Взгляд Анкары.
Турция читает всю эту архитектуру не как энергетическую диверсификацию, а как политику исключения. Ось Кипр–Греция–Израиль–Египет усиливает партнёров, но одновременно закрепляет статус-кво по кипрскому вопросу и северной части острова, что Анкара автоматически трактует как враждебный периметр. Отсюда и силовое противодействие изыскательским работам, и жёсткая риторика Эрдогана в адрес Израиля весной 2026-го с параллелями на Карабах и Ливию.

Прогноз/Аналитика
Кипр в ближайшие 2–3 года не станет крупным независимым газовым игроком — но укрепится как логистический и дипломатический хаб между тремя макрорегионами: ЕС, Ближним Востоком и Индо-Пацификом.
Трёхсторонний альянс с Грецией и Израилем продолжит расширяться именно в военно-политическом, а не только энергетическом измерении — это более устойчивая опора, чем труба EastMed.
Турция не пойдёт на прямую военную эскалацию вокруг Кипра, но продолжит использовать силовое давление на изыскания как инструмент сдерживания — это управляемая напряжённость, а не путь к войне.
Индийский вектор будет расти быстрее, чем кажется сейчас: Кипр удобен Дели именно как вход в ЕС без турбулентности Суэца и Красного моря — и это тихо меняет геометрию IMEC в пользу восточного Средиземноморья.

Рафаэль Гросси, глава МАГАТЭ, заявил в Вене, что реактор, который Асад строил в Дейр-эз-Зоре и который израильские ВВС уничтожили в 2007 году, был по своей конфигурации именно тем типом реактора, что эффективно нарабатывает оружейный плутоний — то есть предназначен не для энергетики, а для бомбы. После падения Асада новые сирийские власти впустили инспекторов, и на неучтённой ранее площадке нашли около 73 тонн природного урана в виде металлических топливных стержней. МАГАТЭ называет это историческим прорывом: впервые за почти двадцать лет удалось закрыть вопросы по сирийской ядерной программе, которую Дамаск десятилетиями отрицал.

Вот тут и открывается интересный слой. В 2007 году у Израиля не было такой роскоши — ждать смены режима и доступа инспекторов. Ольмерт принимал решение об ударе (операция «Оркестр») в условиях почти полной разведывательной неопределённости: реактор строили северокорейские специалисты, объект маскировали под обычное здание, публичных доказательств не было и не могло быть — Израиль вообще официально не подтверждал удар почти десять лет. Это прямое продолжение доктрины Бегина 1981 года, когда разбомбили иракский Осирак: превентивный удар до того, как объект станет действующим и его уничтожение вызовет радиационную катастрофу или политически станет неприемлемым. Логика одна и та же в обоих случаях — окно возможности узкое, ждать подтверждений от международных структур бессмысленно, потому что к моменту консенсуса будет поздно.

И вот спустя почти двадцать лет МАГАТЭ задним числом подтверждает то, что израильская разведка знала (или была уверена) тогда: это действительно была оружейная программа, а не мирный атом. Это не просто историческая справедливость — это работающий прецедент. Для Ирана это прямое послание: если однажды всплывёт подобное подтверждение по объектам, которые Израиль бомбил в 2026 году, задним числом легитимация превентивных ударов только укрепится как норма поведения в регионе. Для международного режима нераспространения это тоже сигнал — насколько долго авторитарные режимы способны скрывать военные ядерные программы от МАГАТЭ, и насколько инспекции полезны только тогда, когда есть политическая воля власти их допустить.

Иран пригрозил США новой «зоной исключения» в Персидском заливе — секретарь Высшего совета национальной безопасности Мохсен Резаи заявил, что если Вашингтон продолжит «экономическую войну», Тегеран ответит созданием запретной морской зоны, которая протянется от периметра американской блокады вглубь залива. Суда, входящие в неё, по словам Резаи, окажутся под угрозой санкций. Он также сообщил, что оперативная позиция Ирана в отношении американских кораблей и баз фундаментально пересмотрена— судя по всему, речь о ракете «Касем Басир», которую иранские СМИ ранее заявили выпущенной по кораблям США у Ормузского пролива; американские военные утверждают, что ракета цели не достигла. Это происходит на фоне продолжающейся шестимесячной войны, где паузы регулярно сменяются вспышками — в субботу США нанесли удар по трём иранским танкерам.

Маленькое размышление. Мы с вами давно знаем, что через Ормузский пролив проходит около пятой части мирового экспорта нефти и СПГ — и именно эта цифра объясняет, почему Иран вновь разыгрывает карту зоны исключения, даже не имея сил для полноценной морской блокады: угроза чужому транзиту всегда дешевле собственной обороны. Это классика эпохи проливов — тот, кто физически не может удержать пролив, пытается удержать его юридически, объявляя зону и заставляя весь мир торговаться с ним об исключениях. Вопрос не в том, способен ли Иран реально закрыть залив, а в том, кто первым дрогнет — судовладельцы, страховщики или сама американская администрация, для которой рост цен на бензин уже стал внутриполитическим фактором перед ноябрьскими выборами в Конгресс.

Аджария как полигон: почему Эрдоган испытывает границы XXI века на территории, о которой все забыли.

Есть темы, которые проходят мимо русскоязычной аналитики Ближнего Востока просто потому, что формально относятся к другому региону. Южный Кавказ традиционно записывают в постсоветский вектор, отделяя его от ближневосточной повестки искусственной линией на карте. Но эта линия — иллюзия. Кавказ веками был продолжением ближневосточного геополитического поля, и заявление главы МВД (министерства внутренних дел) Турции Мустафы Чифтчи о «незавершенном вопросе» Аджарии — не курьез, а симптом, который стоит читать в связке с тем, что Анкара уже делает от Ливии до Сирии.
Исторический пласт здесь прост и опасен одновременно. Сан-Стефанский мир и Берлинский трактат 1878 года — не проходной эпизод, а один из базовых документов, зафиксировавших выход Аджарии из Османской империи. Когда действующий президент Турции публично ставит под сомнение легитимность этих договоров, он делает нечто большее, чем разыгрывает электоральную карту пантюркизма внутри страны. Он тестирует, насколько устойчив послевоенный (в широком смысле — послеимперский) территориальный порядок, если его расшатывать не силой, а языком исторической справедливости.

И вот тут вступает юридический аспект, который обычно недооценивают. Международное право не любит прецедентов ревизии границ через риторику братских народов на исторических землях, потому что эта формула универсальна и переносима. Она работает для Аджарии, но точно так же работает для любой территории, где Анкара захочет ее применить. Опасность не в Батуми как таковом, а в самой конструкции аргумента, которая, будучи легитимизированной хотя бы дипломатическим молчанием, становится доступной для использования где угодно.

Социальный слой — это мусульманское население. Аджарии и давняя турецкая практика конвертировать религиозную и языковую близость в инструмент мягкой, а затем и не очень мягкой экспансии. Ровно та же логика уже отработана Анкарой в Северной Сирии и на Кипре.
Геополитически важно понимать: Южный Кавказ — это не периферия, а связка. Через Грузию проходит нефтепровод Баку-Тбилиси-Джейхан (БТД) — маршрут, который был построен специально в обход и России, и Ирана, чтобы каспийская нефть могла достигать Средиземноморья независимо от воли Москвы и Тегерана. Это тот же логический ряд, что и моя рамка эпохи проливов: контроль над коридором транспортировки энергоресурсов равнозначен контролю над политической волей зависимых от этого коридора государств. БТД — сухопутный аналог Ормузского пролива, только вместо танкеров — труба через грузинскую территорию. Дестабилизация Грузии — это дестабилизация одной из немногих энергетических артерий, не зависящих от иранского или российского усмотрения.

Для Израиля это не абстракция. Азербайджанская нефть, идущая через тот же кавказский коридор, долгое время была значимой частью израильского энергетического баланса, а Баку — ключевой, хоть и не афишируемый посредник в треугольнике Израиль-Турция-Азербайджан, который я уже разбирал ранее. Если Турция переключает свою неоосманскую экспансию с сирийского на кавказское направление, вся архитектура этого треугольника — включая роль Баку как канала связи между Иерусалимом и Анкарой в моменты похолодания — оказывается под вопросом.
Иранский аспект здесь особенно тонкий. У Тегерана в собственных северных провинциях — Иранском Азербайджане — проживает многомиллионное тюркоязычное население, и любая нормализация пантюркистской риторики воссоединения исторических земель — это прямая угроза территориальной целостности самого Ирана, а не только Грузии. Поэтому за демаршем Чифтчи в Тбилиси в Тегеране следят внимательнее, чем можно было бы подумать: если Анкаре сходит с рук ревизионизм в отношении Аджарии, это создает опасный прецедент для куда более чувствительной для Ирана темы — так называемого южноазербайджанского вопроса.
Аджария — индикатор устойчивости кавказского энергокоридора, критичного для Израиля, а молчание вокруг неё — лишь следствие устаревшей географической рамки, в которой всё ещё мыслят регион.

Сильные делают то, что могут, а слабые терпят то, что должны.

Эту фразу произносят афинские послы жителям острова Мелос за несколько столетий до нашей эры, в разгар Пелопоннесской войны. Остров отказывается подчиниться и платит за это уничтожением.

Фукидид записывает этот диалог не как урок морали, а как холодную констатацию того, как устроена сила в мире, где нет верховного арбитра.
Ближний Восток — регион, где эта логика редко скрывается за дипломатическим языком. Пролив открывают или закрывают не потому, что так справедливо, а потому, что кто-то может это сделать. Автономия хуситов, торг вокруг проливов, перекройка сирийской карты после Асада — всё это разговоры не о праве, а о возможности.

Вопрос к Вам, друзья, для размышления: применима ли эта логика сегодня без исключений — или у слабых игроков региона (тех же курдов, малых заливных монархий) всё же появился инструмент, которого не было у Мелоса — способность быть слишком дорогой мишенью, чтобы их уничтожали?

☪️ РУБРИКА: ИСЛАМ И ДОКТРИНА НАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ
Как быть мусульманином там, где нет мусульманского государства.

Продолжаем рубрику, потому что ислам как система мысли системно недооценён — а без понимания его внутренней логики невозможно читать происходящее ни в нашем регионе, ни в Европе, ни в Америке.
Сегодня — про фикх аль-акаллият (буквально «право меньшинств», отдельное направление исламского правоведения, оформившееся всего за последние тридцать лет). Классический шариат веками строился на допущении, что мусульманин живёт в мусульманском государстве, под мусульманским правителем, в мусульманском правовом поле. К концу XX века десятки миллионов мусульман оказались гражданами Франции, Германии, США, Британии — стран, где эта базовая предпосылка попросту не работает. И тогда возникла необходимость создать право не для халифата, а для диаспоры.
Термин ввёл в оборот в 2000 году американский правовед иракского происхождения Таха Джабир аль-Альвани, основатель Совета по фикху Северной Америки. Годом раньше, в 1999-м, концепцию подхватил Европейский совет по фетвам и исследованиям — орган, основанный в Лондоне в 1997 году Федерацией исламских организаций Европы (зонтичной структурой, объединяющей более тридцати аффилированных с «Братьями-мусульманами» организаций континента) и с самого начала возглавляемый египетско-катарским богословом Юсуфом аль-Кардави. Именно его книга «Фикх аль-акаллият» 2001 года стала базовым текстом направления — один из примерно ста семидесяти трудов, которые Кардави издал за жизнь, наряду с многолетней программой «Шариат и жизнь» на Al Jazeera.

Основатели этого направления сформулировали принцип: мусульманин на Западе не обязан жить по логике «дар аль-ислам против дар аль-харб» (мир ислама против мира войны), устаревшей бинарной карте раннего Средневековья. Вместо неё вводится третья категория — «дар аль-ахд» (мир договора) или «дар аль-даава» (мир призыва): территория, где мусульманин не воюет и не эмигрирует, а живёт по гражданскому контракту, платит налоги, участвует в выборах, и именно через легальное присутствие несёт свою веру дальше. Методологически совет опирается на все основные суннитские правовые школы разом, а также на принцип «дарура» (крайняя необходимость), позволяющий смягчать нормы, которые в классическом прочтении были бы жёстче.
Демографический фон, на котором формировалась эта доктрина, впечатляет сам по себе. По оценке исследовательского центра Pew, к середине 2016 года мусульманское население Европы (28 стран ЕС плюс Норвегия и Швейцария) составляло около 25,8 миллиона человек, или 4,9% от общего населения — против 3,8% в 2010-м. И даже если бы миграция была полностью остановлена уже тогда, доля мусульман к 2050 году всё равно выросла бы примерно до 7,4%, просто потому что мусульманская община в среднем моложе на 13 лет и рожает в среднем на одного ребёнка больше на женщину. При сохранении миграционных потоков на среднем или высоком уровне цифра к середине века может дойти до 11–14%, а в отдельных странах, например в Швеции, — до 30%. Именно этот демографический горизонт и объясняет, почему фикх аль-акаллият — не кабинетная теология, а рабочий инструмент, которым пользуются уже сейчас, а не когда-нибудь потом.
Здесь и кроется ключевое политическое напряжение. Для одних фикх аль-акаллият — это интеллектуальный мост к нормальной, мирной интеграции: он даёт богословское оправдание тому, что мусульманин в Париже или Берлине лоялен государству, а не халифату — недаром Кардави в своё время сознательно дистанцировался от ультраортодоксальной ваххабитской практики такфира (объявления Запада вероотступным) в пользу более прагматичной линии. Для других — прежде всего для западных спецслужб и организаций, отслеживающих структуры, связанные с «Братьями-мусульманами» — это доктрина временной тактической лояльности, действующей лишь до тех пор, пока мусульманская община остаётся меньшинством. Именно вокруг наследия Кардави и Европейского совета идут споры о статусе экстремистской организации в Германии, Франции, Египте и странах Залива. Израиль живёт этим вопросом каждый день.

Багдад разоружает не ополчения — он разоружает самого себя.

Премьер Ирака аль-Заиди пообещал Трампу к 30 сентября сдать оружие проиранских шиитских формирований — той же датой, что и вывод остатков коалиционных сил. Красиво совпадает на бумаге. На земле — иначе: пять крупнейших группировок уже открыто отказались, а «Катаиб Хезболла» выставила условие — гарантии, что американцы не вернутся никогда.
Здесь легко скатиться в привычную рамку «Иран велел — прокси подчинились». Но это объясняет всё меньше. Аресты полевого командира и главы разведки «Харакат ан-Нуджаба» вызвали не тихое согласие Тегерана, а угрозы возмездия и экстренное вмешательство шиитских политиков-посредников — то есть систему сдерживания внутри самого иракского истеблишмента, а не команду сверху.

Дело в том, что эти структуры давно перестали быть просто вооружённым придатком. Стройка, недвижимость, обменные пункты — это уже не ополчение, а параллельная экономическая и политическая элита внутри государства. Разоружить их — значит не убрать иранское влияние, а демонтировать целый сегмент иракской власти, который сам себя воспроизводит и защищает.
Поэтому 30 сентября — не столько дедлайн для Тегерана, сколько экзамен для аль-Заиди: способен ли Багдад вообще управлять собственными элитами, или он остаётся ареной, где формальный суверенитет и реальная власть — разные вещи.

Пакистан впервые заговорил с Тегераном языком ультиматума — но не от своего имени.

По данным источников Reuters, Исламабад передал Ирану предупреждение Эр-Рияда: атаки хуситов на саудовскую территорию должны прекратиться. Поводом стал удар по авиабазе Хамис-Мушейт и нефтяной инфраструктуре — один из крупнейших со времён начала американо-израильской кампании против Ирана в феврале. Пакистан здесь не случайный посредник: оборонный пакт с Эр-Риядом и Анкарой формально превращает нападение на Саудовскую Аравию в casus belli( повод к войне) для всех троих — министр обороны Хаваджа Асиф уже произнёс формулу "агрессия против одной страны — агрессия против всех трёх".

Интереснее другое. На передачу пакистанского предупреждения Тегеран ответил классической формулой — "мы не контролируем хуситов". При этом иранские источники утверждают обратное: деньги, оружие, координация через офицеров КСИР были санкционированы буквально на прошлой неделе. Это противоречие не случайность и не слабость иранской дипломатии — это ровно та двойственность, о которой мы писали месяцами: хуситы давно перестали быть просто рычагом в руках Тегерана. Иран может их финансировать и снаряжать, но не может ими командовать — а значит, и говорить с ними придётся не только через Тегеран.

И вот здесь стоит присмотреться к тем, кто сегодня выступает в роли переговорщика и гаранта против хуситов. Анкара и Исламабад слишком хорошо умеют извлекать выгоду из подобных ситуаций, чтобы довольствоваться ролью простых посредников между Эр-Риядом и Тегераном. Движение, которое умеет самостоятельно бить по инфраструктуре целой страны и при этом остаётся неподконтрольным даже собственному спонсору, рано или поздно перестаёт быть темой для урегулирования через третьи руки — оно становится адресатом. Турция уже показывала, как умеет превращать вооружённые движения в партнёров по диалогу, если те доказывают самостоятельность и полезность. Не исключено, что и с хуситами в итоге придётся выстраивать прямые каналы — как с игроком, у которого есть свои интересы, а не просто с иранским рычагом.
Давление на Эр-Рияд рискует дать обратный эффект — не расколоть коалицию США и суннитских союзников, а сплотить её ещё плотнее. Катар тем временем тихо ищет альтернативные каналы. Вашингтон блокаду снимать не планирует.
Я давно говорю: хуситы- это новый "Хамас Красного моря", и сожалению такие игроки, как Турция, найдут нового союзника в дополнение к движению Братья-Мусульмане/Хамас...

Алжир против ОАЭ: разрыв, который на самом деле не об Алжире и не об ОАЭ.

Формальный повод — «исчерпание всех средств» и «провокационные враждебные действия», без единой конкретики. Дипломатический язык, за которым стоит десятилетие накопленного раздражения, и в этом смысле новость интересна не как факт разрыва, а как индикатор нескольких параллельных процессов, которые давно шли своим ходом.
Первый и самый очевидный угол — Западная Сахара. Абу-Даби давно и открыто на стороне Рабата, вплоть до консульства на спорной территории, тогда как Алжир — исторический патрон Фронта ПОЛИСАРИО. Но важно не путать причину со спусковым крючком: этот раскол существует десятилетиями и сам по себе не объясняет, почему разрыв происходит именно сейчас. Значит, стоит искать, что изменилось в последние месяцы, а не то, что было всегда.
Второй угол — Сахель, и здесь интереснее. ОАЭ в последние годы методично наращивают присутствие у военных правительств региона — Мали, Нигер, отчасти Судан через прокси — тогда как алжирские позиции у южных соседей объективно слабеют на фоне череды переворотов. Для Алжира это не абстрактная геополитика, а вопрос собственного южного подбрюшья: Эмираты выстраивают сеть влияния там, где Алжир традиционно считал себя естественным арбитром. Разрыв дипотношений — это в том числе сигнал недовольства тем, что периферия становится чужой зоной влияния.
Третий угол, который я бы назвал структурным, — расширяющийся раскол внутри самого Персидского залива и его экспорт вовне. ОАЭ последовательно строят собственную, отдельную от Саудовской Аравии внешнеполитическую линию — прагматичную, транзакционную, готовую сотрудничать с кем угодно ради влияния и логистики, от Израиля до военных хунт Сахеля. Алжир же годами позиционирует себя как альтернативный полюс — просаудовски-катарский по стилистике, с опорой на идею арабской солидарности старого образца. Конфликт с ОАЭ в этом смысле — продолжение более широкой трещины между двумя моделями арабской внешней политики: транзакционным прагматизмом Абу-Даби и идеологизированным фронтизмом Алжира.
Четвёртый, и для моего канала не последний угол — израильский. Алжир — один из самых жёстких противников нормализации, и присоединение ОАЭ к Авраамовым соглашениям в 2020-м алжирская пропаганда никогда не переставала педалировать как доказательство эмиратского предательства арабского консенсуса. Разрыв отношений трудно свести только к этому, но раздражитель точно встроен в общий фон: для алжирского истеблишмента враждебность к ОАЭ давно срослась с враждебностью к нормализации как таковой.
Пятый угол — куда менее очевидный: авиационное соглашение, которое Алжир начал аннулировать ещё в феврале, задолго до сегодняшнего заявления. Это важная деталь: разрыв не спонтанен, а финал процесса, который тянулся месяцами и включал последовательное сворачивание экономических связей ещё до дипломатического жеста.

И, наконец, угол, который почти никто не обсуждает: пространство, которое освобождается для третьих игроков. Разрыв Алжир–ОАЭ — это не только про двусторонние счёты, но и про то, кто заполнит вакуум. Турция годами наращивает экономическое и военное присутствие в Алжире, и любое охлаждение Алжира с Заливом объективно расширяет турецкое окно возможностей — ровно тот сюжет, который в региональной аналитике систематически недооценивают.
Взятые по отдельности, эти углы выглядят частными сюжетами. Вместе они складываются в картину региона, где старые идеологические оси — арабская солидарность, палестинский вопрос, неприсоединение — сталкиваются с новой, транзакционной логикой Залива, и Алжир сегодня выбрал сторону в этом столкновении публично и демонстративно.

Да, жизнь многобразна и во многом относительна...вот возьмите завтра- 11 сентября...день памяти терракта 2001 года башен-,близнецов, Рош ха-Шана и...день рождения младшего сына...

Гора, которую боятся тронуть: почему хуситы играют не по чужим нотам.

Друзья, начну с небольшого самоироничного отступления. Мы уже столько писали о доктрине хуситов, об их идеологической конструкции, о концепции «Хамас Красного моря», что постоянные читатели канала вправе закатить глаза при виде очередного текста про Йемен. Не судите строго — тема действительно возвращается снова и снова, потому что она сама возвращается в новостную повестку. Но сегодня я хочу зайти с другой стороны, не повторяя уже сказанное, а предложив иную оптику.

Повод — заявление Трампа на съезде Республиканской партии, приуроченном к промежуточным выборам. Президент США заявил, что ожидает окончания войны с Ираном именно после ноябрьских выборов в Конгресс, и повторил угрозу удара по горе Пикакс — сильно укреплённому объекту с двумя глубокими тоннельными комплексами рядом с повреждённым ядерным объектом в Натанзе. По его словам, Тегеран пытается повлиять на исход выборов, и именно поэтому, как считает Трамп, иранская сторона не сможет долго держаться. Одновременно с этим риторическим маневром произошла самая крупная за полгода войны волна ударов по судоходству: Иран атаковал десять судов в районе Ормузского пролива после того, как США потопили пять иранских танкеров. Саудовская гражданская оборона четыре раза за сутки объявляла тревогу в Хамис-Мушайте на фоне столкновений с хуситами, а нефть Brent удерживается выше ста долларов за баррель на фоне разрушенных маршрутов поставок и через Ормуз, и через Красное море.
Вот на этом фоне — параллельно американо-иранской эскалации — хуситы снова напомнили о себе не как статисты, а как самостоятельный источник давления на регион.

И здесь я хочу предложить не очередной разбор их доктрины, а методологическое наблюдение. Есть простое правило, которое работает и в обычной человеческой жизни, и в международной политике: ты никогда не поймёшь природу актора, если постоянно примеряешь его к кому-то другому. Человека, которого ты воспринимаешь исключительно как тень другого человека, ты никогда не поймёшь как самостоятельную фигуру со своими мотивами, комплексами и целями. То же самое происходит, когда хуситов упорно описывают только как иранский прокси — удобная рамка, которая многое объясняет, но многое и закрывает от анализа.
Если посмотреть на их поведение через призму теории международных отношений — не через идеологию, а через логику интересов и автономии — картина усложняется. Классический прокси действует в узком коридоре, заданном патроном, и его атаки, как правило, синхронизированы с интересами спонсора по времени и по цели. Поведение хуситов последних лет этому правилу подчиняется лишь частично. Они наращивали давление на судоходство в моменты, невыгодные Тегерану с точки зрения переговорной позиции, продолжали кампанию даже тогда, когда иранская дипломатия явно нуждалась в паузе, и выстраивали собственную символическую политику — образ защитников палестинцев, — которая работает прежде всего на их внутреннюю легитимность в Йемене, а не на иранскую внешнеполитическую повестку.
Это не означает, что иранская поддержка не важна — оружие, технологии, финансирование никуда не делись. Но зависимость по ресурсам — это не то же самое, что зависимость по решениям. Здесь уместна старая мысль из теории игр и стратегического поведения: актор с ограниченными ресурсами может обладать непропорционально большой переговорной силой именно потому, что его действия непредсказуемы для патрона так же, как и для противника. Хуситы выстроили себе позиции, в которых им выгодно быть непредсказуемыми даже для Тегерана — это увеличивает их вес и как региональных игроков, и как внутреннего движения, легитимность которого строится на образе несгибаемого сопротивления, а не на статусе чьего-то инструмента.
Исторически подобная логика не нова. Движения, которые начинались как клиентские структуры больших держав, регулярно проходили путь к частичной или полной автономии, как только обретали собственную территориальную базу и внутреннюю идеологическую опору — вне зависимости от того, кто их изначально вооружал и финансировал.

Йемен с его фрагментированной государственностью и давней традицией племенной и религиозной автономии — почти идеальная среда для того, чтобы патронажные отношения со временем становились всё более формальными, а реальная субъектность актора — всё более самостоятельной.

Хуситы- террористическая организация — вслух и на письме мы это говорим и будем говорить. Но понимание мотивов террористической организации требует того же интеллектуального усилия, что и понимание любого другого актора: не сводить её к функции чужой воли, а разглядеть собственную логику, собственные амбиции и собственный расчёт. Именно в этом расчёте, а не в тегеранских директивах, чаще всего и находится ответ на вопрос, почему хуситы делают то, что делают — и почему гора Пикакс и Ормузский пролив в эти дни горят одновременно, но не по одному и тому же сценарию.

Этот год снова напомнил нам, как много может вместить одно слово - Израиль.

Тревогу и надежду.
Потери и новые начала.
Споры и единство в самые трудные моменты.

В этот Рош а-Шана хочется пожелать самого главного:
Чтобы наши близкие были рядом.
Чтобы дети росли без сирен.
Чтобы домой возвращались те, кого ждут.
Чтобы хороших новостей наконец стало больше.

И пусть новый год будет для Израиля просто мирнее и добрее предыдущего.

Шана това! 🍎🍯🇮🇱

👉🏻 Добавьте папку с избранными каналами, чтобы и в новом году быть в курсе главного.
https://t.me/addlist/kfXN5OT-5qwyMGNk

Дорогие друзья!
Поздравляем вас с праздником Зихрон Труа — днём памяти трубного звука.
Желаем спокойствия, определённости и того самого трубного звука, что рождается внутри сердца каждого — для смысла, для самоопределения, для верной самоидентификации.
А мы в этом году продолжим радовать вас хорошей аналитикой и держать курс, заданный видением канала:
В Фокусе: Ближний Восток. Архитектура Видения.
Ваш Нееман Меламед

Рубрика: Страны Ближнего Востока. Катар.

Продолжаем линию: внутренние элиты и институты определяют внешнюю политику куда сильнее, чем декларации МИДов. Катар — идеальный кейс: крошечная страна с населением меньше 3 млн умудряется быть посредником между США, Ираном, Талибаном и ХАМАСом одновременно — и разгадка не в размере, а в устройстве власти.

Структура власти — не пирамида, а квадрат
В отличие от Саудовской Аравии с её разветвлённым домом Аль Сауд (тысячи принцев, конкурирующие ветви) или ОАЭ с технократической моделью МБЗ, катарская элита предельно узкая. Реальная власть держится на четырёх опорах:

1. Правящая семья — эмир Тамим бин Хамад, пришедший к власти в 2013 году через добровольную передачу власти отцом (редчайший для региона случай мирной трансформации). Ключевую неформальную роль играет мать эмира, шейха Моза, чья сеть влияния через Qatar Foundation работает как параллельный канал мягкой силы.
2. QIA (Qatar Investment Authority) — суверенный фонд, который де-факто действует как отдельный центр силы, независимый от силовых структур. Именно через QIA Катар покупает влияние в Лондоне, Париже, Нью-Йорке — покупает не нефть и не оружие, а рычаги.
3. МИД в лице премьера Мухаммеда бин Абдуррахмана Аль Тани — концентрация функций премьера и главы дипломатии в одних руках даёт Катару редкую для региона скорость и гибкость решений: не нужно согласовывать с parlament или советом министров.
4.Al Jazeera — исторически полуавтономный инструмент влияния, который блокадные страны (Саудовская Аравия, ОАЭ, Бахрейн, Египет) в 2017 году открыто требовали закрыть как условие снятия эмбарго.
Идеологический стержень — Братья-мусульмане
Именно симпатия катарской элиты к сети «Братьев-мусульман» стала причиной блокады 2017–2021 годов и структурно определила водораздел : Эр-Рияд и Абу-Даби строят региональную архитектуру на подавлении политического ислама, Доха — на работе с ним как с инструментом влияния (Талибан, ХАМАС, турецкие исламисты).

Как это работает на Израиль
Катар — единственная страна Залива, которая открыто и легально принимает политбюро ХАМАС на своей территории, при этом не имея дипломатических отношений с Израилем. Это не противоречие, а расчёт узкой элиты: удерживая канал с ХАМАСом, Доха превращается в незаменимого посредника по гуманитарным траншам в Газу и по обменным сделкам — то есть получает канал влияния и на Иерусалим, и на Вашингтон, оставаясь формально «чистой» перед арабской улицей.
Связь по линии Турции.
Блокада 2017 года толкнула Катар в турецкие объятия — военная база 2014 года была расширена именно в кризис, доказав вашу давнюю мысль: маленькие узкоэлитные государства (как и хуситы) дрейфуют туда, где видят стратегическую защиту, а не туда, куда их приписывает пропаганда.

Невидимый фронт: удобрения как оружие.

Пока внимание приковано к нефти и проливам, куда менее заметный кризис назревает в другом секторе — агрохимии. Аналитики отмечают, что почти треть мирового экспорта удобрений проходит через Ормузский пролив, и любое затягивание блокады бьёт не по танкерам, а по будущему урожаю.
Механизм здесь простой и от того особенно тревожный: сначала растут цены на энергоносители, затем — на удобрения, потом падает урожайность, и лишь спустя месяцы этот эффект долетает до полок магазинов в виде подорожавшего хлеба. Причём удар неравномерный — сильнее всего пострадают страны, у которых нет своих запасов и альтернативных поставщиков: Южная Азия, Восточная Африка, беднейшие импортёры Ближнего Востока.

Получается интересная картина: война, которая формально идёт вокруг ядерной программы и морских коммуникаций, на деле программирует продовольственную нестабильность на годы вперёд, задолго до того, как об этом напишут в сводках с фронта.

BRICS и Ближний Восток: слова о сдержанности из зала, где сидит и Тегеран, и Абу-Даби.

В субботу в Нью-Дели одиннадцать стран BRICS единогласно приняли декларацию, где выразили «эглубокую озабоченность эскалацией на Ближнем Востоке и призвали к максимальной сдержанности. Формулировка обтекаемая — но за ней стоит редкий факт: консенсус удалось собрать в блоке, где одновременно состоят Иран и союзная Вашингтону ОАЭ. Ещё в мае на встрече глав МИД такого единства не было.

Напомним, как сложился этот клуб. BRICS родился в 2009 году как объединение Бразилии, России, Индии, Китая и ЮАР — по сути, идея о том, что мировой порядок нельзя описывать только через Вашингтон и его союзников. В 2010-х добавилась ЮАР (отсюда вторая S), а в последние годы блок резко расширился: Египет, Эфиопия, Индонезия, Иран, ОАЭ. Логика расширения простая — собрать под одной крышей страны, недовольные тем, что правила мировой торговли, резервных валют и международных институтов писались без их участия.

В теории международных отношений BRICS — классический пример мягкого балансирования: не военный альянс, а площадка координации интересов без обязывающих решений. На практике это означает, что декларации BRICS почти всегда звучат мягче, чем позиции отдельных участников, — потому что консенсус приходится искать между странами с противоположными интересами.
Ближний Восток BRICS ощущает по-разному. Исторический пример: во время прошлых обострений вокруг Сирии или Газы блок годами не мог выдать единую формулировку — слишком разными были позиции России, Китая и той же ЮАР. Сегодняшний пример — как раз эта декларация: она появилась не из идеализма, а из голого интереса Китая и Индии, для которых закрытие Ормузского пролива означает удар по энергоснабжению и цены на нефть выше ста долларов за баррель. Не случайно Си Цзиньпин лично призвал блок сыграть роль миротворца — Пекин не может позволить себе долгую блокаду пролива.

Так что реальное влияние BRICS на Ближний Восток — не в декларациях, а в том, что энергетическая зависимость его крупнейших членов от региона превращает даже символические заявления в индикатор экономической тревоги. Слова о сдержанности — это, по сути, тревожный сигнал самих проливов эпохи, о которой мы здесь не раз писали.

Книга, которую подкладывают под дверь: от Вьетконга до сборной Бразилии — трактат 2500-летней давности, который до сих пор управляет миром, просто в этом не признаются.

Есть книги, название которых знают все, а содержание — единицы. «Искусство войны» Сунь-цзы — именно такой случай. Её поминают к месту и не к месту, из неё выдёргивают афоризмы для мотивационных цитатников, но сам трактат — куда более странный и куда более политический документ, чем принято думать.
Начнём с того, что сам факт его существования — предмет спора. Традиция приписывает авторство полководцу Сунь У, служившему правителю царства У в конце периода Чуньцю, то есть примерно на рубеже VI–V веков до н.э. Но большинство современных историков сдвигают датировку самого текста в эпоху Чжаньго — Воюющих царств (V–III века до н.э.), период, когда единый прежде китайский мир распался на несколько десятков государств, беспрерывно истреблявших друг друга. Показательно, что в главном источнике по истории того периода — «Цзо чжуань» — Сунь У вообще не упоминается, хотя, будь он реальным советником при дворе, обойти его молчанием было бы странно. Отсюда — версия, что трактат составлялся не одним человеком и не за один присест, а собирался как компиляция военной мудрости нескольких поколений, и лишь позже был подписан авторитетным именем — обычная практика для древнего Китая.

Косвенное подтверждение историчности всё же нашлось: в 1972 году при раскопках в Иньцюэшане (провинция Шаньдун) обнаружили бамбуковые планки с текстом, близким к каноническому, а рядом — отдельный трактат его предполагаемого потомка, Сунь Биня. До этой находки два текста веками путали между собой.
Важен и контекст: это не кабинетная философия, а инструкция, рождённая в мире, где ставкой была не победа на выборах, а физическое выживание государства. Отсюда — предельный прагматизм трактата: никакой героики, никакого культа доблестной гибели. Главный тезис Сунь-цзы: лучшая война — та, что выиграна до первого столкновения армий, а высшее мастерство полководца — покорить противника без боя вообще.
На Запад текст пришёл поздно. В 1772 году французский иезуит Жозеф-Мари Амио впервые перевёл его на европейский язык, но по-настоящему западный мир открыл трактат только с переводом Лайонела Джайлза в 1910 году. А по-настоящему обязательным чтением он стал после войн, которые Запад проиграл, а не выиграл. После кампаний в Тихом океане и особенно после Вьетнама американское военное руководство обратило на Сунь-цзы пристальное внимание: слишком многое в логике вьетконговцев — уклонение от прямого столкновения, работа на истощение воли противника, использование информации и обмана вместо грубой силы — читалось как прямая иллюстрация тезисов трактата. Книга вошла в обязательные программы военных академий США, на неё же впоследствии ссылались при разборе операций «Буря в пустыне» и «Шок и трепет».

География его влияния шире, чем принято думать. В Китае это часть школьной программы. Во Вьетнаме Хо Ши Мин лично переводил трактат для своих офицеров. Финский маршал Маннергейм держал французское издание на прикроватном столике штаба. А в 2002 году бразильский тренер Луис Фелипе Сколари, готовя сборную к чемпионату мира, не просто читал книгу сам — по легенде, которую он сам впоследствии подтвердил, он подкладывал экземпляры трактата под двери номеров игроков. Бразилия тот турнир выиграла.
Что делает текст живым спустя две с половиной тысячи лет — это не советы по построению войск, давно устаревшие, а логика принятия решений, которая переносится на любую конкуренцию: экономическую, дипломатическую, информационную. Ключевые принципы: побеждать, не сражаясь — подчинять противника подрывом его стратегии и союзов ещё до применения силы; знать себя и знать противника — решения без полной картины ведут к поражению даже при численном превосходстве; бесформенность — сильная сторона не раскрывает намерений и адаптируется быстрее оппонента; экономия силы — удар наносится только там, где противник слаб, а не там, где сильны мы сами.

Вот здесь и открывается неожиданный ракурс на современную геополитику, включая китайскую. Пекин последних десятилетий — едва ли не хрестоматийная иллюстрация именно этой логики, а не привычной западной модели силового доминирования. Вместо военной проекции — управление зависимостями через инфраструктуру и торговлю. Вместо прямой конфронтации на Ближнем Востоке — одновременные отношения с Тегераном, Эр-Риядом и, в определённой мере, с Иерусалимом, без обязательства выбирать сторону. Вместо демонстративной силы — терпеливое выжидание, пока противоречия внутри чужого лагеря сработают сами. Это не уникально китайская черта — тем же логикам следуют и другие игроки региона, от турецкой доктрины «стратегической глубины» до осторожного балансирования монархий Залива, — но именно Китай довёл эту модель до наиболее последовательного и системного воплощения в масштабах целой внешнеполитической доктрины.
Ирония в том, что текст, ставший обязательным чтением для американских военных после поражения во Вьетнаме, сегодня куда точнее описывает логику главного стратегического конкурента США, чем логику самого Пентагона.

Рим, октябрь. Опять.

Израиль и Ливан встретятся в Риме в октябре — обсуждать американское посредничество по безопасности на границе. Седьмой раунд переговоров в августе закончился ничем: стороны не сдвинулись по территориальным вопросам. На следующей неделе в Вашингтоне встретятся послы. Вашингтон называет эту схему «единственным жизнеспособным механизмом» для суверенитета Ливана и безопасности Израиля.

Друзья, вы помните — мы не раз писали о предпочтительности именно билатеральных соглашений, напрямую между двумя государствами, без третьего игрока за столом. Семь раундов без прорыва — это не случайность, это симптом. Когда посредник становится постоянным участником процесса, у сторон исчезает стимул договариваться самим: всегда есть кому передать ответственность за паузу.
Да, скажут: Ливан — несостоявшееся государство, Хизбалла там сильнее армии, без внешнего гаранта говорить не с кем. Но это ровно то, что консервирует статус-кво: слабость Бейрута используют как аргумент за вечное посредничество, вместо того чтобы он стал аргументом за его перестройку.
Постоянное вмешательство — не всегда признак силы. Иногда это признак того, что стороне выгоднее управлять процессом, чем закрыть его. Может, пора и США переосмыслить роль — не отказ от участия, а его дозирование. А место посредника вполне могут занять другие: та же Индия, или тандем Индия–ОАЭ, у которых нет ни военного следа в Ливане, ни исторического груза.

Акаба напомнила о себе — но не по своей воле.

В понедельник в промышленном комплексе иорданской Акабы произошла утечка аммиака. По данным местных властей, пострадали от 11 до 14 человек — отравления лёгкой и средней степени тяжести, часть пострадавших лечили на месте, часть отправили в больницы. Утечка произошла во время ремонта старого насоса на объекте, связанном с японской компанией — производство удобрений. Порт на всякий случай эвакуировали, но к вечеру ситуацию взяли под контроль, и власти заявили, что утечка была небольшой, а персонал действовал по протоколу.

На первый взгляд перед нами локальный промышленный инцидент, каких много. Но Акаба — это не просто портовый городок. Это единственный морской выход Иордании к воде вообще, ворота в Красное море, буквально в паре километров от израильского Эйлата. Через этот узкий залив идёт значительная часть иорданской торговли, а сам регион и без того нервный — Красное море последний год живёт в логике хуситских атак и страхования судоходства втридорога. Любая авария в Акабе — это не просто из разряда цех задымило, это напоминание, насколько плотно завязана логистика региона на несколько уязвимых точек. Кстати, не первый раз: в 2022-м в том же порту утечка хлора убила 13 человек и ранила больше 260 — тогда расследование вскрыло вопиющую халатность в протоколах безопасности.

Иордания — страна, без которой немыслима ни одна серьёзная карта региональной безопасности, — попадает в новостную ленту в лучшем случае раз в квартал. Точно так же, как Судан и Ливия — страны, где реально идёт война и меняется расстановка сил, но которые системно выпадают из инфополя, пока не рванёт что-то громкое. Это тоже часть картины: не только то, что происходит, но и то, что мы упорно не замечаем, и это является одним из главных направлений этого канала