🇮🇱 Рубрика: Израиль изнутри.

Каждый электоральный цикл в Израиле сопровождается одним и тем же ритуальным недоумением: сколько партий может выдержать одна политическая система, прежде чем она перестанет быть системой и превратится в хаотичный рынок мандатов? На момент очередных выборов список участников традиционно перевешивает список тех, кого избиратель реально способен идентифицировать по программе. Часть партий — секториальные, то есть построенные не вокруг идеологии, а вокруг конкретной социальной группы: ультраортодоксальные ШАС и Яагадут а-Тора представляют не мировоззрение в классическом смысле, а интересы своей общины — от системы религиозного образования до воинской повинности. Часть — этнические, выросшие из репатриантских волн, как некогда партия Исраэль ба-Алия( это больше исторический пример), а часть возникает внезапно, вокруг личности или узкой коалиции политиков, и в момент своего появления неотличима от белого шума: непонятно, ни какова их идеология, ни на какой электорат они рассчитывают, ни просуществуют ли они до следующего Кнессета.
С точки зрения избирательного права такая дробность — прямое следствие израильской модели пропорционального представительства с общенациональным избирательным округом и сравнительно низким электоральным порогом (минимальный процент голосов, необходимый для прохождения в парламент). Чем ниже порог, тем дешевле вход в политику для узкой группы интересов — и тем выше соблазн для любого амбициозного политика откалываться и создавать собственный список, вместо того чтобы договариваться внутри уже существующей партии.

Классическая политология давно описала эту динамику через закон Дюверже: мажоритарная система с одним туром голосования тяготеет к двухпартийности, а пропорциональная — к множественности партий, поскольку голос за малую партию не пропадает даром. Израиль — хрестоматийный случай второго сценария, доведённого почти до предела. Похожий урок преподала Четвёртая французская республика: за двенадцать лет её существования сменилось более двадцати правительств, ни одно не продержалось дольше нескольких месяцев, пока Шарль де Голль не демонтировал саму конструкцию в пользу президентской Пятой республики.

Современность даёт не менее показательные примеры. Бельгия в 2010–2011 годах почти 590 дней жила без полноценного федерального правительства — рекорд среди демократий того времени, — поскольку страна расколота не только идеологически, но и лингвистически, между фламандским севером и франкоязычным югом, и ни одна конфигурация партий не могла собрать устойчивое большинство. Испания в 2015–2019 годах дважды проводила повторные выборы после того, как раздробленный парламент — где к двум традиционным партиям добавились новые Podemos и Ciudadanos — оказался не в состоянии сформировать коалицию с первой попытки. А Италия остаётся почти вечным примером: за послевоенные десятилетия страна сменила более шести десятков правительств, и хотя партийный ландшафт периодически перекраивается, сама модель хронически неустойчивых коалиций из мелких игроков воспроизводится вновь и вновь.
Вред от избыточной партийности в этих случаях был не абстрактным. Он проявлялся в трёх конкретных вещах: во-первых, в параличе принятия решений, когда любая крупная реформа требует согласования интересов дюжины мелких игроков, каждый из которых обладает непропорциональным правом вето. Во-вторых, в размывании ответственности — избирателю трудно спросить с конкретной партии за провал политики, если решения принимались широкой и постоянно меняющейся коалицией. В-третьих, в институционализации шантажа: малая партия, держащая в руках последний голос, необходимый для большинства, способна выторговывать себе привилегии, совершенно не пропорциональные размеру своего электората — классический случай, регулярно наблюдаемый в израильских коалиционных переговорах, где религиозные партии обменивают свою поддержку на бюджетные и законодательные уступки.

Но есть и обратная сторона этой же монеты. Множественность партий — не порок сам по себе, а инструмент, эффективность которого зависит от зрелости политической культуры, в которой он применяется. Нидерланды на протяжении десятилетий живут с ещё более раздробленным парламентом, чем израильский, — там нет вообще единого национального порога, и в нынешнем составе парламента представлено больше десятка фракций, — и при этом страна сохраняет одну из самых стабильных демократий Европы. Секрет в том, что нидерландская политическая культура выработала механизм консоциативной демократии (термин политолога Аренда Лейпхарта, обозначающий систему, в которой элиты конкурирующих сегментов общества сознательно ищут компромисс, а не победу любой ценой), при которой раздробленность компенсируется культурой переговоров, а не борьбы на уничтожение. Даже длительные периоды формирования правительства — а голландские коалиционные переговоры нередко растягиваются на многие месяцы — воспринимаются там не как кризис системы, а как её нормальная, пусть и медленная, работа.

Израиль исторически балансировал между этими двумя моделями. С одной стороны, дробность парламента отражает реальную мозаичность самого израильского общества — светские и религиозные, ашкеназы и мизрахи, репатрианты и старожилы, правые и левые — и в этом смысле пропорциональная система честнее мажоритарной, поскольку не вымывает голоса меньшинств. С другой стороны, концепция мамлакхтиют (государственность, идея примата общегосударственных интересов над секторальными, введённая Давидом Бен-Гурионом) как раз и была попыткой создать противовес этой дробности — культурную рамку, в которой партийная конкуренция не подрывает базовое единство государственных институтов: армии, судебной системы, государственной администрации.
Появление же новых партий с пока нечитаемым профилем — тревожный симптом именно потому, что он сигнализирует об ослаблении этой рамки. Если раньше новая партия рождалась вокруг понятной трещины в обществе — религия, этничность, регион, — то партия, идеология которой неясна даже спустя месяцы после образования, чаще всего представляет собой не политический проект, а персональный: конструкцию под конкретного человека или узкую группу, рассчитанную на то, чтобы выторговать себе место в будущей коалиции, не связывая себя обязательствами ни перед каким электоратом. Это не расширение представительства — это его имитация.
Граница между здоровым плюрализмом и разрушительной фрагментацией, таким образом, проходит не по числу партий как таковому, а по способности системы удерживать баланс: достаточно высокий порог, чтобы отсеивать чисто конъюнктурные проекты, достаточно сильные общегосударственные институты, чтобы коалиционный торг не подменял собой государственную политику, и достаточно зрелая культура компромисса, чтобы множественность голосов не превращалась в право вето каждого из них. Израиль — страна, которая проверяет эту границу на прочность едва ли не при каждых новых выборах.

Курды снова проиграли — и никто этого даже не заметил.

25 августа Дамаск получил то, о чём режим Асада не мог и мечтать: курдские Силы демократической Сирии (СДС) объявили о самороспуске. Командующий Маждум Абди произнёс красивые слова про «переход от эпохи оружия к эпохе мира», но по существу это капитуляция — последняя автономная курдская военная структура в регионе растворяется в сирийской армии, которую строит Ахмад аш-Шараа. США назвали это «историческим прорывом». Для курдов это, скорее, историческое исчезновение с карты самостоятельных игроков.
Мы уже не раз писали на этом канале о курдском факторе — от Загроса до Африна, от пешмерга в Эрбиле до отрядов в Хасаке. И каждый раз натыкались на одно и то же: региональные державы обсуждают курдов, но никогда не обсуждают с ними. Курды— крупнейший на Ближнем Востоке народ без государства, тридцать с лишним миллионов человек — систематически выносится за скобки любой архитектуры безопасности, которую выстраивают вокруг неё Анкара, Тегеран, Багдад и Дамаск.

Стоит на минуту представить альтернативную карту. По Севрскому договору 1920 года независимый Курдистан должен был занять юго-восток Анатолии, часть иракского Курдистана и северо-запад современного Ирана — регион с выходом к нефти Киркука и стратегическим верховьям Тигра и Евфрата. Такое государство физически рассекало бы турецко-иранскую сухопутную дугу и лишало бы Анкару монополии на контроль верховьев рек, от которых зависят и Сирия, и Ирак.
Для стран Персидского залива подобный расклад был бы находкой, а не угрозой. Независимый Курдистан — это естественный противовес растущей суннитской оси Турция–Сирия–Ирак, которая сегодня выстраивается вокруг Анкары как военного и идеологического центра. Курды — мусульмане, но не арабы и не турки; они по определению не вписываются в панисламистский или пантюркистский проект и потому объективно снижают степень его консолидации. Государства Леванта и монархии Залива получили бы игрока, заинтересованного в сдерживании турецкого влияния, но не претендующего на региональное лидерство в силу отсутствия единого союзника среди суннитских тяжеловесов.
Вместо этого мы наблюдаем обратный процесс: курдский военный субъект добровольно демонтируется, а суннитская ось Анкара–Дамаск–Эр-Рияд–Исламабад получает ещё один кирпич в фундамент. Баланс сил в Леванте не создаётся — он в очередной раз выстраивается без курдов и, вероятно, снова не в их пользу.

ОПЕК больше не капитан. Штурвал в руках Пекина.

Полгода войны с Ираном тихо переписали правила игры на нефтяном рынке — и это переписывание говорит не столько о нефти, сколько о власти. ОПЕК+ (Организация стран — экспортёров нефти и её союзники, включая Россию) когда-то одним заявлением двигала цены на баррель. Сегодня её решения проходят мимо рынка почти незамеченными. Доля альянса в мировой добыче упала с почти 49% до 40% — и дело не только в выходе ОАЭ из организации в мае, хотя это тоже часть картины. Дело в том, что фактическое закрытие Ормузского пролива обнулило саму способность ОПЕК+ управлять предложением: с марта альянс шесть раз объявлял об увеличении добычи, и шесть раз это оставалось на бумаге, потому что саудовская, иракская и кувейтская нефть физически не может выйти на рынок через перекрытую артерию.
Это ровно та логика, о которой я писал применительно к Ормузу, Баб-эль-Мандебу и Босфору: в XXI веке геополитический вес измеряется не объёмом добычи, а контролем над узкими местами, через которые эта добыча вообще может дойти до покупателя. Кто держит пролив — держит рынок, даже если формально не добывает ни барреля.
А освободившийся трон занял не производитель, а потребитель....
Китай, годом ранее устроивший на нефтяном рынке настоящий шопинг-марафон, обеспечивавший едва ли не половину прироста мирового спроса, в этом году резко сократил закупки — и именно это охлаждение спроса, а не решения ОПЕК+, балансирует сегодня мировой рынок. Пекин стал тем самым игроком, чью роль десятилетиями монопольно исполняла ближневосточная нефтяная элита. Это укладывается в то, что я не раз отмечал: китайская стратегия строится не на военном присутствии и не на декларациях, а на терпеливом управлении зависимостью других — будь то редкоземельные металлы, порты или, как выясняется, собственный аппетит к нефти. Китай не должен размахивать флотом в Персидском заливе, чтобы влиять на Ближний Восток: достаточно чуть придержать закупки — и картель, десятилетиями диктовавший цены, превращается в зрителя собственной игры.

Друзья, вот такие вопросы я получил от подписчика по имени Александр. Безусловно, я последовательно будк разбирать их на канале в рамках рубрики Израиль изнутри:


Сейчас в Израиле много комментируют предстоящие выборы. Обращаюсь к Вам, Нееман. Хотелось бы услышать Ваш комментарий по раскладу политических сил в Израиле. И еще вопросы.

1. Насколько важно для Израиля иметь свою конституцию? Сможет ли принятие конституции в Израиле предотвратить надвигающийся раскол общества? Какие успешные современные страны живут без конституции? Может быть существование конституции или ее отсутствие для Израиля не так уж и важны?

2. Тревожит угрожающий раскол израильского общества. Демократия живет благодаря различию мнений. Эти различия мнений разрешаются на выборах. А если различия во мнениях переходят в раскол общества, то это становится большой угрозой для существования Израиля. При создании Израиля роль объединителя сыграла сионистская идея. Сейчас роль объединителя израильского общества играет наличие сильного внешнего врага и растущая угроза антисемитизма в мире. Не похоже, что эти две угрозы в ближайшее время исчезнут. Так что минимум два существенных фактора, объединяющие Израиль, останутся. Выглядит как черный юмор…

3. Или Израиль соответствует логике истории: государство существует, пока у него есть сильный враг? Развитие европейской цивилизация невольно дает пример такого развития: последние 500 лет начиная с 16 века, начиная с эпохи Возрождения, были годами стремительного под’ема Европы. Затем была кульминация ее развития после второй мировой войны, приведшая к созданию Европейского сообщества. Западная Европа получила практически 70 лет спокойной жизни после 1945 года. Европа успешно развивалась, надеясь усидеть на нескольких стульях между США, СССР, а затем растущим по численности арабским миром и экономически быстро поднимающимися странами Азии. Сейчас я вижу ускоряющуюся потерю влияния экономического и политического влияния Европы в мире. В военном отношении Европа давно уже перестала играть ведущую роль и самостоятельно не в состоянии себя защитить. Сейчас Европу от агрессивной России парадоксальным образом защищает Украина. В годы второй мировой войны Европу от агрессивной гитлеровской Германии защитили Советский Союз и США. И этот процесс заката Европы никак не останавливается.

Ормузский манёвр Тегерана: жест силы или сигнал капитуляции?

Иран объявил о готовности представить условия для открытия Ормузского пролива — и на ,первый взгляд это выглядит как дипломатический прорыв. Катарский премьер лично приехал в Тегеран, до него — делегации Пакистана и Омана, и иранская сторона впервые за долгое время заговорила языком компромисса, а не ультиматумов. Но за этой витриной стоит куда менее красивая картина.
Реальная причина иранской уступчивости не в доброй воле, а в экономическом удушье. Морская блокада иранских портов и санкционное давление методично разрушают то немногое, что осталось от экспортных мощностей страны — а именно нефть остаётся главным источником валютной выручки режима. Когда министр нефти вынужден публично уверять, что поставки клиентам продолжаются, это не признак уверенности, а симптом паники аппарата, который видит, как рушится фискальная база государства. Иран не просто хочет открыть пролив — он отчаянно нуждается в том, чтобы прекратить кровотечение.

Здесь и кроется ответ на главный вопрос: чью силу на самом деле боится Тегеран? Формально с Ираном разговаривают Катар, Оман и Пакистан — три мусульманские страны, ни одна из которых не находится с ним в состоянии войны. Но это не более чем канал связи. Настоящий адресат иранской тревоги — Соединённые Штаты, которые демонстративно вышли из переговорного процесса и сделали ставку не на дипломатию, а на экономическое удушение. Именно эта стратегия — не военные удары, а системное лишение Ирана доступа к морской торговле — оказалась для Тегерана болезненнее любых бомбардировок. Показательно, что Вашингтон, судя по всему, не спешит возвращаться даже к июньскому меморандуму — а это означает, что давление будет только нарастать.
Второй адресат страха, менее явный, но не менее реальный — это архитектура суннитских государств, которая выстраивается вокруг иранской изоляции. То, что именно Катар, Оман и Пакистан выступают посредниками, — не случайность. Это те самые силы региона, с которыми Иран физически граничит по своим морским и сухопутным флангам и без лояльности которых Персидский залив для него закрывается географически, а не только политически. Тегеран прекрасно понимает: если этот суннитский консенсус солидаризируется с американским давлением, а не станет буфером против него, Иран останется в полной блокаде без единого союзника рядом со своими берегами.
Так что перед нами не дипломатическая оттепель, а вынужденный манёвр ослабленного игрока, который пытается выторговать передышку у экономической удавки, одновременно сохраняя риторику несгибаемости для внутренней аудитории. Пока Вашингтон не демонстрирует спешки — и это едва ли не самый красноречивый сигнал того, кто в этом уравнении действительно держит инициативу.

Турция: рекордный дизель из Индии и США — что это значит?

Турция в августе побила исторический рекорд по закупкам дизеля у Индии и США. Причина простая: Россия временно запретила экспорт дизтоплива (у неё дома проблемы после украинских ударов по НПЗ), а Ближний Восток из-за войны Израиль–Иран тоже не может нормально поставлять топливо — заводы повреждены, Ормузский пролив штормит. Турции пришлось резко искать замену.

Ещё год назад Россия закрывала 85% турецкого дизельного импорта. Сейчас — уже около 20%. Обвал колоссальный.
Экономика. Это дороже для Турции. Российский дизель шёл со скидкой и часто в обход обычной долларовой системы. Индийский и американский — это уже полноценные рыночные цены плюс более длинная логистика. Для и так шаткой турецкой экономики — лишняя нагрузка на валюту.
Но есть и хитрый ход. Одновременно Турция сама начала поставлять бензин в Россию — у той свой топливный кризис. То есть Анкара не рвёт с Москвой, а просто меняет роли: где выгодно купить — покупает у других, где можно продать — продаёт России. Классика турецкой многовекторности: сидеть на всех стульях сразу и зарабатывать на чужих проблемах.

Вписывается ли это в доктрину стратегической глубины Давутоглу?
И да, и нет.
Нет — потому что это не турецкая инициатива, а вынужденная реакция на чужой кризис. Турция здесь не рулит событиями, а подстраивается.
Да — потому что сама способность быстро перестроиться, не зависеть намертво ни от одного поставщика и одновременно продавать и покупать на разных концах цепочки — это ровно то, ради чего доктрина строилась годами. Турция много лет специально не клала все яйца в одну корзину — вот сейчас это и окупается: удар смягчён, а не смертелен.

А терерь глубже:
— Россия теряет рычаг влияния на Анкару — дешёвое топливо годами было инструментом удержания Турции в орбите Москвы, и этот инструмент слабеет.
— США получают дополнительный вес в отношениях с Турцией просто по факту рынка, без всякой дипломатии.
— Индия закрепляется как главный переработчик-посредник для всех, кто хочет обойти прямые санкционные ограничения — и для Турции, и для России одновременно.

Сценарии дальше:
Новая нормальность — Россия держит запрет, Турция закрепляет новый диверсифицированный портфель поставщиков надолго. Самый вероятный вариант.
Откат назад — Россия снимает запрет, часть объёмов возвращается, но прежнего доминирования (85%) уже не будет.
Двойной удар — если одновременно обострится и Ормузский пролив, и ситуация с российскими НПЗ, Турция окажется зажата с обеих сторон, и это будет самый болезненный вариант.
Турция сама становится хабом переработки — долгосрочно наращивает собственные НПЗ и превращается из импортёра в регионального экспортёра нефтепродуктов.

Ворота, а не крепость: зачем Финляндии Израиль.

Есть страны-крепости и есть страны-ворота. Финляндия последние восемьдесят лет считалась крепостью — нейтральной, вооружённой до зубов, но замкнутой на себя. Линия Маннергейма, доктрина тотальной обороны, "финляндизация" как модель осторожного сосуществования с восточным соседом. Вступление в НАТО в 2023 году эту модель не отменило — оно её конвертировало. И меморандум с Израилем, продлённый теперь на десять лет вместо пяти, — лучший индикатор того, во что именно Финляндия конвертируется.
Официальная фраза израильской стороны — "Финляндия как ворота в НАТО и на европейский рынок" — не дипломатическая вежливость, а точное описание сделки. Израиль не ищет в Финляндии союзника против России. Он ищет плацдарм внутри альянса, к которому у него самого нет и не будет прямого доступа.

Двадцать три действующих проекта финской армии с израильским ВПК — это не столько закупки, сколько встраивание израильских технологий в натовскую сертификационную цепочку. Купил Хельсинки — можно продавать Варшаве, Риге, Осло уже как продукцию страны НАТО". Старый приём малых государств, которые монетизируют не территорию и не армию, а транзитный статус — то же самое веками делали Венеция, Гонконг, сегодня — Сингапур. Финляндия просто впервые применяет эту логику не к товарам, а к оружейным технологиям.

При этом мотив "против России" реален, но недостаточен как объяснение. Если бы дело было только в общем противнике, вся Скандинавия двигалась бы синхронно. Она не двигается. Дания в прошлом году выбрала для своей ПВО европейские комплексы, обойдя израильские предложения. Норвегия и Швеция вместо сближения с Тель-Авивом присоединились к французской инициативе расширенного ядерного сдерживания — то есть предпочли встраиваться в периметр Парижа, а не Иерусалима. Получается интересная картина: Северная Европа не действует как блок, а распределяет роли. Норвегия и Швеция ищут ядерный зонтик у Франции. Дания страхуется европейским оружием. И только Финляндия — страна с самой длинной границей с Россией из всех — выбирает израильский вектор как отдельный, самостоятельный канал снабжения и легитимации.
Это не единый нордический ответ на угрозу. Это четыре разных ответа на один вопрос — и именно потому, что Северная Европа перестала быть периферией и стала лабораторией новой архитектуры безопасности, туда стоит смотреть внимательнее, чем на более очевидные южные фланги альянса.

☪️ Рубрика: Ислам и доктрина национальной безопасности.
Рибат: земля, которую нельзя отпустить.

Есть в исламской традиции понятие, которое редко всплывает в новостных сводках, но объясняет упрямство целых движений куда лучше, чем разговоры об экстремизме или радикализации. Это рибат — концепция пограничного стояния, вечной вахты на рубеже между землёй ислама и землёй войны.
Изначально рибат — это укреплённый форпост на границе халифата, где добровольцы-муджахиды несли службу, охраняя мусульманские земли от набегов. В Коране и хадисах это занятие описано как один из самых почитаемых видов джихада — не завоевание, а именно оборона рубежа, причём даже один день такой службы приравнивается по духовной ценности к месяцам поста и молитвы. Ключевая деталь: рибат не предполагает конца. Пока существует граница с "неверными", вахта продолжается — по определению, бессрочно.
Именно эта бессрочность делает концепцию идеальным религиозным каркасом для движений, которые не заинтересованы в урегулировании конфликта, а заинтересованы в его сохранении как формы легитимности. ХАМАС годами описывает Газу как "рибат", "Хизбалла" — южный Ливан, а группы, действовавшие на Храмовой горе до их официального запрета Израилем в 2015 году, называли себя мурабитун и мурабитат — "стоящие на страже". Это не случайная риторика: если территория объявлена рибатом, любая уступка на ней перестаёт быть политическим компромиссом и становится религиозным предательством самой идеи вахты.

Отсюда логика, которая ставит в тупик западных переговорщиков: почему сторона отказывается закрепить успешное перемирие постоянным миром? Потому что в рамках доктрины рибата постоянный мир — категория, чуждая самой конструкции. Граница фронтира не закрывается договором, она удерживается или сдаётся. Худна (временное перемирие) вписывается в эту логику органично, мирный договор — нет.
Для израильской системы безопасности это не абстрактная теология, а практический вопрос: почему периметр вдоль Газы или на севере воспринимается противником не как линия, которую можно демаркировать, а как духовно заряженный рубеж, требующий постоянного испытания на прочность. Понимание рибата объясняет и логику туннелей, и логику ракетных обстрелов по расписанию— это не только военная тактика, а форма поддержания статуса самой вахты, без которой движение теряет часть своей религиозной легитимности.

Банк как фронт: невидимый пролив доллара между Каиром и Абу-Даби.

История с Banque Misr — это на первый взгляд рутинная санкционная история: Минфин США обвиняет эмиратские филиалы второго по величине банка Египта в проведении почти двух миллиардов долларов транзакций для иранских теневых структур, включая, по данным следствия, фирмы-прикрытия Корпуса стражей исламской революции. Центробанки ОАЭ и Египта тут же выступили с совместным заявлением о координации и проверке, подчеркнув, что удар придётся только по долларовым операциям эмиратских филиалов — египетская часть банка не пострадает.
Но если смотреть глубже, перед нами не история про один банк, а демонстрация того, как выглядит финансовая версия эпохи проливов. Физические проливы — Ормузский, Баб-эль-Мандебский, Босфор — контролируют движение нефти и грузов. Но существует и невидимый пролив — коридор долларового клиринга (клиринг — это система расчётов между банками, через которую фактически проходит и подтверждается любой перевод в долларах, чтобы совершить международную операцию в долларах, банк должен пройти через американских банков-корреспондентов, а значит — через юрисдикцию и контроль США), через который проходит буквально вся международная торговля региона. Кто контролирует доступ к этому клирингу, тот держит руку на настоящем вентиле, куда более мощном, чем любой военный флот в Ормузе. США в очередной раз показали, что именно они хозяева этого пролива: одним административным решением можно отрезать банк с полувековой историей от долларовой системы, даже не вводя классические санкции против государства.

Для Египта это происходит в крайне неудобный момент. Каирский режим и без того балансирует на грани валютного кризиса, критически зависит от эмиратских и саудовских вливаний капитала, и любой удар по репутации крупнейших госбанков бьёт по и так шаткому доверию инвесторов. А для ОАЭ это тест на другую тему — способность Абу-Даби подтвердить свой статус чистой, надёжной финансовой гавани Залива, а не серой зоны, через которую утекают иранские деньги в обход санкций. Показательно, что эмиратский центробанк сам объявил о глубоком форензик-расследовании (форензик — это углублённая финансовая экспертиза, детальный разбор транзакций и документов банка задним числом, обычно проводимый внешними аудиторами; расследование в данном случае означает именно такую внутреннюю проверку операций банка, а не уголовное дело) — это не жест солидарности с Каиром, а превентивная защита собственной репутации как финансового хаба.
Настоящий сюжет здесь — не иранская теневая сеть сама по себе (это старая, хорошо изученная история), а то, что монетарный суверенитет ближневосточных государств остаётся фикцией до тех пор, пока доллар остаётся невидимым проливом, который контролирует не Каир и не Абу-Даби, а Вашингтон..

Государство забирает руль: как Анкара тихо национализирует свой "народный автомобиль".

Türkiye Varlık Fonu — суверенный фонд благосостояния Турции — готовится войти в капитал Togg. Синхронно с этим свои доли по 23% каждая продают Vestel Elektronik и холдинг Anadolu Grubu. Итого 46% компании уходят от частного капитала к государству и Turkcell — игроку, тоже плотно завязанному на TVF. Из четырёх равных партнёров (Vestel, Anadolu, Turkcell, BMC) плюс TOBB с 8%, Togg на глазах превращается из государственно-частного проекта в квазигосударственную структуру.
Причина прозаична. Togg убыточен: несколько миллиардов лир убытка в прошлом году, улучшение в 2026-м, но всё ещё далеко от нужных для рентабельности 100 тысяч машин в год — при продажах 39 020 в 2025-м и росте на 30% (25 848 шт.) за первые семь месяцев 2026-го. У Vestel вдобавок долг в 108,3 млрд лир — классический кандидат на списание непрофильного актива. Рынок отреагировал красноречиво: Vestel +6,5%, Anadolu +5,5%, а вот Turkcell −5% — инвесторы явно расценили расширение доли компании в убыточном проекте как риск.

А теперь — зачем это интересно с точки зрения внешней политики.
Схема частный капитал мобилизуется под флагманский национальный проект → на стадии, когда рынок не тянет, заходит государство и консолидирует контроль— это не разовая история с автомобилями. Мы видели её с портами, с Türk Telekom, с металлургией. Это устойчивый инструмент турецкой государственности: государство систематически превращает символы технологического суверенитета в активы прямого политического контроля, как только они становятся стратегически значимыми.
А Togg — это именно символ. Это не просто бизнес про машины, это часть той же логики, что стоит за Baykar и турецким ВПК: доктрина национального капитала— способность страны производить сложную технику своими руками как основа автономной внешней политики. Дрон Bayraktar и электромобиль Togg в этой оптике — два фасада одного проекта: Турция строит себе индустриальную базу, которая не зависит от одобрения западных партнёров и не даёт рычагов давления через технологический шантаж.
Огосударствление Togg — это сигнал вовне о том, что Анкара не даёт таким проектам утонуть в чисто рыночной логике, даже если частный капитал устал нести издержки. Это работает на международный имидж Турции как державы, способной довести амбициозный технологический проект до конца любой ценой — важный актив для переговорной позиции с Западом, Заливом и постсоветским пространством, где Турция продаёт себя именно как самодостаточного, а не зависимого партнёра.
И это же — прямое проявление того, о чём мы говорим применительно к другим ближневосточным игрокам: внешняя политика страны читается не по заявлениям МИДа, а по тому, кто и как контролирует стратегические активы внутри. Турция здесь ведёт себя так же, как и в вопросах энергетики и обороны — методично стягивая рычаги в руки государства там, где видит долгосрочную геополитическую ставку.

📚 1 сентября: израильская школа между кризисом и реформой.

Сегодня за парты в Израиле сели около 2,6 млн учеников, в том числе почти 180 тысяч первоклассников — в примерно 28 тысячах учебных заведений по всей стране. С праздником знаний — тех, кто идёт в школу, и тех, кто их туда провожает!

🧩 Система «при семи няньках»
Главная структурная проблема израильского образования — не деньги и не программы, а количество игроков, каждый из которых может заблокировать реформу. Минпросвещения, минфин, объединение местных властей, форум крупных городов, профсоюз учителей, организация учителей старших классов, национальный родительский комитет, национальный ученический совет — все они способны вносить косметические правки, но почти никогда не способны договориться о серьёзной структурной реформе. Отсюда и главная беда: даже удачные инициативы реализуются половинчато.
👩‍🏫 Дефицит учителей и слияние классов.
Систему второй год подряд трясёт от нехватки кадров: не хватает около 5000 учителей, а по отдельным предметам счёт идёт на десятки тысяч — около 30 тысяч учителей математики, английского и иврита. Хуже того, кадры не удерживаются: большинство педагогов уходит из профессии в первые пять лет работы, а плотность учеников на класс в среднем на 30% выше, чем по ОЭСР. Отсюда — слияние классов и наём учителей без педагогического диплома по временным контрактам, а кое-где (например, английский) — попытки закрыть дыры цифровыми инструментами и ИИ вместо живого учителя.
📉 Что показывают экзамены
Средний балл по математике в 2023 году упал на 32 пункта по сравнению с 2019-м, а по естественным наукам страна опустилась с 16-го на 24-е место. Израиль показывает результаты выше среднего по ОЭСР, но заметно уступает Сингапуру, Японии и Корее, особенно в математике и чтении среди слабых учеников из арабского сектора — разрыв между секторами остаётся системной болезнью, а не эпизодом.

⚖️ Какие реформы обсуждаются
— Минфин продвигает переход на пятидневную учебную неделю — по расчётам, это сократит кадровый дефицит примерно на 8%, сэкономит около 2 млрд шекелей, поднимет зарплаты учителям и приблизит нагрузку к стандартам ОЭСР (сейчас израильские дети проводят в школе 941 час в год против 804 в среднем по ОЭСР). Профсоюз учителей сопротивляется.
— Упрощён наём непедагогических специалистов из других сфер по индивидуальным контрактам — быстрое латание дыр, а не системное решение.
— Запущена реформа «Настоящий Израиль» — расширение STEM-дисциплин и искусственного интеллекта с инвестициями около полумиллиарда шекелей.
💰 Новый предмет: финансовая грамотность
Самое интересное содержательное новшество этого года: финансовая грамотность становится обязательным предметом, стартуя с 9-х классов, с обязательным статусом для 10-классников к 2027–2028 учебному году. Подростков будут учить различать эмоциональные покупки и рациональное планирование, разбираться в маркетинге и рекламе, читать расчётный лист зарплаты и понимать пенсионные отчисления — практический предмет, которого явно не хватало и постсоветской школе тоже.

🧭 О чём стоит подумать дальше
Критическое мышление и медиаграмотность (особенно на фоне информационных войн), углублённое изучение Ближнего Востока и ислама как «нового обязательного» для страны, живущей в этом регионе, и системная работа с разрывом между секторами, а не косметика поверх него.
💬 Что говорили великие об образовании
— Эйнштейн: образование — это то, что остаётся, когда забыты школьные факты, то есть выработанная способность мыслить.
— Мандела: образование — самое мощное оружие для изменения мира.
— Аристотель: корни образования горьки, а плоды сладки.
Израильская школа — это одновременно инновации (гибкие экзамены, цифровизация, внимание к социальной сплочённости) и системные слабости (кадровый голод, переполненные классы, разрывы между секторами). Между декларируемой стратегией министерства и реальными результатами по-прежнему остаётся большая дистанция.С праздником всех, кто сегодня переступил порог класса — учеников, учителей и родителей, и пусть этот год принесёт лёгкости в учёбе и удачи каждому! 🍎✨

Сегодня еду на мероприятие организации «Шурат ХаДин» («Линия закона») — израильской правозащитной организации, основанной в 2003 году адвокатом Ницаной Даршан-Лейтнер. Она уже больше двадцати лет судится по всему миру против террористических структур, их финансистов и поддерживающих их режимов, а также борется с кампаниями по бойкоту и очернению Израиля. Работает в тесной связке с западными разведслужбами и сетью юристов-добровольцев.
Формат вечера — встреча для молодых профессионалов. Гость — Даниэль Яаков Зада, актёр из сериала «Фауда», расскажет личную историю: о жизни, лидерстве и реальности Израиля изнутри. После беседы — закрытый показ фильма «Одиссея» и неформальное общение с угощением.
Цель — собрать вместе молодых юристов, общественных деятелей, блогеров и аналитиков, готовых продвигать произраильскую позицию, которая предполанает право государство Израиль на существование.

Биржи Залива больше не боятся войны — они на ней зарабатывают.

Нефть подскочила почти на 2% после первого за месяц прямого обмена ударами между США и Ираном, Трамп пригрозил продолжением. Логика учебника подсказывает: эскалация — риск-офф- фондовые рынки региона должны падать вместе с ростом неопределённости. Но биржи стран Залива синхронно пошли вверх вместе с нефтью — притом что мировые индексы, наоборот, просели.
Это расхождение важнее самого удара. Оно означает, что инвесторы за восемь месяцев войны выработали новую модель риска: конфликт локализован в треугольнике США-Иран-Ормуз и не угрожает территории самих монархий Залива. Для них он превратился из угрозы в рентный механизм — цена на нефть растёт от чужой войны, а издержки несёт Иран и мировой транзит. Саудовская Аравия и ОАЭ получают премию за нейтралитет: чем интенсивнее стороны выясняют отношения за контроль над проливом, тем выше выручка тех, кто в драке не участвует.

Это и есть эпоха проливов в чистом виде — не столько военная категория, сколько финансовый инструмент, на котором зарабатывают третьи стороны. Рынок голосует за тезис, который я давно продвигаю: контроль над точкой удушения сам по себе стал более прибыльным активом, чем контроль над территорией.

Совет Безопасности хоронит слежку: Иран получает алиби от Москвы и Пекина в разгар войны.

Голосование, которое состоится в Совете Безопасности ООН (СБ ООН) до 26 сентября, выглядит технической процедурой — продление мандата экспертной группы, следящей за исполнением иранских санкций. На деле это один из самых показательных эпизодов распада многосторонней архитектуры нераспространения на наших глазах, причём именно в тот момент, когда американо-израильская война против Ирана расширяется в реальном времени.
Юридическая подоплёка важнее самого голосования. После истечения резолюции 2231 в октябре прошлого года Москва и Пекин настаивают: правовая база, на которой строился весь надзорный механизм по иранской ядерной программе, больше не существует, и Совет Безопасности не вправе вообще рассматривать этот вопрос. Это не просто дипломатическая уловка — это попытка задним числом стереть саму легитимность многолетнего мониторинга.

Голосование в дни Генеральной Ассамблеи ООН (ГА ООН), когда в Нью-Йорке собираются все мировые лидеры, превращает частный правовой спор в витрину: кто определяет правила игры в международном праве, когда старые правила формально истекли.
Здесь стоит вспомнить не сирийский, а более точный и менее очевидный прецедент — роспуск группы экспертов по КНДР в 2024 году, когда российское вето окончательно похоронило пятнадцать лет технической разведки о северокорейских закупочных сетях. Тогда мир быстро забыл: не осталось институциональной памяти о том, кто, через какие подставные компании и логистические цепочки снабжал ядерную и ракетную программу Пхеньяна. Это и есть настоящая цена таких вето — не только политическая. Экспертные панели годами накапливают капитал: имена посредников, маршруты поставок, банковские схемы. Уничтожить эту память легко, воссоздать — почти невозможно, даже если политическая конъюнктура потом изменится.
Парадокс момента в том, что для самого Израиля вето Москвы и Пекина почти не меняет военной реальности — операция против иранской программы идёт вне рамок ООН уже сейчас, силовым путём. Но оно меняет нормативную рамку: Тегеран получает документ о частичной реабилитации от постоянных членов Совета Безопасности именно тогда, когда по нему наносятся удары. Это создаёт удобную для иранской пропаганды двойную картину — жертва агрессии без формального ярлыка нарушителя.

Прогноз простой: чистого продления мандата, скорее всего, не будет. Вероятен либо прямой блок, либо процедурное затягивание, оставляющее группу без реального финансирования и доступа. Дальше — эффект домино: любой будущий кризис распространения, будь то в Восточной Азии или на Ближнем Востоке, будет разворачиваться в мире с ещё более слабой институциональной памятью и всё более раздробленным Советом Безопасности, где право вето стало не инструментом баланса, а инструментом демонтажа.

Женщины, которых обещали не разоружать: Дамаск закрывает курдское окно.

История любит горькую иронию: тех, кто выигрывает войну, победители потом чаще всего просят снять форму. Именно это сейчас происходит с YPJ (Отряды защиты женщин) — курдским женским формированием, которое несколько лет назад стало едва ли не главным визуальным символом борьбы против ИГ (Исламское государство), а сегодня торгуется с новым Дамаском за право вообще продолжать носить оружие.
После падения Асада и прихода к власти исламистского правительства во главе с Ахмедом аш-Шараа — бывшим командиром сирийского филиала «Аль-Каиды», формально порвавшим с движением, — новая власть системно поглощает все автономные вооружённые структуры, включая SDF (Демократические силы Сирии), в состав которых входили женские бригады. Логика проста и стара как государство в веберовском смысле: монополия на насилие не терпит параллельных армий, тем более идеологически чуждых. Командир YPJ Нозруз Ахмед прямо говорит, что на переговорах в Дамаске ей объяснили: отдельной женской бригаде в новой сирийской армии места нет. Показательно и то, что в новом министерстве обороны женщин просто не оказалось — институциональный факт, который красноречивее любых деклараций о равноправии.
Теперь YPJ пытается зайти через другую дверь — переговоры идут уже с министерством внутренних дел, которое обещает принять бойцов в свои ряды, но без внятных гарантий статуса, географии службы и командной структуры. Это классический манёвр новой власти: не отказать напрямую, а растворить автономную силу в аморфной структуре, лишив её субъектности постепенно, бюрократически, без громких жестов.

За этим сюжетом стоит нечто большее, чем судьба одного формирования. Курдское недоверие к Дамаску подпитывается памятью насилия против меньшинств в 2025 году и символическими унижениями вроде нашумевшего видео с обрезанием косы пленённой бойцу — жест, спровоцировавший демонстрации солидарности в Эрбиле. Для курдских женщин YPJ — не просто военная единица, а материализация социального прорыва, добытого кровью в боях за Кобани и другие города. Вопрос о её будущем — это вопрос о том, останется ли курдский эксперимент автономии частью новой сирийской архитектуры или будет тихо демонтирован вместе с оружием тех, кто когда-то спас регион от халифата.

Вчера побывал на мероприятии организации «Шурат ХаДин» («Линия закона») с актёром Даниэлем Яаковом Задой, и признаюсь — ожидания оказались куда скромнее реальности. Это не был обычный вечер со знаменитостью. Это было целенаправленное выстраивание сообщества молодых специалистов, которые способны действовать сообща и влиять — на медиаполе, на юридическом поле, на общественное мнение.
«Шурат ХаДин» существует больше двадцати лет и принципиально стоит вне партийной политики. Её задача — отстаивать само право Израиля на существование в международных судах и медиапространстве, а также защищать права израильтян по всему миру там, где их пытаются нарушить. Для этого организация создала сеть юристов и специалистов практически на всех континентах — и разработала приложение, которое стоит отдельного внимания: скачав его, можно заранее изучить обстановку в стране, куда собираешься ехать, узнать о сотрудничающих с организацией юристах на месте, а в случае проблем — обратиться за помощью прямо через приложение или оставить отзыв о происходящем.

Отдельная удача вечера — случайная встреча с однокурсницей по специальности международных отношений, которая, как выяснилось, теперь заместитель директора этой самой организации. Мир тесен, особенно когда речь идёт об одной идее.

Даниэль Яаков Зада рассказал свою историю без прикрас: потерял маму в три года, которую даже не успел запомнить, прошёл через детскую деревню, потому что отцу одному было не под силу поднять четверых детей. Сыграл десятки ролей, получил израильскую премию, наиболее известен по «Фауде», а также сыграл президента Моше Кацава — экс-президента Израиля, — в неоднозначной и сложной роли. Его личный нарратив — это нарратив израильтянина, который прошёл трудный путь и не стесняется об этом говорить, и именно такие истории и стоит защищать и рассказывать миру.
На закрытый показ «Одиссеи» после встречи я уже не остался — нужно было возвращаться на север. Но само мероприятие оставило ощущение, что здесь формируется не разовое событие, а настоящее сообщество — и, возможно, стоит присмотреться к нему внимательнее.