Пакистан впервые заговорил с Тегераном языком ультиматума — но не от своего имени.

По данным источников Reuters, Исламабад передал Ирану предупреждение Эр-Рияда: атаки хуситов на саудовскую территорию должны прекратиться. Поводом стал удар по авиабазе Хамис-Мушейт и нефтяной инфраструктуре — один из крупнейших со времён начала американо-израильской кампании против Ирана в феврале. Пакистан здесь не случайный посредник: оборонный пакт с Эр-Риядом и Анкарой формально превращает нападение на Саудовскую Аравию в casus belli( повод к войне) для всех троих — министр обороны Хаваджа Асиф уже произнёс формулу "агрессия против одной страны — агрессия против всех трёх".

Интереснее другое. На передачу пакистанского предупреждения Тегеран ответил классической формулой — "мы не контролируем хуситов". При этом иранские источники утверждают обратное: деньги, оружие, координация через офицеров КСИР были санкционированы буквально на прошлой неделе. Это противоречие не случайность и не слабость иранской дипломатии — это ровно та двойственность, о которой мы писали месяцами: хуситы давно перестали быть просто рычагом в руках Тегерана. Иран может их финансировать и снаряжать, но не может ими командовать — а значит, и говорить с ними придётся не только через Тегеран.

И вот здесь стоит присмотреться к тем, кто сегодня выступает в роли переговорщика и гаранта против хуситов. Анкара и Исламабад слишком хорошо умеют извлекать выгоду из подобных ситуаций, чтобы довольствоваться ролью простых посредников между Эр-Риядом и Тегераном. Движение, которое умеет самостоятельно бить по инфраструктуре целой страны и при этом остаётся неподконтрольным даже собственному спонсору, рано или поздно перестаёт быть темой для урегулирования через третьи руки — оно становится адресатом. Турция уже показывала, как умеет превращать вооружённые движения в партнёров по диалогу, если те доказывают самостоятельность и полезность. Не исключено, что и с хуситами в итоге придётся выстраивать прямые каналы — как с игроком, у которого есть свои интересы, а не просто с иранским рычагом.
Давление на Эр-Рияд рискует дать обратный эффект — не расколоть коалицию США и суннитских союзников, а сплотить её ещё плотнее. Катар тем временем тихо ищет альтернативные каналы. Вашингтон блокаду снимать не планирует.
Я давно говорю: хуситы- это новый "Хамас Красного моря", и сожалению такие игроки, как Турция, найдут нового союзника в дополнение к движению Братья-Мусульмане/Хамас...

Алжир против ОАЭ: разрыв, который на самом деле не об Алжире и не об ОАЭ.

Формальный повод — «исчерпание всех средств» и «провокационные враждебные действия», без единой конкретики. Дипломатический язык, за которым стоит десятилетие накопленного раздражения, и в этом смысле новость интересна не как факт разрыва, а как индикатор нескольких параллельных процессов, которые давно шли своим ходом.
Первый и самый очевидный угол — Западная Сахара. Абу-Даби давно и открыто на стороне Рабата, вплоть до консульства на спорной территории, тогда как Алжир — исторический патрон Фронта ПОЛИСАРИО. Но важно не путать причину со спусковым крючком: этот раскол существует десятилетиями и сам по себе не объясняет, почему разрыв происходит именно сейчас. Значит, стоит искать, что изменилось в последние месяцы, а не то, что было всегда.
Второй угол — Сахель, и здесь интереснее. ОАЭ в последние годы методично наращивают присутствие у военных правительств региона — Мали, Нигер, отчасти Судан через прокси — тогда как алжирские позиции у южных соседей объективно слабеют на фоне череды переворотов. Для Алжира это не абстрактная геополитика, а вопрос собственного южного подбрюшья: Эмираты выстраивают сеть влияния там, где Алжир традиционно считал себя естественным арбитром. Разрыв дипотношений — это в том числе сигнал недовольства тем, что периферия становится чужой зоной влияния.
Третий угол, который я бы назвал структурным, — расширяющийся раскол внутри самого Персидского залива и его экспорт вовне. ОАЭ последовательно строят собственную, отдельную от Саудовской Аравии внешнеполитическую линию — прагматичную, транзакционную, готовую сотрудничать с кем угодно ради влияния и логистики, от Израиля до военных хунт Сахеля. Алжир же годами позиционирует себя как альтернативный полюс — просаудовски-катарский по стилистике, с опорой на идею арабской солидарности старого образца. Конфликт с ОАЭ в этом смысле — продолжение более широкой трещины между двумя моделями арабской внешней политики: транзакционным прагматизмом Абу-Даби и идеологизированным фронтизмом Алжира.
Четвёртый, и для моего канала не последний угол — израильский. Алжир — один из самых жёстких противников нормализации, и присоединение ОАЭ к Авраамовым соглашениям в 2020-м алжирская пропаганда никогда не переставала педалировать как доказательство эмиратского предательства арабского консенсуса. Разрыв отношений трудно свести только к этому, но раздражитель точно встроен в общий фон: для алжирского истеблишмента враждебность к ОАЭ давно срослась с враждебностью к нормализации как таковой.
Пятый угол — куда менее очевидный: авиационное соглашение, которое Алжир начал аннулировать ещё в феврале, задолго до сегодняшнего заявления. Это важная деталь: разрыв не спонтанен, а финал процесса, который тянулся месяцами и включал последовательное сворачивание экономических связей ещё до дипломатического жеста.

И, наконец, угол, который почти никто не обсуждает: пространство, которое освобождается для третьих игроков. Разрыв Алжир–ОАЭ — это не только про двусторонние счёты, но и про то, кто заполнит вакуум. Турция годами наращивает экономическое и военное присутствие в Алжире, и любое охлаждение Алжира с Заливом объективно расширяет турецкое окно возможностей — ровно тот сюжет, который в региональной аналитике систематически недооценивают.
Взятые по отдельности, эти углы выглядят частными сюжетами. Вместе они складываются в картину региона, где старые идеологические оси — арабская солидарность, палестинский вопрос, неприсоединение — сталкиваются с новой, транзакционной логикой Залива, и Алжир сегодня выбрал сторону в этом столкновении публично и демонстративно.

Да, жизнь многобразна и во многом относительна...вот возьмите завтра- 11 сентября...день памяти терракта 2001 года башен-,близнецов, Рош ха-Шана и...день рождения младшего сына...

Гора, которую боятся тронуть: почему хуситы играют не по чужим нотам.

Друзья, начну с небольшого самоироничного отступления. Мы уже столько писали о доктрине хуситов, об их идеологической конструкции, о концепции «Хамас Красного моря», что постоянные читатели канала вправе закатить глаза при виде очередного текста про Йемен. Не судите строго — тема действительно возвращается снова и снова, потому что она сама возвращается в новостную повестку. Но сегодня я хочу зайти с другой стороны, не повторяя уже сказанное, а предложив иную оптику.

Повод — заявление Трампа на съезде Республиканской партии, приуроченном к промежуточным выборам. Президент США заявил, что ожидает окончания войны с Ираном именно после ноябрьских выборов в Конгресс, и повторил угрозу удара по горе Пикакс — сильно укреплённому объекту с двумя глубокими тоннельными комплексами рядом с повреждённым ядерным объектом в Натанзе. По его словам, Тегеран пытается повлиять на исход выборов, и именно поэтому, как считает Трамп, иранская сторона не сможет долго держаться. Одновременно с этим риторическим маневром произошла самая крупная за полгода войны волна ударов по судоходству: Иран атаковал десять судов в районе Ормузского пролива после того, как США потопили пять иранских танкеров. Саудовская гражданская оборона четыре раза за сутки объявляла тревогу в Хамис-Мушайте на фоне столкновений с хуситами, а нефть Brent удерживается выше ста долларов за баррель на фоне разрушенных маршрутов поставок и через Ормуз, и через Красное море.
Вот на этом фоне — параллельно американо-иранской эскалации — хуситы снова напомнили о себе не как статисты, а как самостоятельный источник давления на регион.

И здесь я хочу предложить не очередной разбор их доктрины, а методологическое наблюдение. Есть простое правило, которое работает и в обычной человеческой жизни, и в международной политике: ты никогда не поймёшь природу актора, если постоянно примеряешь его к кому-то другому. Человека, которого ты воспринимаешь исключительно как тень другого человека, ты никогда не поймёшь как самостоятельную фигуру со своими мотивами, комплексами и целями. То же самое происходит, когда хуситов упорно описывают только как иранский прокси — удобная рамка, которая многое объясняет, но многое и закрывает от анализа.
Если посмотреть на их поведение через призму теории международных отношений — не через идеологию, а через логику интересов и автономии — картина усложняется. Классический прокси действует в узком коридоре, заданном патроном, и его атаки, как правило, синхронизированы с интересами спонсора по времени и по цели. Поведение хуситов последних лет этому правилу подчиняется лишь частично. Они наращивали давление на судоходство в моменты, невыгодные Тегерану с точки зрения переговорной позиции, продолжали кампанию даже тогда, когда иранская дипломатия явно нуждалась в паузе, и выстраивали собственную символическую политику — образ защитников палестинцев, — которая работает прежде всего на их внутреннюю легитимность в Йемене, а не на иранскую внешнеполитическую повестку.
Это не означает, что иранская поддержка не важна — оружие, технологии, финансирование никуда не делись. Но зависимость по ресурсам — это не то же самое, что зависимость по решениям. Здесь уместна старая мысль из теории игр и стратегического поведения: актор с ограниченными ресурсами может обладать непропорционально большой переговорной силой именно потому, что его действия непредсказуемы для патрона так же, как и для противника. Хуситы выстроили себе позиции, в которых им выгодно быть непредсказуемыми даже для Тегерана — это увеличивает их вес и как региональных игроков, и как внутреннего движения, легитимность которого строится на образе несгибаемого сопротивления, а не на статусе чьего-то инструмента.
Исторически подобная логика не нова. Движения, которые начинались как клиентские структуры больших держав, регулярно проходили путь к частичной или полной автономии, как только обретали собственную территориальную базу и внутреннюю идеологическую опору — вне зависимости от того, кто их изначально вооружал и финансировал.

Йемен с его фрагментированной государственностью и давней традицией племенной и религиозной автономии — почти идеальная среда для того, чтобы патронажные отношения со временем становились всё более формальными, а реальная субъектность актора — всё более самостоятельной.

Хуситы- террористическая организация — вслух и на письме мы это говорим и будем говорить. Но понимание мотивов террористической организации требует того же интеллектуального усилия, что и понимание любого другого актора: не сводить её к функции чужой воли, а разглядеть собственную логику, собственные амбиции и собственный расчёт. Именно в этом расчёте, а не в тегеранских директивах, чаще всего и находится ответ на вопрос, почему хуситы делают то, что делают — и почему гора Пикакс и Ормузский пролив в эти дни горят одновременно, но не по одному и тому же сценарию.

Этот год снова напомнил нам, как много может вместить одно слово - Израиль.

Тревогу и надежду.
Потери и новые начала.
Споры и единство в самые трудные моменты.

В этот Рош а-Шана хочется пожелать самого главного:
Чтобы наши близкие были рядом.
Чтобы дети росли без сирен.
Чтобы домой возвращались те, кого ждут.
Чтобы хороших новостей наконец стало больше.

И пусть новый год будет для Израиля просто мирнее и добрее предыдущего.

Шана това! 🍎🍯🇮🇱

👉🏻 Добавьте папку с избранными каналами, чтобы и в новом году быть в курсе главного.
https://t.me/addlist/kfXN5OT-5qwyMGNk

Дорогие друзья!
Поздравляем вас с праздником Зихрон Труа — днём памяти трубного звука.
Желаем спокойствия, определённости и того самого трубного звука, что рождается внутри сердца каждого — для смысла, для самоопределения, для верной самоидентификации.
А мы в этом году продолжим радовать вас хорошей аналитикой и держать курс, заданный видением канала:
В Фокусе: Ближний Восток. Архитектура Видения.
Ваш Нееман Меламед

Рубрика: Страны Ближнего Востока. Катар.

Продолжаем линию: внутренние элиты и институты определяют внешнюю политику куда сильнее, чем декларации МИДов. Катар — идеальный кейс: крошечная страна с населением меньше 3 млн умудряется быть посредником между США, Ираном, Талибаном и ХАМАСом одновременно — и разгадка не в размере, а в устройстве власти.

Структура власти — не пирамида, а квадрат
В отличие от Саудовской Аравии с её разветвлённым домом Аль Сауд (тысячи принцев, конкурирующие ветви) или ОАЭ с технократической моделью МБЗ, катарская элита предельно узкая. Реальная власть держится на четырёх опорах:

1. Правящая семья — эмир Тамим бин Хамад, пришедший к власти в 2013 году через добровольную передачу власти отцом (редчайший для региона случай мирной трансформации). Ключевую неформальную роль играет мать эмира, шейха Моза, чья сеть влияния через Qatar Foundation работает как параллельный канал мягкой силы.
2. QIA (Qatar Investment Authority) — суверенный фонд, который де-факто действует как отдельный центр силы, независимый от силовых структур. Именно через QIA Катар покупает влияние в Лондоне, Париже, Нью-Йорке — покупает не нефть и не оружие, а рычаги.
3. МИД в лице премьера Мухаммеда бин Абдуррахмана Аль Тани — концентрация функций премьера и главы дипломатии в одних руках даёт Катару редкую для региона скорость и гибкость решений: не нужно согласовывать с parlament или советом министров.
4.Al Jazeera — исторически полуавтономный инструмент влияния, который блокадные страны (Саудовская Аравия, ОАЭ, Бахрейн, Египет) в 2017 году открыто требовали закрыть как условие снятия эмбарго.
Идеологический стержень — Братья-мусульмане
Именно симпатия катарской элиты к сети «Братьев-мусульман» стала причиной блокады 2017–2021 годов и структурно определила водораздел : Эр-Рияд и Абу-Даби строят региональную архитектуру на подавлении политического ислама, Доха — на работе с ним как с инструментом влияния (Талибан, ХАМАС, турецкие исламисты).

Как это работает на Израиль
Катар — единственная страна Залива, которая открыто и легально принимает политбюро ХАМАС на своей территории, при этом не имея дипломатических отношений с Израилем. Это не противоречие, а расчёт узкой элиты: удерживая канал с ХАМАСом, Доха превращается в незаменимого посредника по гуманитарным траншам в Газу и по обменным сделкам — то есть получает канал влияния и на Иерусалим, и на Вашингтон, оставаясь формально «чистой» перед арабской улицей.
Связь по линии Турции.
Блокада 2017 года толкнула Катар в турецкие объятия — военная база 2014 года была расширена именно в кризис, доказав вашу давнюю мысль: маленькие узкоэлитные государства (как и хуситы) дрейфуют туда, где видят стратегическую защиту, а не туда, куда их приписывает пропаганда.

Невидимый фронт: удобрения как оружие.

Пока внимание приковано к нефти и проливам, куда менее заметный кризис назревает в другом секторе — агрохимии. Аналитики отмечают, что почти треть мирового экспорта удобрений проходит через Ормузский пролив, и любое затягивание блокады бьёт не по танкерам, а по будущему урожаю.
Механизм здесь простой и от того особенно тревожный: сначала растут цены на энергоносители, затем — на удобрения, потом падает урожайность, и лишь спустя месяцы этот эффект долетает до полок магазинов в виде подорожавшего хлеба. Причём удар неравномерный — сильнее всего пострадают страны, у которых нет своих запасов и альтернативных поставщиков: Южная Азия, Восточная Африка, беднейшие импортёры Ближнего Востока.

Получается интересная картина: война, которая формально идёт вокруг ядерной программы и морских коммуникаций, на деле программирует продовольственную нестабильность на годы вперёд, задолго до того, как об этом напишут в сводках с фронта.

BRICS и Ближний Восток: слова о сдержанности из зала, где сидит и Тегеран, и Абу-Даби.

В субботу в Нью-Дели одиннадцать стран BRICS единогласно приняли декларацию, где выразили «эглубокую озабоченность эскалацией на Ближнем Востоке и призвали к максимальной сдержанности. Формулировка обтекаемая — но за ней стоит редкий факт: консенсус удалось собрать в блоке, где одновременно состоят Иран и союзная Вашингтону ОАЭ. Ещё в мае на встрече глав МИД такого единства не было.

Напомним, как сложился этот клуб. BRICS родился в 2009 году как объединение Бразилии, России, Индии, Китая и ЮАР — по сути, идея о том, что мировой порядок нельзя описывать только через Вашингтон и его союзников. В 2010-х добавилась ЮАР (отсюда вторая S), а в последние годы блок резко расширился: Египет, Эфиопия, Индонезия, Иран, ОАЭ. Логика расширения простая — собрать под одной крышей страны, недовольные тем, что правила мировой торговли, резервных валют и международных институтов писались без их участия.

В теории международных отношений BRICS — классический пример мягкого балансирования: не военный альянс, а площадка координации интересов без обязывающих решений. На практике это означает, что декларации BRICS почти всегда звучат мягче, чем позиции отдельных участников, — потому что консенсус приходится искать между странами с противоположными интересами.
Ближний Восток BRICS ощущает по-разному. Исторический пример: во время прошлых обострений вокруг Сирии или Газы блок годами не мог выдать единую формулировку — слишком разными были позиции России, Китая и той же ЮАР. Сегодняшний пример — как раз эта декларация: она появилась не из идеализма, а из голого интереса Китая и Индии, для которых закрытие Ормузского пролива означает удар по энергоснабжению и цены на нефть выше ста долларов за баррель. Не случайно Си Цзиньпин лично призвал блок сыграть роль миротворца — Пекин не может позволить себе долгую блокаду пролива.

Так что реальное влияние BRICS на Ближний Восток — не в декларациях, а в том, что энергетическая зависимость его крупнейших членов от региона превращает даже символические заявления в индикатор экономической тревоги. Слова о сдержанности — это, по сути, тревожный сигнал самих проливов эпохи, о которой мы здесь не раз писали.

Книга, которую подкладывают под дверь: от Вьетконга до сборной Бразилии — трактат 2500-летней давности, который до сих пор управляет миром, просто в этом не признаются.

Есть книги, название которых знают все, а содержание — единицы. «Искусство войны» Сунь-цзы — именно такой случай. Её поминают к месту и не к месту, из неё выдёргивают афоризмы для мотивационных цитатников, но сам трактат — куда более странный и куда более политический документ, чем принято думать.
Начнём с того, что сам факт его существования — предмет спора. Традиция приписывает авторство полководцу Сунь У, служившему правителю царства У в конце периода Чуньцю, то есть примерно на рубеже VI–V веков до н.э. Но большинство современных историков сдвигают датировку самого текста в эпоху Чжаньго — Воюющих царств (V–III века до н.э.), период, когда единый прежде китайский мир распался на несколько десятков государств, беспрерывно истреблявших друг друга. Показательно, что в главном источнике по истории того периода — «Цзо чжуань» — Сунь У вообще не упоминается, хотя, будь он реальным советником при дворе, обойти его молчанием было бы странно. Отсюда — версия, что трактат составлялся не одним человеком и не за один присест, а собирался как компиляция военной мудрости нескольких поколений, и лишь позже был подписан авторитетным именем — обычная практика для древнего Китая.

Косвенное подтверждение историчности всё же нашлось: в 1972 году при раскопках в Иньцюэшане (провинция Шаньдун) обнаружили бамбуковые планки с текстом, близким к каноническому, а рядом — отдельный трактат его предполагаемого потомка, Сунь Биня. До этой находки два текста веками путали между собой.
Важен и контекст: это не кабинетная философия, а инструкция, рождённая в мире, где ставкой была не победа на выборах, а физическое выживание государства. Отсюда — предельный прагматизм трактата: никакой героики, никакого культа доблестной гибели. Главный тезис Сунь-цзы: лучшая война — та, что выиграна до первого столкновения армий, а высшее мастерство полководца — покорить противника без боя вообще.
На Запад текст пришёл поздно. В 1772 году французский иезуит Жозеф-Мари Амио впервые перевёл его на европейский язык, но по-настоящему западный мир открыл трактат только с переводом Лайонела Джайлза в 1910 году. А по-настоящему обязательным чтением он стал после войн, которые Запад проиграл, а не выиграл. После кампаний в Тихом океане и особенно после Вьетнама американское военное руководство обратило на Сунь-цзы пристальное внимание: слишком многое в логике вьетконговцев — уклонение от прямого столкновения, работа на истощение воли противника, использование информации и обмана вместо грубой силы — читалось как прямая иллюстрация тезисов трактата. Книга вошла в обязательные программы военных академий США, на неё же впоследствии ссылались при разборе операций «Буря в пустыне» и «Шок и трепет».

География его влияния шире, чем принято думать. В Китае это часть школьной программы. Во Вьетнаме Хо Ши Мин лично переводил трактат для своих офицеров. Финский маршал Маннергейм держал французское издание на прикроватном столике штаба. А в 2002 году бразильский тренер Луис Фелипе Сколари, готовя сборную к чемпионату мира, не просто читал книгу сам — по легенде, которую он сам впоследствии подтвердил, он подкладывал экземпляры трактата под двери номеров игроков. Бразилия тот турнир выиграла.
Что делает текст живым спустя две с половиной тысячи лет — это не советы по построению войск, давно устаревшие, а логика принятия решений, которая переносится на любую конкуренцию: экономическую, дипломатическую, информационную. Ключевые принципы: побеждать, не сражаясь — подчинять противника подрывом его стратегии и союзов ещё до применения силы; знать себя и знать противника — решения без полной картины ведут к поражению даже при численном превосходстве; бесформенность — сильная сторона не раскрывает намерений и адаптируется быстрее оппонента; экономия силы — удар наносится только там, где противник слаб, а не там, где сильны мы сами.

Вот здесь и открывается неожиданный ракурс на современную геополитику, включая китайскую. Пекин последних десятилетий — едва ли не хрестоматийная иллюстрация именно этой логики, а не привычной западной модели силового доминирования. Вместо военной проекции — управление зависимостями через инфраструктуру и торговлю. Вместо прямой конфронтации на Ближнем Востоке — одновременные отношения с Тегераном, Эр-Риядом и, в определённой мере, с Иерусалимом, без обязательства выбирать сторону. Вместо демонстративной силы — терпеливое выжидание, пока противоречия внутри чужого лагеря сработают сами. Это не уникально китайская черта — тем же логикам следуют и другие игроки региона, от турецкой доктрины «стратегической глубины» до осторожного балансирования монархий Залива, — но именно Китай довёл эту модель до наиболее последовательного и системного воплощения в масштабах целой внешнеполитической доктрины.
Ирония в том, что текст, ставший обязательным чтением для американских военных после поражения во Вьетнаме, сегодня куда точнее описывает логику главного стратегического конкурента США, чем логику самого Пентагона.

Рим, октябрь. Опять.

Израиль и Ливан встретятся в Риме в октябре — обсуждать американское посредничество по безопасности на границе. Седьмой раунд переговоров в августе закончился ничем: стороны не сдвинулись по территориальным вопросам. На следующей неделе в Вашингтоне встретятся послы. Вашингтон называет эту схему «единственным жизнеспособным механизмом» для суверенитета Ливана и безопасности Израиля.

Друзья, вы помните — мы не раз писали о предпочтительности именно билатеральных соглашений, напрямую между двумя государствами, без третьего игрока за столом. Семь раундов без прорыва — это не случайность, это симптом. Когда посредник становится постоянным участником процесса, у сторон исчезает стимул договариваться самим: всегда есть кому передать ответственность за паузу.
Да, скажут: Ливан — несостоявшееся государство, Хизбалла там сильнее армии, без внешнего гаранта говорить не с кем. Но это ровно то, что консервирует статус-кво: слабость Бейрута используют как аргумент за вечное посредничество, вместо того чтобы он стал аргументом за его перестройку.
Постоянное вмешательство — не всегда признак силы. Иногда это признак того, что стороне выгоднее управлять процессом, чем закрыть его. Может, пора и США переосмыслить роль — не отказ от участия, а его дозирование. А место посредника вполне могут занять другие: та же Индия, или тандем Индия–ОАЭ, у которых нет ни военного следа в Ливане, ни исторического груза.

Акаба напомнила о себе — но не по своей воле.

В понедельник в промышленном комплексе иорданской Акабы произошла утечка аммиака. По данным местных властей, пострадали от 11 до 14 человек — отравления лёгкой и средней степени тяжести, часть пострадавших лечили на месте, часть отправили в больницы. Утечка произошла во время ремонта старого насоса на объекте, связанном с японской компанией — производство удобрений. Порт на всякий случай эвакуировали, но к вечеру ситуацию взяли под контроль, и власти заявили, что утечка была небольшой, а персонал действовал по протоколу.

На первый взгляд перед нами локальный промышленный инцидент, каких много. Но Акаба — это не просто портовый городок. Это единственный морской выход Иордании к воде вообще, ворота в Красное море, буквально в паре километров от израильского Эйлата. Через этот узкий залив идёт значительная часть иорданской торговли, а сам регион и без того нервный — Красное море последний год живёт в логике хуситских атак и страхования судоходства втридорога. Любая авария в Акабе — это не просто из разряда цех задымило, это напоминание, насколько плотно завязана логистика региона на несколько уязвимых точек. Кстати, не первый раз: в 2022-м в том же порту утечка хлора убила 13 человек и ранила больше 260 — тогда расследование вскрыло вопиющую халатность в протоколах безопасности.

Иордания — страна, без которой немыслима ни одна серьёзная карта региональной безопасности, — попадает в новостную ленту в лучшем случае раз в квартал. Точно так же, как Судан и Ливия — страны, где реально идёт война и меняется расстановка сил, но которые системно выпадают из инфополя, пока не рванёт что-то громкое. Это тоже часть картины: не только то, что происходит, но и то, что мы упорно не замечаем, и это является одним из главных направлений этого канала

Дофарское восстание (1965–1975): марксистский Народный фронт освобождения Омана пытался свергнуть султана Саида ибн Таймура и превратить южный Оман в революционный плацдарм по образцу Южного Йемена. Британия и Иран (при шахе) вмешались на стороне султаната — в 1970 году Британия организовала дворцовый переворот, заменив султана его сыном Кабусом, который и подавил восстание к 1975 году, заложив основу нынешнего оманского нейтралитета и балансирующей внешней политики.

🕌 Рубрика: Ислам и доктрина национальной безопасности
Маслаха: юридическая лазейка, которая делает нормализацию с Израилем религиозно легитимной.

Мы уже разбирали доктрины, которые объясняют, почему некоторые исламские движения категорически отвергают любые сделки с Израилем. Но остаётся вопрос: как тогда богословски оправдывают себя те, кто, наоборот, идёт на нормализацию — Авраамовы соглашения, тихую координацию по безопасности, экономические связи? Ответ — в принципе маслаха, «общественного блага» как самостоятельного источника исламского права.

Классическая мусульманская юриспруденция строится в первую очередь на Коране, хадисах, консенсусе учёных и аналогии. Но начиная со средневековых правоведов, прежде всего аль-Газали, в оборот вошёл дополнительный инструмент: если прямого текстового указания по конкретному вопросу нет, а решение явно служит защите жизни, веры, разума, потомства или имущества общины — такое решение может быть признано легитимным именно через маслаху, даже если формально оно выглядит как уступка. Это не отмена шариата, а признание того, что у шариата есть цели (защита общины), а не только буква.
Именно этот инструмент дал религиозное прикрытие правителям Залива, когда они обосновывали резкий разворот к Израилю: логика подавалась не как предательство палестинского дела, а как необходимая мера ради защиты своих государств от куда более непосредственной угрозы — Ирана. Маслаха здесь работает как клапан давления: она позволяет религиозному истеблишменту не отменять формальный принцип враждебности, а обойти его через приоритет более насущного блага.

Степень устойчивости этого клапана разная. ОАЭ выстроили нормализацию как институциональный, встроенный в госструктуру факт — с посольствами, торговлей, культурными связями, — что делает разворот вспять маловероятным даже при смене расчёта общего блага. Саудовская Аравия же формальной нормализации до сих пор не оформила, ограничиваясь неформальными контактами и разведывательной координацией — а значит, её маслаха остаётся куда более условной и обратимой, зависящей от того, как сложится региональный расклад дальше.
Для тех, кто наблюдает за регионом из Израиля, это объясняет важную вещь: нормализация с той или иной страной — это не обязательно признак того, что там исчезла идеологическая враждебность. Часто это означает, что местный религиозно-политический истеблишмент нашёл способ временно поставить прагматику выше доктрины — а значит, тот же инструмент в любой момент может сработать и в обратную сторону, если изменится расчёт общего блага.

Курдский язык на грани: Дамаск возвращает контроль, а курды пытаются удержать то, что успели построить.

Курдская тема — из тех, что как-то вечно остаются на обочине большой повестки. Про Иран, проливы, Персидский залив говорят все, а вот про десять миллионов курдов в Сирии — как-то не находится времени. Каюсь, у нас на канале такое же чувство: и говорить надо, и совестно, что говорим редко. Так что сегодня — тот самый случай, когда долг обязывает.
С 2012 года, когда правительственные войска ушли из курдских районов, там сложилась собственная система образования — впервые за десятилетия дети могли учиться на родном курдском языке, который при Асадах был фактически под запретом. Сейчас, когда Дамаск восстанавливает контроль над этими территориями по соглашению с курдскими силами, встал вопрос: что будет с этой системой дальше. Министерство образования выпустило указ, разрешающий преподавание части предметов на курдском — истории, географии, философии — но математика и естественные науки остаются на арабском, а сам курдский язык сведён к трём урокам в неделю вместо полноценной программы. Для многих семей, чьи дети учились на курдском все школьные годы, это ощущается не как уступка, а как откат.
Курдская сторона называет указ первым хорошим шагом, но настаивает: право учиться на родном языке должно быть закреплено в новой конституции страны. Для народа, который десятилетиями подвергался языковому и культурному вытеснению, а затем на несколько лет получил возможность говорить и учиться на своём языке открыто, вопрос не только образовательный — он о том, останется ли это завоевание частью новой Сирии или окажется временным исключением из правил, установленных центром.

🌅 Утро Ближнего Востока
Республика, которая просуществовала одиннадцать месяцев и предсказала половину сегодняшних новостей об Иране.

22 января 1946 года на площади иранского города Мехабад собралась толпа, и человек по имени Кази Мохаммад провозгласил независимую Курдскую Республику Мехабад. Формально — часть Ирана переживала последствия Второй мировой войны: страна была оккупирована союзниками, север контролировали советские войска, юг — британские. Иран как единое государство в те месяцы существовал скорее на бумаге, чем на практике.
Советский Союз, выводивший войска из Ирана крайне неохотно, негласно поддержал и курдскую республику в Мехабаде, и параллельно провозглашённое Азербайджанское национальное правительство в Тебризе — обе структуры возникли почти одновременно и на одной логике: ослабить центральный Тегеран, создать зависимые от Москвы анклавы на южной границе СССР, получить рычаг в нефтяных переговорах. Курдам обещали автономию, оружие, даже типографию для печати учебников на курдском — редчайший по тем временам символический жест.
Всё закончилось за одиннадцать месяцев. Под давлением США и Великобритании уже начиналась холодная война, и Иран стал одним из первых полей её негласных сражений — СССР вывел войска и сдал обоих клиентов. Иранская армия вошла в Мехабад в декабре 1946-го почти без сопротивления. Кази Мохаммада публично повесили на той же площади, где он год назад провозглашал независимость.

Интересно здесь не столько само восстание, сколько механика: иранский центр слаб ровно настолько, насколько его периферия — курды, азербайджанцы, белуджи, арабы Хузестана — готова воспользоваться моментом внешнего давления на Тегеран. Эта логика не изменилась за восемьдесят лет: каждый раз, когда Иран оказывается под серьёзным внешним прессом, разговор о курдской или азербайджанской автономии всплывает заново — не как случайность, а как структурная особенность иранского государства, которое держится централизацией сильнее, чем национальной интеграцией.

🇸🇪 Швеция и Ближний Восток.

Начнём с признания: то, что случилось сегодня, вряд ли претендует на статус новости, которая разрывает заголовки. МИД (Министерство иностранных дел) Швеции вызвал посла Ирана и сообщил, что один из сотрудников иранской дипмиссии в Стокгольме должен покинуть страну — формулировка стандартная, «деятельность, несовместимая с Венской конвенцией о дипломатических сношениях». Рутинная дипломатическая гигиена, каких десятки случаются в год по всему миру. И всё же я решил написать об этом — не потому, что событие значимо само по себе, а потому, что оно даёт повод сказать то, что редко проговаривается: о роли Швеции на ближневосточном поле мы говорим и пишем неоправданно мало.

Скандинавская школа понимания региона традиционно ассоциируется с Норвегией — и не только из-за нефтяных денег, но и из-за многолетней репутации активного посредника, от осевших в историю ословских каналов до нынешних попыток удерживать статус нейтральной площадки. Швеция шла другим путём. Её вклад — это линия Дага Хаммаршельда и гуманитарно-правозащитная дипломатия ООН, это статус первой крупной страны ЕС, признавшей Палестину в 2014 году, это огромная ближневосточная диаспора — иракцы, сирийские ассирийцы, курды, — давно ставшая частью внутренней шведской политики, а не просто предметом внешней.
Но у Швеции есть и куда более конкретный, почти забытый эпизод посреднической состоятельности — Стокгольмское соглашение 2018 года, заключённое между йеменским правительством и хуситами при шведском посредничестве, зафиксировавшее перемирие вокруг порта Ходейда. Для страны, не имеющей ни нефтяных рычагов Норвегии, ни колониального наследия Британии в регионе, сам факт того, что стороны конфликта в Йемене согласились сесть за стол именно в шведской столице, говорит о накопленном за десятилетия капитале доверия — репутации честного посредника без скрытой геополитической повестки.

Если сравнивать три скандинавские модели присутствия на Ближнем Востоке, различия становятся показательными. Норвегия конвертирует нефтяные доходы и суверенный фонд благосостояния в статус активного переговорщика и донора, выстраивая посредническую нишу почти как национальную специализацию — от осевших соглашений до участия в урегулировании конфликтов за пределами региона. Дания действует иначе: её вес — не столько дипломатический, сколько логистический и военный. Датская Maersk — один из крупнейших операторов контейнерных перевозок в мире, и любой сбой судоходства через Баб-эль-Мандебский пролив или Красное море, вызванный хуситскими атаками, бьёт по датской экономике напрямую, а не абстрактно. Одновременно Дания традиционно охотнее других скандинавов участвует в военных коалициях — от операций против террористовИГИЛ до присутствия спецназа в Ираке и Сирии. Швеция долгое время держалась третьей линии — нормативной силы, гуманитарного авторитета, посредничества без развёртывания войск, — и именно поэтому нынешний дрейф Стокгольма в сторону более жёсткой, секьюритизированной позиции в отношении Ирана заметен так сильно: это не рядовая корректировка курса, а слом модели, которая формировалась десятилетиями.
Вступление Швеции и Финляндии в НАТО (Организация Североатлантического договора) в 2023–2024 годах довершило картину, синхронизировав скандинавский фланг с общим натовским контуром и лишив Стокгольм прежнего пространства для нейтрального маневрирования. Высылка одного иранского дипломата сама по себе не тянет на заголовок. Но она — точный диагностический симптом того, как страна, построившая репутацию на посредничестве без оружия, постепенно превращается в актора, который меряет ближневосточную политику категориями собственной безопасности.

Оливер Стоун на римском показе «Рождённого четвёртого июля» произнёс фразу, которая стоит того, чтобы её разобрать:

У Америки есть голод по войне

Это как будто потребность этой страны. Самое печальное, что я видел.

Ветеран Вьетнама, обладатель трёх Оскаров, один из самых узнаваемых голосов американского кино — говорит это не как маргинал, а как человек, чьи фильмы формировали то, как целое поколение американцев видело собственную страну.
Стоун прошёл войну во Вьетнаме рядовым пехотинцем, был дважды ранен, получил «Бронзовую звезду». Из этого опыта родилась его знаменитая трилогия — «Взвод», «Рождённый четвёртого июля», «Небо и земля» — кино, снятое не как батальное зрелище, а как счёт, предъявленный государству за собственных солдат. Затем был «JFK» с его теорией заговора вокруг убийства Кеннеди, «Никсон», «Уолл-стрит», «Сноуден» — фильм о разоблачителе АНБ (Агентство национальной безопасности), которого Стоун изобразил не предателем, а совестью системы. В 2012 году вышел его документальный сериал «Нерассказанная история США» — попытка написать альтернативную историю страны, где Хиросима, холодная война и постоянные интервенции показаны как звенья одной цепи, а не серия случайностей.

Идеология Стоуна вырастает именно из этой раны. Он убеждён, что американский военно-промышленный комплекс — не побочный продукт демократии, а её негласный хозяин, и что медиа систематически обслуживают этот интерес, скрывая от общества цену войн. Отсюда и его симпатии к России: он снял многочасовые «Интервью с Путиным», выступал против расширения НАТО (Североатлантический альянс) на восток, публично защищал российскую позицию по Украине. Для его критиков это наивность или хуже; для него самого — логичное продолжение той же мысли: если Вашингтон лжёт о собственных войнах, почему нужно доверять его версии чужих конфликтов.

Вот здесь и открывается по-настоящему интересный сюжет — про мягкую силу в понимании Джозефа Ная. Классическая формула Ная проста: влияние можно добывать не только принуждением или деньгами, но привлекательностью — культурой, идеями, образом жизни, которые другие хотят перенять добровольно. Голливуд десятилетиями был главным экспортным товаром американской мягкой силы — если хочешь понять, почему весь мир говорит по-английски и смотрит американские сериалы, не начинай с Пентагона, начни с киностудий. Но парадокс Стоуна в том, что он — продукт этой самой машины, обративший её оружие против неё же. Своим авторитетом оскароносного режиссёра он легитимизирует нарративы, которые Кремль десятилетиями пытается донести до западной аудитории без особого успеха. Здесь уместно вспомнить и Грамши с его идеей культурной гегемонии — того, что реальная власть держится не танками, а тем, чьи идеи считаются здравым смыслом. Когда фигура калибра Стоуна произносит фразу про голод по войне, она делает больше для чужой пропагандистской цели, чем сотня штатных пропагандистов, потому что говорит это не наёмник, а человек с репутацией и Оскаром.
Это важно не только для понимания России или Украины, а вообще для международных отношений. Современные конфликты — от Ближнего Востока до Индо-Тихоокеанского региона — всё меньше решаются исключительно на поле боя и всё больше в поле нарратива: кто убедил мировую аудиторию, что его версия событий более достоверна. Соединённые Штаты сами были архитекторами этой логики — от плана Маршалла до «Голоса Америки», но теперь эту же логику мягкой силы против них разворачивают и Москва, и Пекин, и региональные игроки помельче, используя западных знаменитостей, диссидентов и интеллектуалов как самый убедительный из возможных рупоров.
Для нас практический вывод простой: в эпоху, когда информационное пространство переполнено, самым ценным ресурсом становится не количество сообщений, а доверие к источнику. Стоун ценен именно потому, что он не выглядит инструментом — он выглядит совестью. И это единственная валюта, которую невозможно напечатать, только заработать десятилетиями репутации, а потом — как в его случае — потратить на чужую войну идей.