В час пик в автобусе всегда тесно. Оливия это знала. Она специально выбирала это время.
Она стояла, держась за поручень, и чувствовала, как сзади к ней прижимаются. Сначала просто случайно — толчок, поворот, чьё-то дыхание на затылке. Потом она сама чуть подавалась назад, совсем немного, чтобы он заметил.
Они замечали всегда.
Она не смотрела на них. Не надо было. Она чувствовала по дыханию, по тому, как менялось давление на её спину, по едва уловимым движениям, когда автобус трясло на кочках.
Иногда она отодвигалась. Иногда нет.
Это было мерзко. Каждый раз мерзко. Но когда она выходила на своей остановке и никто не смотрел на неё в толпе, внутри становилось ещё более мерзко, потому что тогда она вообще никто.
Сегодня их было двое. Один спереди, второй сзади.
Она встала между ними, будто случайно, будто так получилось. Стоящий спереди держался за поручень, и его рука была прямо перед её лицом — чужая, с волосатыми пальцами и дешёвыми часами на запястье. Оливия смотрела на эту руку и думала, что, если бы захотела, могла бы лизнуть. Просто так. Чтобы он дёрнулся.
Сзади дышал в затылок.
Она чувствовала его ещё до того, как он начал двигаться. По тому, как напряглись мышцы его бёдер, прижатых к её ягодицам. По тому, как его руки — сначала просто висели, а потом одна легла на поручень рядом с её, почти касаясь.
Автобус качнуло на повороте. Оливия качнулась вместе со всеми, но чуть больше, чем нужно. Чуть мягче. Чуть глубже прогнулась в пояснице, будто ища опору, и сразу почувствовала, как он отреагировал. Твёрдый. Уже.
Она не шевелилась несколько секунд. Ждала. Он не убирался. Наоборот — прижался плотнее, будто автобус всё ещё трясло, будто это случайность, будто он сам не понимает, что делает.
Она чуть повела бедром. Совсем чуть-чуть. Он выдохнул ей в шею — горячо, прерывисто, со свистом.
Пахло от него потом и дешёвым одеколоном, сладким, приторным, от которого хотелось зажать нос. Но она не зажимала.
Спереди мужик с волосатой рукой обернулся. На секунду их взгляды встретились. Он посмотрел на неё, потом куда-то вниз, себе под ноги, и отвернулся. Ничего не сказал.
Оливия улыбнулась. Только губами. Без глаз.
Сзади задышал чаще. Его рука — та, что висела вдоль тела — теперь лежала на её бедре. Легко, будто случайно. Она не отодвинулась.
Автобус снова тряхнуло. Она качнулась назад, сильнее, плотнее вжалась в него. Он выдохнул сквозь зубы. Она почувствовала, как его пальцы сжались на её бедре — не больно, но цепко, будто он боялся, что она уйдёт.
Не уйдёт.
Она ещё несколько раз повторила это движение — в такт толчкам, в такт дыханию, в такт его участившемуся пульсу, который чувствовала через ткань его брюк. Она не получала удовольствия. Ни капли. Ей было всё равно на его возбуждение, на его дыхание, на его руку, которая уже почти впивалась в её кожу.
Но когда автобус остановился и они начали выходить — она в том числе, — он вдруг отдёрнул руку, будто обжёгся. И даже не посмотрел на неё.
Она вышла на своей остановке, прошла несколько шагов, остановилась. Прислонилась к столбу, закрыла глаза.
Всё внутри было пусто. Как всегда.
Дома долго стояла под душем, тёрла кожу мочалкой, пока та не покраснела. Но запах чужих тел, чужого пота, чужого желания всё равно оставался.
Она легла на кровать и уставилась в потолок.