценарным решениям: «Я недостаточно хорош», «Меня не выбирают», «Чтобы меня приняли, нужно стараться ещё больше».
В транзактном анализе мы рассматриваем такие решения как возможную основу жизненного сценария, который впоследствии может воспроизводиться в отношениях со значимыми людьми, в том числе с руководителями.
Исследования также обнаруживают связь между пережитым в детстве родительским отвержением и чувствительностью к отвержению во взрослом возрасте.
Продолжение в комментариях ↓
❤7🔥4💯3❤🔥1👍1
В психотерапии накопленный опыт не всегда означает, что вопросов становится меньше. Скорее меняется их качество: начинаешь замечать больше нюансов, видеть сложность и точнее формулировать вопросы к собственной практике.
Сейчас мне особенно интересен тот уровень профессиональной подготовки, на котором речь идёт уже не только о знании теории и владении методами, но и о развитии клинического мышления: способности сопоставлять различные психологические концепции, обнаруживать между ними неочевидные взаимосвязи, соотносить теоретические знания с терапевтической практикой, формулировать и проверять гипотезы, постепенно выстраивая более объёмное и целостное понимание происходящего в работе с клиентами.
Длительное обучение важно для меня и как возможность развивать собственную терапевтическую позицию: оставаться включённой в отношения с клиентом и одновременно сохранять исследовательский взгляд на происходящее.
После каждого учебного блока двухлетнего квалификационного курса по транзактному анализу выдаётся отдельный сертификат. Помимо формального подтверждения завершения этапа, мне особенно нравится психологический смысл такого подхода: возможность осмыслить пройденное и присвоить полученный опыт, прежде чем двигаться дальше.
Сейчас мне особенно интересен тот уровень профессиональной подготовки, на котором речь идёт уже не только о знании теории и владении методами, но и о развитии клинического мышления: способности сопоставлять различные психологические концепции, обнаруживать между ними неочевидные взаимосвязи, соотносить теоретические знания с терапевтической практикой, формулировать и проверять гипотезы, постепенно выстраивая более объёмное и целостное понимание происходящего в работе с клиентами.
Длительное обучение важно для меня и как возможность развивать собственную терапевтическую позицию: оставаться включённой в отношения с клиентом и одновременно сохранять исследовательский взгляд на происходящее.
После каждого учебного блока двухлетнего квалификационного курса по транзактному анализу выдаётся отдельный сертификат. Помимо формального подтверждения завершения этапа, мне особенно нравится психологический смысл такого подхода: возможность осмыслить пройденное и присвоить полученный опыт, прежде чем двигаться дальше.
❤8🔥4💯3👍1
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Лаудкастеры: когда чужой телефон слышен всем
Когда взрослый человек смотрит видео со звуком в метро или кафе, совершенно не считаясь с окружающими, в этом легко узнать детскую эгоцентрическую позицию: «Я хочу — значит, мне можно». Для маленького ребёнка такая логика закономерна, для взрослого она становится проявлением эмоциональной незрелости.
Лаудкастингом называют просмотр видео, прослушивание музыки или голосовых сообщений через динамик телефона в общественных местах, когда звук мешает окружающим. Согласно опросу, 80% людей раздражает такое поведение, но только 9% просят его прекратить.
Психологическая зрелость проявляется не только в знании собственных границ, но и в способности признавать границы других людей и добровольно ограничивать себя там, где заканчивается исключительно личное пространство.
В социальной психологии изучают social mindfulness: способность замечать интересы других людей и готовность учитывать их при принятии решений. Это разные вещи. По данным опроса, почти три четверти людей, которые сами воспроизводят контент без наушников в общественных местах, признаются, что аналогичное поведение окружающих их раздражает. Можно прекрасно понимать, что твоё поведение доставляет другим неудобство, но не считать нужным что-либо менять.
Здесь пересекаются эмпатия, социальная осознанность и саморегуляция. По мере психологического взросления социальные нормы интернализируются и становятся внутренними ориентирами, а не требованиями, которые выполняют только под внешним контролем. Показательно, что при наблюдении за пассажирами автобуса нарушения реже фиксировались вблизи водителя. Исследователи связывают это с возможным сдерживающим влиянием внешнего контроля.
В некоторых случаях к эгоцентризму добавляется чувство особого права (psychological entitlement): убеждённость в том, что человек заслуживает особых привилегий. Исследования связывают эту черту с нарциссическими чертами, низкой доброжелательностью, эгоистичным поведением и агрессивными реакциями на угрозу самооценке.
Такие люди могут воспринимать даже обоснованное требование соблюдать общие правила как несправедливость по отношению к себе. Собственные желания приобретают статус особых прав, а интересы окружающих не создают никаких обязательств.
Воспитание, при котором ребёнка считают исключительным, превосходящим других и заслуживающим особых привилегий, способствует развитию нарциссических черт. Между «Ты ценен» и «Ты ценнее других» принципиальная разница. Первое поддерживает здоровую самооценку, а второе способствует формированию убеждённости в превосходстве и праве на особое отношение.
Иногда демонстративное навязывание окружающим шума приобретает пассивно-агрессивный характер. Гнев или протест выражаются косвенно, через действия, создающие дискомфорт другим, без прямого предъявления чувств и конструктивного разрешения ситуации.
Есть у этой проблемы и социальное измерение. Исследования показывают, что наблюдение чужих нарушений способно повышать вероятность новых. Люди ориентируются не только на правила, но и на то, какое поведение фактически допускается.
Взрослая ассертивная позиция предполагает способность спокойно и твёрдо отстаивать свои права без агрессии и необходимости оправдываться. Уважение к социальным нормам предполагает не только их самостоятельное соблюдение, но и возможность открыто выражать несогласие с их нарушением. Ведь когда нарушения систематически остаются без реакции, они постепенно начинают восприниматься как норма.
И тогда уже не нарушителю приходится объяснять своё поведение, а окружающие вынуждены оправдываться за требование соблюдать элементарные правила.
Право на личные границы не предполагает права беспрепятственно вторгаться в общее пространство.
В комментариях — примеры ассертивного поведения.
Когда взрослый человек смотрит видео со звуком в метро или кафе, совершенно не считаясь с окружающими, в этом легко узнать детскую эгоцентрическую позицию: «Я хочу — значит, мне можно». Для маленького ребёнка такая логика закономерна, для взрослого она становится проявлением эмоциональной незрелости.
Лаудкастингом называют просмотр видео, прослушивание музыки или голосовых сообщений через динамик телефона в общественных местах, когда звук мешает окружающим. Согласно опросу, 80% людей раздражает такое поведение, но только 9% просят его прекратить.
Психологическая зрелость проявляется не только в знании собственных границ, но и в способности признавать границы других людей и добровольно ограничивать себя там, где заканчивается исключительно личное пространство.
В социальной психологии изучают social mindfulness: способность замечать интересы других людей и готовность учитывать их при принятии решений. Это разные вещи. По данным опроса, почти три четверти людей, которые сами воспроизводят контент без наушников в общественных местах, признаются, что аналогичное поведение окружающих их раздражает. Можно прекрасно понимать, что твоё поведение доставляет другим неудобство, но не считать нужным что-либо менять.
Здесь пересекаются эмпатия, социальная осознанность и саморегуляция. По мере психологического взросления социальные нормы интернализируются и становятся внутренними ориентирами, а не требованиями, которые выполняют только под внешним контролем. Показательно, что при наблюдении за пассажирами автобуса нарушения реже фиксировались вблизи водителя. Исследователи связывают это с возможным сдерживающим влиянием внешнего контроля.
В некоторых случаях к эгоцентризму добавляется чувство особого права (psychological entitlement): убеждённость в том, что человек заслуживает особых привилегий. Исследования связывают эту черту с нарциссическими чертами, низкой доброжелательностью, эгоистичным поведением и агрессивными реакциями на угрозу самооценке.
Такие люди могут воспринимать даже обоснованное требование соблюдать общие правила как несправедливость по отношению к себе. Собственные желания приобретают статус особых прав, а интересы окружающих не создают никаких обязательств.
Воспитание, при котором ребёнка считают исключительным, превосходящим других и заслуживающим особых привилегий, способствует развитию нарциссических черт. Между «Ты ценен» и «Ты ценнее других» принципиальная разница. Первое поддерживает здоровую самооценку, а второе способствует формированию убеждённости в превосходстве и праве на особое отношение.
Иногда демонстративное навязывание окружающим шума приобретает пассивно-агрессивный характер. Гнев или протест выражаются косвенно, через действия, создающие дискомфорт другим, без прямого предъявления чувств и конструктивного разрешения ситуации.
Есть у этой проблемы и социальное измерение. Исследования показывают, что наблюдение чужих нарушений способно повышать вероятность новых. Люди ориентируются не только на правила, но и на то, какое поведение фактически допускается.
Взрослая ассертивная позиция предполагает способность спокойно и твёрдо отстаивать свои права без агрессии и необходимости оправдываться. Уважение к социальным нормам предполагает не только их самостоятельное соблюдение, но и возможность открыто выражать несогласие с их нарушением. Ведь когда нарушения систематически остаются без реакции, они постепенно начинают восприниматься как норма.
И тогда уже не нарушителю приходится объяснять своё поведение, а окружающие вынуждены оправдываться за требование соблюдать элементарные правила.
Право на личные границы не предполагает права беспрепятственно вторгаться в общее пространство.
В комментариях — примеры ассертивного поведения.
❤9👍9💯6🤝2