Ну что, гайз, level up?
В том или ином обличии идея иерархического строения сознания пронизывает значительную часть психологических и философских теорий.
Согласно этой идее, сознание обладает сложной архитектурой, напоминающей матрёшку или восходящую спираль. Каждый новый виток открывает принципиально иную оптику восприятия, позволяя разглядеть прежде сокрытые пласты реальности и грани собственного «Я». К. Уилбер называет эти уровни холонами – автономными целостностями, которые одновременно включают в себя предыдущие уровни и сами являются элементами более сложных систем.
На протяжении жизни освоение каждого уровня создает основу для перехода к следующему, накопленные изменения совершают энгельсовский «скачок» – переход количества в новое качество. Если субъект не устанет в поиске, это восхождение может привести к высотам ясности, свободы и надличностных состояний.
В прочем, совершенно необязательно осваивать новые территории сознания. Часто нам достаточно пребывать в сфере необходимого. Необходимое – то, что не требует от человека усилий, то, чего не может не быть, фон, зона комфорта. Так, у каждого из нас есть «любимые» эмоции, привычки, наиболее часто заявляющие о себе желания и отработанные модели поведения. Все эти схемы, отточенные до автоматизмов, становятся частью «внутреннего автопилота». С его помощью мы плывём по течению жизни, купаясь в хайдеггеровском das Man.
Совершенно иная локация – сфера возможного. Это территория, которая не дается даром – её приходится завоёвывать усилием воли. Возможное открывается для нас, когда мы чертим карту своих амбиций, переосмысливаем старую обиду и находим в себе силы простить, собираемся с мыслями перед трудным разговором или всерьёз спрашиваем себя о конечном смысле нашего существования.
Рефлексивное сознание делает его обладателя менее детерминированным и предсказуемым, ориентирует на возможности. Но сама по себе возможность остается лишь потенциалом. Она реализуются лишь в деятельности, необходим волевой импульс – тот самый осознанный акт, когда мы не просто размышляем, а совершаем выбор, направляя энергию и внимание на его воплощение.
Оба пространства – необходимого и возможного – попеременно актуализируются в нашей повседневности. Мы знаем это по опыту: по начатому и заброшенному абонементу в спортзал, по чередованию периодов апатии и творческих взлётов, по срывам после месяцев отказа от вредной привычки.
Д.А. Леонтьев предлагает для иллюстрации этих процессов метафорический образ «пунктирного человека», траектория жизни которого прерывиста и чередует в себе как уровень субчеловеческого, так и уровень подлинно человеческого бытия.
Эти ритмы – не свидетельство нашей слабости, а проявление самой человеческой природы, в которой автоматическое и осознанное ведут постоянный диалог. Наша задача – чаще вступать в него.
В том или ином обличии идея иерархического строения сознания пронизывает значительную часть психологических и философских теорий.
Согласно этой идее, сознание обладает сложной архитектурой, напоминающей матрёшку или восходящую спираль. Каждый новый виток открывает принципиально иную оптику восприятия, позволяя разглядеть прежде сокрытые пласты реальности и грани собственного «Я». К. Уилбер называет эти уровни холонами – автономными целостностями, которые одновременно включают в себя предыдущие уровни и сами являются элементами более сложных систем.
На протяжении жизни освоение каждого уровня создает основу для перехода к следующему, накопленные изменения совершают энгельсовский «скачок» – переход количества в новое качество. Если субъект не устанет в поиске, это восхождение может привести к высотам ясности, свободы и надличностных состояний.
В прочем, совершенно необязательно осваивать новые территории сознания. Часто нам достаточно пребывать в сфере необходимого. Необходимое – то, что не требует от человека усилий, то, чего не может не быть, фон, зона комфорта. Так, у каждого из нас есть «любимые» эмоции, привычки, наиболее часто заявляющие о себе желания и отработанные модели поведения. Все эти схемы, отточенные до автоматизмов, становятся частью «внутреннего автопилота». С его помощью мы плывём по течению жизни, купаясь в хайдеггеровском das Man.
Совершенно иная локация – сфера возможного. Это территория, которая не дается даром – её приходится завоёвывать усилием воли. Возможное открывается для нас, когда мы чертим карту своих амбиций, переосмысливаем старую обиду и находим в себе силы простить, собираемся с мыслями перед трудным разговором или всерьёз спрашиваем себя о конечном смысле нашего существования.
Рефлексивное сознание делает его обладателя менее детерминированным и предсказуемым, ориентирует на возможности. Но сама по себе возможность остается лишь потенциалом. Она реализуются лишь в деятельности, необходим волевой импульс – тот самый осознанный акт, когда мы не просто размышляем, а совершаем выбор, направляя энергию и внимание на его воплощение.
Оба пространства – необходимого и возможного – попеременно актуализируются в нашей повседневности. Мы знаем это по опыту: по начатому и заброшенному абонементу в спортзал, по чередованию периодов апатии и творческих взлётов, по срывам после месяцев отказа от вредной привычки.
Д.А. Леонтьев предлагает для иллюстрации этих процессов метафорический образ «пунктирного человека», траектория жизни которого прерывиста и чередует в себе как уровень субчеловеческого, так и уровень подлинно человеческого бытия.
Эти ритмы – не свидетельство нашей слабости, а проявление самой человеческой природы, в которой автоматическое и осознанное ведут постоянный диалог. Наша задача – чаще вступать в него.
🏆5💯2👀2🤔1
Translation #1
Согласно концепции В.В. Налимова, познание мира – это путь от образного «мягкого» языка к строго формализованному «жёсткому». Любая наша идея обречена на эту трансформацию, если она стремится перейти из сферы личного опыта в пространство публичного дискурса.
«Мягкий» язык – это область допонятийного, полифонического восприятия. Здесь мы мыслим не логическими конструкциями, но живыми метафорами и чувственными аналогиями.
Идея рождается как смутный, лишённый чётких контуров образ – её уже можно «увидеть» внутренним зрением, но ещё невозможно высказать «от и до». Пластичность этого языка позволяет ухватить некий сгусток смысла, суть, пусть и ценой точности.
Грамматика «мягкого» языка основана на механизмах синестезии. Восприятие, переливаясь через край одной модальности, рождает отклик в другой. Так, звук обретает фактуру и становится бархатным, а запах – острым.
Именно на «мягком» языке с нами говорят инсайты. Архимедова «Эврика!» прорывается не из логического вывода, а из телесного переживания выталкивающей силы воды, а Ф. Кекуле открывает формулу бензола после явления ему сновидения об уроборосе.
Но чтобы идея перестала быть личным откровением и стала понятна другим, её необходимо формализовать. Синeстетический образ переводится на «жёсткий» язык логики. Его крайняя форма – рабочий инструмент науки, где понятия имеют чёткие границы, а формулы однозначны и свободны от (личных/лишних) интерпретаций.
В свою очередь, «мягкий» язык наиболее релевантен глубинной психотерапии, изменённым состояниям сознания и, конечно, искусству…
Продолжение следует: в следующем посте рассмотрим практики, позволяющие эксплицировать неоформленные содержания в творческие результаты.
Согласно концепции В.В. Налимова, познание мира – это путь от образного «мягкого» языка к строго формализованному «жёсткому». Любая наша идея обречена на эту трансформацию, если она стремится перейти из сферы личного опыта в пространство публичного дискурса.
«Мягкий» язык – это область допонятийного, полифонического восприятия. Здесь мы мыслим не логическими конструкциями, но живыми метафорами и чувственными аналогиями.
Идея рождается как смутный, лишённый чётких контуров образ – её уже можно «увидеть» внутренним зрением, но ещё невозможно высказать «от и до». Пластичность этого языка позволяет ухватить некий сгусток смысла, суть, пусть и ценой точности.
Грамматика «мягкого» языка основана на механизмах синестезии. Восприятие, переливаясь через край одной модальности, рождает отклик в другой. Так, звук обретает фактуру и становится бархатным, а запах – острым.
Именно на «мягком» языке с нами говорят инсайты. Архимедова «Эврика!» прорывается не из логического вывода, а из телесного переживания выталкивающей силы воды, а Ф. Кекуле открывает формулу бензола после явления ему сновидения об уроборосе.
Но чтобы идея перестала быть личным откровением и стала понятна другим, её необходимо формализовать. Синeстетический образ переводится на «жёсткий» язык логики. Его крайняя форма – рабочий инструмент науки, где понятия имеют чёткие границы, а формулы однозначны и свободны от (личных/лишних) интерпретаций.
В свою очередь, «мягкий» язык наиболее релевантен глубинной психотерапии, изменённым состояниям сознания и, конечно, искусству…
Продолжение следует: в следующем посте рассмотрим практики, позволяющие эксплицировать неоформленные содержания в творческие результаты.
⚡4🤔2🔥1👀1
Translation #2
Итак, любая идея рождается в стихии «мягкого» языка – синестетических и допонятийных образов. Как собрать эту ускользающую субстанцию в более отчётливую форму?
Этот переход требует особого усилия – экспликации, то есть сознательного выведения внутреннего содержания вовне. Помимо известных техник вроде фрирайтинга или менее распространённого, но действенного метода фокальных объектов, существует более персонализированный подход. В его основе лежит диалог с собой. Эту методику я применяла в рамках личного опыта и в работе с клиентами.
Мы все – дети социализации, а потому наше сознание по своей природе диалогично. Непрерывный поток внутреннего диалога образует саму ткань нашей психической жизни. Предлагаемая практика использует эту особенность сознания, помогая идее, рождённой в стихии «мягкого» языка, обрести конкретность через последовательность открытых вопросов.
Нулевая фаза: предварительное условие.
Чтобы начать разговор с идеей, ей нужно дать слово. Для этого требуется тишина и отсутствие спешки. Найдите место и время, где ничто не будет торопить этот процесс. Для большего погружения попробуйте прикрыть веки.
Фаза первая: картография ощущений.
Идея рождается без слов – как сгусток ощущений. Чтобы придать этим ощущениям ясность, мы обращаемся к механизмам синестезии, выстраивая мостики между замыслом и его эхом в различных модальностях восприятия.
Спросите себя:
- где и как моя идея отзывается в теле?
- каковы её физические свойства – температура, вес и тонус (напряжение/расслабленность)?
- какова её текстура?
- каков её вкус?
- как звучит моя идея?
Фаза вторая: архитектура замысла.
Когда идея обрела чувственный объём, можно перейти к прояснению её архитектуры. Мы совершаем переход от этого сгустка ощущений – к структуре.
Спросите себя:
- что составляет ядро моей идеи, её неизменную основу?
- что находится на её периферии?
- где пролегают её границы? Они чёткие и прочные или размытые и проницаемые?
- из каких частей или слоёв она состоит? Эти элементы однородны или разнородны?
- что является её полной противоположностью?
- какую её часть труднее всего увидеть или принять?
Фаза третья: проекция смысла.
Обретшая чувственное воплощение и структуру идея готова к вопросам о своём месте в мире.
Спросите себя:
- какую потребность удовлетворяет или какую проблему решает моя идея?
- какое внутреннее изменение происходит во мне, когда я принимаю эту идею?
- что она меняет в том, кто с ней соприкасается?
- какой вызов скрыт в этой идее?
Фаза четвёртая: встреча с миром.
Теперь, когда мы соотнесли идею с системой смыслов, наступает время её встречи с реальностью. На этом этапе мы прокладываем тропинку между внутренним замыслом и внешними контекстом.
Спросите себя теперь:
- какой самый простой и безопасный способ показать эту идею миру?
- кому из моего окружения я мог бы о ней рассказать?
- что в моей идеи может сопротивляться внешней среде? Какой её аспект требует дополнительной гибкости?
- какая поддержка (внутренняя или внешняя) мне нужна для первого шага? Что мне сейчас не хватает?
- какой обратной связи я жду от реальности? Что может подтвердить, что я движусь в верном направлении?
О границах метода: практика диалога с собой, конечно, не даёт гарантий. Это, скорее, способ сознательного со-участия в рождении замысла, дисциплина внимания. С помощью неё мы создаём особые условия – когнитивный «питательный бульон» – в котором содержания из области невыразимого переживания находят путь в поле ясной и готовой к воплощению мысли.
Итак, любая идея рождается в стихии «мягкого» языка – синестетических и допонятийных образов. Как собрать эту ускользающую субстанцию в более отчётливую форму?
Этот переход требует особого усилия – экспликации, то есть сознательного выведения внутреннего содержания вовне. Помимо известных техник вроде фрирайтинга или менее распространённого, но действенного метода фокальных объектов, существует более персонализированный подход. В его основе лежит диалог с собой. Эту методику я применяла в рамках личного опыта и в работе с клиентами.
Мы все – дети социализации, а потому наше сознание по своей природе диалогично. Непрерывный поток внутреннего диалога образует саму ткань нашей психической жизни. Предлагаемая практика использует эту особенность сознания, помогая идее, рождённой в стихии «мягкого» языка, обрести конкретность через последовательность открытых вопросов.
Нулевая фаза: предварительное условие.
Чтобы начать разговор с идеей, ей нужно дать слово. Для этого требуется тишина и отсутствие спешки. Найдите место и время, где ничто не будет торопить этот процесс. Для большего погружения попробуйте прикрыть веки.
Фаза первая: картография ощущений.
Идея рождается без слов – как сгусток ощущений. Чтобы придать этим ощущениям ясность, мы обращаемся к механизмам синестезии, выстраивая мостики между замыслом и его эхом в различных модальностях восприятия.
Спросите себя:
- где и как моя идея отзывается в теле?
- каковы её физические свойства – температура, вес и тонус (напряжение/расслабленность)?
- какова её текстура?
- каков её вкус?
- как звучит моя идея?
Фаза вторая: архитектура замысла.
Когда идея обрела чувственный объём, можно перейти к прояснению её архитектуры. Мы совершаем переход от этого сгустка ощущений – к структуре.
Спросите себя:
- что составляет ядро моей идеи, её неизменную основу?
- что находится на её периферии?
- где пролегают её границы? Они чёткие и прочные или размытые и проницаемые?
- из каких частей или слоёв она состоит? Эти элементы однородны или разнородны?
- что является её полной противоположностью?
- какую её часть труднее всего увидеть или принять?
Фаза третья: проекция смысла.
Обретшая чувственное воплощение и структуру идея готова к вопросам о своём месте в мире.
Спросите себя:
- какую потребность удовлетворяет или какую проблему решает моя идея?
- какое внутреннее изменение происходит во мне, когда я принимаю эту идею?
- что она меняет в том, кто с ней соприкасается?
- какой вызов скрыт в этой идее?
Фаза четвёртая: встреча с миром.
Теперь, когда мы соотнесли идею с системой смыслов, наступает время её встречи с реальностью. На этом этапе мы прокладываем тропинку между внутренним замыслом и внешними контекстом.
Спросите себя теперь:
- какой самый простой и безопасный способ показать эту идею миру?
- кому из моего окружения я мог бы о ней рассказать?
- что в моей идеи может сопротивляться внешней среде? Какой её аспект требует дополнительной гибкости?
- какая поддержка (внутренняя или внешняя) мне нужна для первого шага? Что мне сейчас не хватает?
- какой обратной связи я жду от реальности? Что может подтвердить, что я движусь в верном направлении?
О границах метода: практика диалога с собой, конечно, не даёт гарантий. Это, скорее, способ сознательного со-участия в рождении замысла, дисциплина внимания. С помощью неё мы создаём особые условия – когнитивный «питательный бульон» – в котором содержания из области невыразимого переживания находят путь в поле ясной и готовой к воплощению мысли.
postnauka.org
Метод фокальных объектов — все самое интересное на ПостНауке
Гирлянды ассоциаций Генриха Буша
🔥3💯3
Между «здесь» и «там»: лиминальность повседневных поездок
Повседневные поездки – от точки А до точки Б – традиционно рассматриваются как сугубо утилитарные акты перемещения в пространстве. Кажется, это лишь технические паузы между пунктами нашей подлинной жизни: домом и работой, «здесь» и «там». Однако, если посмотреть на них через призму субъективного опыта, можно заметить, что эти регулярные сеансы движения создают хронотоп, формирующий особые лиминальные состояния сознания.
А что, если наш daily commute – это некий фрактал древнего обряда? Интересно, что сам феномен этих, казалось бы, заурядных перемещений может быть осмыслен через модель «обрядов перехода» (rites de passage) – универсальную культурную схему, описанную французским этнографом А. ван Геннепом. Согласно его теории, любой обряд перехода, будь то инициация, свадьба или похороны, сопровождает смену социального статуса и обладает единой структурой. Ван Геннеп выделил в ней три последовательные фазы: прелиминальную (отделение от прежнего контекста и социальной роли), лиминальную (пребывание в «промежуточной», неопределённой зоне) и постиминальную (возвращение в обновлённом качестве). Так, наш повседневный маршрут может быть представлен как этот трёхактный сюжет.
Рассмотрим одну из таких стандартных поездок.
Фаза прелиминальности начинается в момент ритуала «выхода» – когда, закрыв дверь, мы физически и ментально выходим из поля действия системы приватного пространства, отделяемся от «домашнего Я».
Лиминальная фаза – это само «состояние поездки», в котором мы сталкиваемся с временной отменой социальных иерархий. В таких условиях рождается то, что В. Тёрнер, развивая идеи А. ван Геннепа, обозначил термином «коммунитас» (communitas) – особое чувство общности и равенства, возникающее у людей во время лиминальных периодов, когда социальная структура временно утрачивает силу. Пешеходы и пассажиры, независимо от статуса, уравнены общими условиями перемещения.
И, наконец, фаза постлиминальности – наше прибытие в пункт назначения и включение в новую систему социальных координат, обретение очередного ролевого качества.
Получается, что даже в пределах короткой поездки мы можем увидеть законченный психологический цикл, срытую феноменологию нашей повседневности, оплаченную транспортной картой.
Повседневные поездки – от точки А до точки Б – традиционно рассматриваются как сугубо утилитарные акты перемещения в пространстве. Кажется, это лишь технические паузы между пунктами нашей подлинной жизни: домом и работой, «здесь» и «там». Однако, если посмотреть на них через призму субъективного опыта, можно заметить, что эти регулярные сеансы движения создают хронотоп, формирующий особые лиминальные состояния сознания.
А что, если наш daily commute – это некий фрактал древнего обряда? Интересно, что сам феномен этих, казалось бы, заурядных перемещений может быть осмыслен через модель «обрядов перехода» (rites de passage) – универсальную культурную схему, описанную французским этнографом А. ван Геннепом. Согласно его теории, любой обряд перехода, будь то инициация, свадьба или похороны, сопровождает смену социального статуса и обладает единой структурой. Ван Геннеп выделил в ней три последовательные фазы: прелиминальную (отделение от прежнего контекста и социальной роли), лиминальную (пребывание в «промежуточной», неопределённой зоне) и постиминальную (возвращение в обновлённом качестве). Так, наш повседневный маршрут может быть представлен как этот трёхактный сюжет.
Рассмотрим одну из таких стандартных поездок.
Фаза прелиминальности начинается в момент ритуала «выхода» – когда, закрыв дверь, мы физически и ментально выходим из поля действия системы приватного пространства, отделяемся от «домашнего Я».
Лиминальная фаза – это само «состояние поездки», в котором мы сталкиваемся с временной отменой социальных иерархий. В таких условиях рождается то, что В. Тёрнер, развивая идеи А. ван Геннепа, обозначил термином «коммунитас» (communitas) – особое чувство общности и равенства, возникающее у людей во время лиминальных периодов, когда социальная структура временно утрачивает силу. Пешеходы и пассажиры, независимо от статуса, уравнены общими условиями перемещения.
И, наконец, фаза постлиминальности – наше прибытие в пункт назначения и включение в новую систему социальных координат, обретение очередного ролевого качества.
Получается, что даже в пределах короткой поездки мы можем увидеть законченный психологический цикл, срытую феноменологию нашей повседневности, оплаченную транспортной картой.
🔥3🤔3⚡2
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Про MOSH
Мошпит на концертах агрессивной музыки – это пространство «контролируемого хаоса», в котором происходят сложные социальные и психологические процессы.
Антропологи (например, Л. Бишоп) предлагают рассматривать его как ритуализированную практику, правила которой передаются от поколения к поколению, обнаруживая сходство с обрядами племенных сообществ. «Кодекс» моша настолько устоялся, что в сети можно найти целые гайды по этикету для новичков. Их ключевое правило – упавшего нужно немедленно поднять – задаёт атмосферу взаимной ответственности. Исследователь П. Уитакер даже называет мош «хореографией заботы», где забота проявляется во взаимном уважении и открытом приглашении к созданию новой связи.
С психологической точки зрения, участие в моше часто продиктовано не столько агрессией, сколько потребностью в разрядке накопленного напряжения, в преодолении страхов (физического контакта, толпы, потери контроля) и в переживании сильных, «живых» эмоций, которых не хватает в повседневности. Происходит временное торможение активности префронтальной коры – зоны, отвечающей за самоконтроль и рефлексию. Это создаёт условия для высвобождения спонтанных, не отцензурированных «Я» импульсов, что субъективно переживается как некая форма катарсиса.
С нейрофизиологической точки зрения, мош можно интерпретировать как процесс достижения изменённых состояний сознания через комплексное воздействие сенсорной среды. Экстремальная громкость в сочетании с низкими частотами активирует вестибулярную систему и тельца Фатера-Пачини (механорецепторы кожи), заставляя звук резонировать в теле и превращая его в осязаемую вибрацию – «телесный звук». Headbanging («тряска головой») усиливает этот эффект: нарушая работу вестибулярного аппарата, он вызывает контролируемую дезориентацию – классический метод индукции изменённых состояний, знакомый многим ритуальным традициям.
Параллельно реализуется ещё один процесс. Ритмический рисунок музыки запускает так называемый frequency following response (FFR): мозг синхронизирует активность своих нейронов с частотой музыкального ритма. Если эта частота совпадает с собственным альфа- (8–13 Гц) или тета-диапазоном (4–8 Гц), возникает резонанс – мозг переходит в режим устойчивой работы на этих частотах, что создаёт нейрофизиологическую основу для трансового состояния (в частности, «боевого транса»).
Тело отвечает на происходящее каскадом биохимических реакций. В ответ на сенсорную перегрузку и интенсивное движение организм выделяет эндорфины – возникает эффект, сходный с «эйфорией бегуна». При этом физические столкновения во время слэма выступают как дозированная болевая стимуляция, дополнительно увеличивая эндорфиновый ответ. Социальная плотность и тактильный контакт стимулируют выработку окситоцина, усиливая чувство связи с окружающими. Возникает также непроизвольная синхронизация физиологических параметров участников (дыхания, сердечного ритма и др.) – аффективное сплочение переживается буквально физиологически.
Ну вот такие вот дела. Тут, кстати, можно почитать про то, как ФИЗИКИ интерпретируют мош.
Мошпит на концертах агрессивной музыки – это пространство «контролируемого хаоса», в котором происходят сложные социальные и психологические процессы.
Антропологи (например, Л. Бишоп) предлагают рассматривать его как ритуализированную практику, правила которой передаются от поколения к поколению, обнаруживая сходство с обрядами племенных сообществ. «Кодекс» моша настолько устоялся, что в сети можно найти целые гайды по этикету для новичков. Их ключевое правило – упавшего нужно немедленно поднять – задаёт атмосферу взаимной ответственности. Исследователь П. Уитакер даже называет мош «хореографией заботы», где забота проявляется во взаимном уважении и открытом приглашении к созданию новой связи.
С психологической точки зрения, участие в моше часто продиктовано не столько агрессией, сколько потребностью в разрядке накопленного напряжения, в преодолении страхов (физического контакта, толпы, потери контроля) и в переживании сильных, «живых» эмоций, которых не хватает в повседневности. Происходит временное торможение активности префронтальной коры – зоны, отвечающей за самоконтроль и рефлексию. Это создаёт условия для высвобождения спонтанных, не отцензурированных «Я» импульсов, что субъективно переживается как некая форма катарсиса.
С нейрофизиологической точки зрения, мош можно интерпретировать как процесс достижения изменённых состояний сознания через комплексное воздействие сенсорной среды. Экстремальная громкость в сочетании с низкими частотами активирует вестибулярную систему и тельца Фатера-Пачини (механорецепторы кожи), заставляя звук резонировать в теле и превращая его в осязаемую вибрацию – «телесный звук». Headbanging («тряска головой») усиливает этот эффект: нарушая работу вестибулярного аппарата, он вызывает контролируемую дезориентацию – классический метод индукции изменённых состояний, знакомый многим ритуальным традициям.
Параллельно реализуется ещё один процесс. Ритмический рисунок музыки запускает так называемый frequency following response (FFR): мозг синхронизирует активность своих нейронов с частотой музыкального ритма. Если эта частота совпадает с собственным альфа- (8–13 Гц) или тета-диапазоном (4–8 Гц), возникает резонанс – мозг переходит в режим устойчивой работы на этих частотах, что создаёт нейрофизиологическую основу для трансового состояния (в частности, «боевого транса»).
Тело отвечает на происходящее каскадом биохимических реакций. В ответ на сенсорную перегрузку и интенсивное движение организм выделяет эндорфины – возникает эффект, сходный с «эйфорией бегуна». При этом физические столкновения во время слэма выступают как дозированная болевая стимуляция, дополнительно увеличивая эндорфиновый ответ. Социальная плотность и тактильный контакт стимулируют выработку окситоцина, усиливая чувство связи с окружающими. Возникает также непроизвольная синхронизация физиологических параметров участников (дыхания, сердечного ритма и др.) – аффективное сплочение переживается буквально физиологически.
Ну вот такие вот дела. Тут, кстати, можно почитать про то, как ФИЗИКИ интерпретируют мош.
🔥3💯1