Стигматизация святого Франциска. Миниатюра Таддео Кривелли из часослова Гваленги — д’Эсте. Около 1469 года

Сын богатого купца из Ассизи, Франциск решил буквально пойти по стопам Христа в его бедности, неприкаянности и служении людям — и основал нищенствующий орден. В отличие от традиционного монашества, стремив­шегося изолироваться от мира, первые францисканцы скитались из города в город и проповедовали. Сам Франциск отправился в мусульманский Египет, чтобы обратить султана в христианство (тот, правда, призыву не внял). В 1224 году, поднявшись на гору Верна, Франциск удостоился высшей награды — стигматов. На его теле появились пять ран — по две на ладонях и ступнях и одна на боку, — как у распятого Спасителя. На изображениях ассизского бедняка можно отличить от других францисканцев (в коричневых рясах, подпоясанных веревкой с тремя узлами) по «ранам любви» к Христу.

Записки о Средневековье

Уильям Уоллес не был «Храбрым сердцем». Сколько правды в легенде?
Ч.1

23 августа 1305 года погиб Уильям Уоллес — лидер шотландской войны за независимость. Его судьба обросла легендами, которые спустя века еще сильнее исказил фильм «Храброе сердце».

Истоки биографии Уоллеса теряются во тьме веков. Большая часть сведений о нем восходит к поэме «Деяния сэра Уильяма Уоллеса» («The Wallace») менестреля Слепого Гарри. Проблема в том, что поэма была создана в XV веке — более чем через сто лет после гибели шотландского героя — и содержала изрядно мифологизированную версию событий.

Предполагается, что Уоллес родился около 1270 года. Традиция долгое время видела в нем сына мелкого дворянина Малкольма из Элдерсли, что в юго-западной Шотландии. На протяжении столетий эту гипотезу не удавалось оспорить. Перелом наступил в начале XX века: новый свет на происхождение Уоллеса пролило письмо, отправленное им в 1297 году и обнаруженное в архиве Любека. В этом послании шотландский лидер извещает Ганзу (средневековый торговый союз купеческих городов) о том, что шотландские порты вновь открыты для судов. Будучи фактическим лидером шотландцев, Уоллес рассчитывал пополнить казну доходами от морской торговли. Письмо было запечатано личной печатью шотландского героя: в подписи он назван Уильямом, сыном Алана Уоллеса. Человек по имени Алан Уоллес действительно фигурирует в документах 1296 года как арендатор и управляющий королевскими владениями.

Находка оказалась важна и по другой причине: на печати изображен личный герб Уильяма Уоллеса с луком. Часть историков видит в этом намек на юность будущего лидера восстания: Уоллес мог служить лучником в войсках английского короля Эдуарда I во время его французской кампании, где и освоил полководческое ремесло. Другая гипотеза связана с самой фамилией «Уоллес», восходящей к обозначению «валлиец». Земли Уоллеса находились ближе всего к Уэльсу, и его род мог происходить оттуда — а валлийцы славились непревзойденным мастерством владения длинным луком.
Мог ли Уильям Уоллес в юности участвовать и в походах Эдуарда I против валлийцев, пытавшихся сбросить английское иго? Этого мы, вероятно, не узнаем. Достоверно известно лишь то, что вскоре после покорения Уэльса Эдуарду представился шанс подчинить и Шотландию. В 1286 году в результате несчастного случая погиб шотландский король Александр III. Его правление можно было бы назвать золотым веком — расцветала культура, царил редкий период стабильности, — если бы не отсутствие прямого наследника мужского пола: оба сына короля умерли молодыми. Единственной наследницей оставалась малолетняя внучка Маргарет («Норвежская дева»), но и она погибла по пути из Норвегии в Шотландию.

Претензии на престол заявили 15 кандидатов, приходившихся в разной степени родней угасшей династии. Не сумев договориться между собой, шотландские лорды совершили роковую ошибку — призвали Эдуарда I в качестве третейского судьи. Английский король не упустил случая: он объявил себя лордом-хранителем Шотландии и добился коронации Джона Баллиола, который тут же принес ему вассальную оммаж. Шотландская знать, возможно, смирилась бы с формальным подданством, но король Англии быстро наводнил страну своими чиновниками и ввел тяжелые налоги для покрытия расходов на войну с Францией.
Шотландские бароны начали готовиться к войне, заключив в 1294 году союз с Францией. Ответ Эдуарда не заставил себя ждать: английская армия пересекла границу. В качестве устрашения город Берик был стерт с лица земли — англичане вырезали около 6000 жителей, а хронисты писали, что кровь лилась рекой и могла бы крутить мельничные колеса. Демонстрация силы сработала: король пленил Джона Баллиола и вывез Скунский камень (Камень Судьбы), на котором веками короновались шотландские монархи. Реликвия вернулась в Шотландию лишь в 1996 году.

Уничтожив все признаки шотландской независимости, Эдуард сам заложил основу для нового бунта. Требовалась лишь искра. Согласно Слепому Гарри, ею стала личная месть: в мае 1297 года Уильям Уоллес убил Уильяма Хезелрига, английского шерифа Ланарка, отомстив за смерть своей возлюбленной.

Уильям Уоллес не был «Храбрым сердцем». Сколько правды в легенде?
Ч.2

Объявленный вне закона, Уоллес развернул партизанскую войну на юго-западе страны. Восстание вспыхнуло и в других землях: на северо-востоке повстанцев возглавил Эндрю де Морей.

Ситуация вынудила Эдуарда направить в Шотландию карательную армию. Объединенные силы Уоллеса и де Морея встретили англичан 11 сентября 1297 года в битве на Стерлингском мосту. Шотландцы уступали врагу числом и вооружением, но заставили противника переправляться через узкий мост, нивелировав его численное превосходство. Разгром завершился обрушением переправы, отрезавшим авангард англичан от основных сил.
От полученных в бою ран вскоре скончался Эндрю де Морей, и вся слава триумфатора досталась Уоллесу. Это сделало его единоличным предводителем восстания и принесло титул Хранителя Шотландии (регента). Именно в этом статусе он вел дипломатическую переписку, включая письмо в Любек.

Успех шотландцев продлился недолго. В следующем году Эдуард I лично повел армию на север. В битве при Фолкерке (1298) шотландцы вновь заняли удобную позицию — лес за спиной и болото впереди, сковывавшее тяжелую английскую кавалерию. Однако Эдуард окружил неприятеля, отрезал пути к отступлению и расстрелял плотные построения шотландцев градом стрел валлийских лучников.

После поражения при Фолкерке Уоллес сложил с себя полномочия Хранителя (или был смещен) и отправился за границу в поисках дипломатической поддержки. Он посетил Норвегию и Францию; вероятно, плодом его усилий стала булла папы Бонифация VIII, осуждавшая вторжение Англии в Шотландию. Впрочем, этот успех был недолгим: Рим быстро сменил курс ради сближения с Лондоном и уже в 1302 году отозвал поддержку.
В 1304 году Уоллес вернулся на родину, застав совершенно иную расстановку сил. Сопротивление продолжалось лишь очагами, а шотландская знать утратила веру в открытую войну и пошла на компромисс с Эдуардом.
Уоллес отказался от соглашательства и продолжил партизанскую войну. 5 августа 1305 года в местечке Робройстон его предал соотечественник — Джон Ментейт. Предательство было особенно вероломным, учитывая, что Уоллес был крестным отцом его детей, а духовное родство в Средние века приравнивалось к кровному.
На процессе в Лондоне Уоллес не отрицал вооруженной борьбы, хотя его обвиняли в безжалостных расправах над гражданским населением без оглядки на пол, возраст или духовный сан — это был один из первых в истории судов, где звучали обвинения в военных преступлениях против мирных жителей. Единственное, против чего он яростно протестовал, — обвинение в государственной измене королю Эдуарду: Уоллес заявил, что никогда не присягал английскому монарху.
Приговор был беспощаден: смертная казнь через повешение, потрошение и четвертование. Привязанного к лошадям Уоллеса проволокли по улицам, затем повесили, выпотрошили (с сожжением внутренностей) и обезглавили. Некоторые источники утверждают, что он оставался жив, пока палач не вырвал его сердце. Останки героя расчленили и разослали по городам севера в назидание другим мятежникам, а голову выставили на пике на Лондонском мосту. Казнь задокументирована детально — вплоть до сохранившегося счета за услуги палача.

В массовой культуре образ национального героя неразрывно связан с Мелом Гибсоном и культовой драмой «Храброе сердце» (1995), получившей пять премий «Оскар». При множестве исторических неточностей фильма главная ошибка кроется в самом названии: прозвище «Храброе сердце» (Braveheart) никогда не принадлежало Уильяму Уоллесу.
Исторически этот титул носил Роберт Брюс — шотландский аристократ, подхвативший знамя восстания после гибели Уоллеса. В 1306 году Брюс венчался на шотландский престол и следующие два десятилетия успешно отстаивал независимость королевства. По легенде, после смерти короля его забальзамированное сердце в серебряном ларце отправилось в крестовый поход, заслужив в веках имя истинного «Храброго сердца» Шотландии.

Записки о Средневековье

Уникальный пример изображения квинтины на средневековом манускрипте, 1320-1340 год.

Квинтина — упражнение с копьем для всадника,состоявшее в том, чтобы поразить в центр щита манекен, облаченный в полный доспех. Если всадник, мчавшийся во весь опор, попадал копьем в середину щита, то «трофей» поворачивался вокруг своей оси; если же удар был неточен, части манекена падали или поражали неумелого всадника. В средние века игра в квинтину была очень популярным упражнением, и не только у дворян, по и среди простого народа.

Сеньоры предлагали упражняться с квинтиной своим ленникам для обучения их копейному бою. Дети, играя в квинтину, готовились к настоящим поединкам: в коллекциях оружия есть доспехи для поединков, предназначенные для детей от двенадцати до пятнадцати лет. Два экземпляра таких доспехов, датируемых XV в., работы немецких мастеров, имеются в Музее оружия замка Пьерфон.

Происхождение квинтины восходит к ранним временам, о ней упоминается уже в рыцарских романах XII и XIII вв.

Записки о Средневековье

Ненасытные монахини в средние века

В средневековой народной культуре бытовали истории о якобы ненасытных сексуальных аппетитах обитательниц монастырей. Превосходный тому пример можно найти в «Декамероне» Джованни Боккаччо. Первая новелла третьего дня повествует о неком Мазетто из Лампореккьо, который нанялся садовником в женский монастырь, притворившись немым: он рассчитывал, что так ему будет проще соблазнить какую-нибудь из монахинь. Однако он не предвидел, что вскоре роман с ним захотят крутить абсолютно все сестры — уверенные, что он никому ничего не разболтает. В конце концов бедняга настолько выбился из сил, что разыграл сцену чудесного исцеления и возвращения дара речи благодаря молитвам, заявив: «Одного петуха довольно на десяток кур, но и десятерым мужчинам едва ли под силу удовлетворить одну такую женщину».

Откуда же взялись подобные представления о монахинях? Конечно, они привлекали как классический «запретный плод». Но главное — нужно помнить, что уход в монастырь в те времена крайне редко был вопросом истинного призвания. Одних женщин облачали в монашеские одежды по воле родителей, другие — молодые вдовы — сами бежали за монастырские стены, чтобы избежать очередного брака по расчету, навязанного семьей. Именно эти женщины оказывались в самом тяжелом положении: они принимали обет целомудрия без малейшего внутреннего убеждения, при этом уже зная супружескую жизнь, они прекрасно понимали свои желания и знали, как их удовлетворить.

Записки о Средневековье

Древнерусская литература

Книги и вообще письменность появились на Руси после Крещения, так что их состав и содержание определялись прежде всего потребностями Церкви. А в глазах Церкви искусство ради искусства было делом опасным, ведь такое искусство способно притягивать внимание — а значит, и помогать дьяволу, который обязательно вос­пользуется случаем отвлечь людей от молитвы и каким-нибудь хитрым спосо­бом ввергнуть души человеческие в соблазн. Дабы этого не допу­стить, некото­рые популяр­ные формы народных развлечений — например, пло­щадные коме­дии — были прямо запрещены церковными канонами (при этом именно пло­щадная комедия — одна из тех форм искусства, от которых про­изо­шел совре­менный театр). Конечно, реализовать такие суровые запреты было непросто: «трубы, скоморохи, гусли и русалии» продолжали, как признавали древнерусские проповедники, «переманивать» народ от Бога. В то же вре­мя упоминания скоморохов в источниках домонгольской поры единичны, а при­меры их твор­чества, восходящие к столь ранним временам, нам и вовсе неиз­вестны. Та сло­весность Древней Руси, с которой имеет дело современный чита­тель, — сло­весность сугубо религиозная, а ее основная задача — приносить душевную пользу. Браться за перо имеет смысл лишь постольку, поскольку результат твоего творчества поспособствует спасению души.

Такая целевая установка вовсе не исключала изящества слога. Напротив, боже­ственные истины столь сложны и блистательны, что излагать их «простым» языком невозможно, и даже искусного писателя эта задача способна поставить в тупик. Автор «Сказания о [святых князьях] Борисе и Глебе», обращаясь к героям своего сочинения, признается:

«Не знаю, как вас похвалить, и что сказать, не понимаю и не могу при­думать. Я бы назвал вас ангелами, которые быстро приходят к скорбя­щим, но вы во плоти жили на земле среди людей. Я бы именовал вас людьми, но вы превосходите разум человеческий чудесами своими и помощью слабым. Я бы провозгласил вас цесарями или князьями, но ведь вы показали больше смирения, чем самый простой и смирен­ный из людей, и именно за это допущены на небеса в райские жилища…».

Иначе говоря, ни одно определение само по себе не способно передать величия жертвы, кото­рую принесли князья-мученики, а значит, надо найти таких опреде­лений как можно больше — вдруг, как станут говорить много позже, количе­ство перей­дет в качество и на пересечении множества смысловых полей все-таки про­явится что-то отдаленно похожее на описываемый объект?

Мысли выражались с помощью сложных многоплановых сравнений. К при­меру, обра­щаясь к своему князю, автор рубежа XII–XIII веков Даниил Заточник последо­вательно сопоставляет себя с «бледной травой, выросшей между сте­на­ми», ягненком, младенцем и «птицей небесной» — общее здесь то, что все они зави­сят от милости свыше, которой добивается от своего адресата и сам Даниил. Человечество можно было уподобить храму премудрости Божьей, который держится на семи столпах, по одному на каждый из семи Вселенских соборов. Сами книги образно именовались реками, которые поят Вселенную. Важней­шим умением древнерусского книжника был подбор синонимов — чем больше, тем лучше. Например, говоря о Крещении Руси, можно было ска­зать, что рус­ские люди «приблизились к Богу», «отвергли дьявола», «осу­дили службу сатане», «оплевали беса», «познали Бога истинного» и т. д. А осо­бенно хорошо, если все найденные обороты удастся соединить в одном пред­ложении. Понятно, что предложение от этого разрастется и чи­тать его станет неудобно. Но и предметы, о которых идет речь, не обязаны быть доступ­ными. «Трудно­про­ходимые книги» — вот как определяется христиан­ская литература в одной из древнейших русских рукописей, «Изборнике» князя Святослава 1073 года.

Записки о Средневековье

Святой Николай из Толентино. Картина Пьеро делла Франческа. 1454–1459 годы

Кроткий монах-августинец около тридцати лет проповедовал и принимал исповеди в городе Толентино, привечая бедных, помогая больным, посещая заключенных, пытаясь примирить враждующие фракции гвельфов (сторон­ников папы) и гибеллинов (сторонников императора). Один из его атрибутов наряду с распятием, лилией или хлебом, который он раздавал бедным, — звезда. По преданию, она постоянно следовала за ним, освещая своим светом.

Записки о Средневековье

Средневековая магия

Сегодня средневековую магию часто связывают со злом: с чародеями, вызывающими демонов, или ведьмами, наводящими чары. Однако представление о магии как о чем-то дурном — явление скорее современное. В Средние века она была общепринятой и привычной частью повседневности.
При мысли о средневековой магии в воображении может возникнуть маг с посохом на вершине горы, призывающий бурю. Или зловещий колдун, склонившийся над пыльным манускриптом в попытке вызвать демона. Либо ведьма, проводящая ритуал внутри магического круга.
Как это ни разочарует любителей мистики, подобные образы крайне далеки от истины.

подобные практики редко встречаются в текстах и исторических документах. Свидетельства зловредной магии сохранились, но были исключением. Представление о средневековой магии как о зле продиктовано скорее сегодняшними взглядами. Тогда же она была обычной частью быта и нередко не выходила за рамки церковного дозволения.
Под термином «повседневная магия» в Средние века (в отличие, скажем, от магии в рыцарских романах) я подразумеваю конкретные действия людей, стремившихся повлиять на окружающий мир. По сути, это набор суеверных представлений и поступков для воздействия на то, что находится за пределами естественного порядка. Люди соединяли слова и действия, пытаясь изменить то, над чем были не властны обычными методами. Не имея современных научных знаний и технологий, они обращались к магии, чтобы повлиять на погоду или постичь скрытые явления. Магия была реакцией на непредсказуемый и порой необъяснимый мир.

Пожалуй, самым популярным направлением среди всех сословий было целительство. Огромная доля уцелевших текстов описывает лечение болезней и травм у людей и скота. Представление о таких практиках дает древнеанглийский «Лечебник» (Leechbook). В нем учат не вызывать демонов, а использовать природные средства: составлять травяные сборы, усиливая их действенность заговорами или действиями с опорой на языческие либо христианские силы.

Например, древнеанглийский обряд при затяжных родах предписывал роженице пойти на могилу, перешагнуть через нее трижды и произнести:
«Это поможет мне против ненавистных запоздалых родов,
это поможет мне против тягостных тяжелых родов,
это поможет мне против ненавистных калечащих родов».
Затем обряд сочетал другие фразы и действия для облегчения страданий женщины.
При потере или краже вещи люди также прибегали к магии. Существовал ряд заговоров, помогавших крестьянину найти пропавший скот: обращались к стихиям или высшим силам, чтобы определить местонахождение пропажи.

Магию часто использовали и для защиты. В упомянутом «Лечебнике» приводится рецепт зелья против злых духов: нужно начертать молитву на бумаге, велеть непорочной деве промыть ее в проточной воде, а затем добавить эту бумагу в смесь трав и освященного вина.
Большой популярностью пользовались амулеты, защищавшие от болезней и дурного влияния. Ими служили иконки святых, мешочки с травами, необычные природные находки или даже кусочки евхаристического хлеба. Заячья лапка на левой руке, как считалось, позволяла путешествовать без опаски. Веточка розмарина над дверью отгоняла ядовитых змей, а при ношении с собой защищала от нечистой силы в пути.

Записки о Средневековье

Облегчённое вооружение рыцарей крестоносцев в Палестине

Уильям Длинный Меч Младший (William Longespée) пал в 1250 году в битве при Эль-Мансуре во время Седьмого крестового похода. Англо-нормандская поэма, описывающая его гибель («Песнь об Уильяме Длинном Мече», ок. 1250–1275 гг.), содержит любопытную деталь: сарацины отрубают ему ступню и обе руки. Это наводит на мысль об отсутствии доспехов на этих частях тела, ведь сквозь кольчужные шоссы или рукавицы отсечь конечности мечом практически невозможно (что подтверждают современные оружейные тесты). В то же время знатные рыцари непременно едут на превосходно защищённых конях с полным кольчужным конским убором (бардом/капарисоном), хотя в одном эпизоде сарацин поражает коня отравленным кинжалом, поддев попону.

Всё это перекликается с «Мемуарами» Жана де Жуанвиля: там неоднократно фиксируются ранения христианских баронов прямо в лицо в том же походе, что свидетельствует об отказе от глухих закрытых шлемов из-за изнуряющего зноя.

Ключевые фрагменты поэмы «La Chanson de William Longespee»

Сарацин подбежал очень проворно,
Держа в руке отравленный нож,
Он приподнял покров с его бронированного коня
И нанёс ему могучий удар в правый бок.
Магистр ясно ощутил, что конь тяжело ранен,
И всё же жаждал сразить сарацина:
Но конь подвёл его, будучи смертельно ранен,
Пало животное наземь, и остался магистр пешим.
Тогда прискакал брат ордена на добром коне
И отдал магистру своего скакуна, что был надёжно одоспешен....

Брат поставил ногу в стремя и вскочил на боевого коня.
Коварный язычник приметил это и ринулся наперерез,
И под руку вонзил свой острый меч глубоко в его тело....

Он побежал к своему доброму скакуну, одетому в броню,
И вошёл в реку; воды увлекли его за собой.
Он и конь его утонули по его собственной воле....

Мой сеньор Ришар де Гиз, несший знамя,
И доблестный рыцарь, добрый Длинный Меч,
Врезались в самую гущу; пока он разворачивался,
Ему отсекли левую руку, которой держал он знамя....

Графа яростно теснили сарацины,
Они не могли убить его коня — столь крепок был его доспех,
Не могли и сбросить доблестного мужа на землю,
Но отрубили ему левую ногу у самого стремени....

Коварный сарацин налетел на скаку,
В руке его был клинок — крепкий и острый.
Он нанёс благородному графу сокрушительный удар,
Отрубив правую руку, что сжимала меч.
Так благородное тело было жестоко изувечено:
Отнята левая нога и отсечена правая рука.
Лишившись руки, отступил он назад
И вознёс молитву всемогущему Иисусу Христу,
Дабы Тот по воле Своей и ради любви к Своей Матери
Даровал ему отмщение над сим лютым народом.
На одной ноге ринулся смелый и доблестный муж вперёд,
На коварного сарацина по имени Эспирант,
Христианский воин перекинул острый меч в левую руку
И рассёк ему лицо вместе с подбородком.
Со стоном нанёс ему враг ответный удар,
И отлетела прочь левая рука, державшая меч.

Тогда рухнул доблестный Длинный Меч наземь,
Ибо больше не мог стоять на одной ноге...

Записки о Средневековье

Как выглядело утро в Средневековье?

Город просыпался под целую симфонию звуков. Главную роль играли церковные колокола: они возвещали начало утра и служили всеобщим будильником для всех жителей. Нередко колокольный звон сопровождался городскими хейналами (сигналами трубачей). Сегодня это слово ещё используется например в польском языке, однако сам термин заимствован из венгерского языка, где означает «рассвет» или «зарю». В конечном счете он связан с сигналом, который подавали трубачи. Часто им вторили другие музыканты — например, дежурившие на крепостных стенах, благодаря чему и складывалась настоящая симфония.

Средневековых «будильников» хватало с избытком, но ключевой фигурой оставался звонарь. Естественные звуки вроде кукареканья петуха были куда привычнее для деревни, чем для города. Однако и там церковные колокола имели колоссальное значение. Вывод прост: звонарь был важнейшим человеком, ведь именно от него зависело буквально всё.

Проснувшись, средневековые люди не садились за накрытый стол: завтрак обычно представлял собой лишь скромный перекус. Существовала даже поговорка: тот, кто ест один раз в день, живет как ангел; тот, кто ест дважды — живет по-человечески; а тот, кто ест трижды — уподобляется животному. Двумя дозволенными трапезами, как правило, считались обед и ужин — завтрака среди них не было.

Тем не менее утром определенно что-то перекусывали, просто важно разделять легкий перекус и полноценную трапезу. Трапеза — процесс более ритуализированный: семья, друзья и соратники собираются за общим столом. Однако даже в Средние века находилось место быстрому перекусу — съесть перед дорогой краюху хлеба, немного творога или крендель было нормальным перед выходом на работу.

Вопреки расхожему мифу о том, что Средневековье было крайне отсталым в плане гигиены, утренний туалет в зажиточных домах и поместьях считался обычным делом. Базовая гигиена, разумеется, существовала: уже тогда считалось важным хотя бы умыть лицо. На некоторых гравюрах и картинах с интерьерами средневековых домов можно заметить умывальники с кранами. Работали они иначе, чем современные, но это наглядно доказывает: потребность в воде — особенно среди знати и богачей — была вполне естественной.
Кроме того, в средневековых городах действовали общественные бани, куда предписывалось ходить как минимум раз в две недели. Мылись там коллективно, сообща. Поэтому представление об эпохе, в которой никто никогда не мылся, совершенно ошибочно.

Записки о Средневековье

Норманнское королевство Йорк
Ч.1

Город Йорк возник как римская крепость, заложенная в 71 г. на невысоком плоском холме у слияния рек Уз и Фосс. Римляне назвали ее Эборакум – это имя кельтского происхождения, вероятно означавшее тисовую либо ольховую рощу. Римлян Йорк привлекал двумя великими достоинствами: он лежал посреди обширной плодородной равнины, способной прокормить гарнизон, а река Уз была судоходна для кораблей того времени, так что крепость имела сообщение с Северным морем. Как и большинство римских крепостей, Йорк быстро начал притягивать купцов, ремесленников, трактирщиков и сутенеров, стремившихся помочь легионерам облегчить карманы, и вскоре на западном берегу Уза, напротив крепости, выросло торговое поселение, vicus, связанное с крепостью мостом. В дальнейшем викус настолько разросся, что к 237 г. уже был формально признан городом. Именно в Йорке в 306 г. умер император Констанций Хлор, и легионеры провозгласили следующим императором его сына, первого христианского правителя Рима, Константина Великого.

С падением в 410 г. римского владычества в Британии Йорк утратил статус крупного города, но крепость не запустела. Укрепления стояли в целости, и здания использовались – вероятно, как резиденция правителей небольшого британского королевства Дейра. Йорк стал восстанавливаться, когда здесь разместилась столица английского короля Элле, около 581 г. захватившего Дейру. Около 604 г. наследник Элле Этельфрит соединил Дейру с соседним английским королевством Берницией, создав новое королевство Нортумбрию, протянувшееся от Хамбера на севере до устья Форта. Английские короли сохраняли римские стены Йорка и использовали крепостные строения, пока крепость не уничтожил пожар – приблизительно во время норманнских походов. С возобновлением торговых связей между Англией и континентальной Европой в VII и VIII вв. на судоходных реках Британии стали появляться торговые фактории, так называемые уики (wic). В Йорке, который у англосаксов звался Эофорвик, торговое поселение образовалось южнее крепости на берегах Фосса.

С обращением англов в христианство в начале VII в. Йорк становится не только королевской столицей, но и религиозным центром. Здесь в 627 г. в новопостроенной деревянной церкви крестился король Нортумбрии Эдвин. В 670 г. деревянную церковь сменила новая, каменная. Основание в Йорке архиепископского престола в 735 г. сделало его второй после Кентербери духовной столицей Британии. Созданная при соборе школа в VIII в. превратилась в крупный, известный и за границей научный центр с огромной библиотекой. В 781 г. Алкуин, ректор этой школы, во время поездки в Рим встречался в Парме с императором Карлом Великим. Оценив его дарования, Карл пригласил Алкуина основать школу при императорском дворе в Аахене. Судьба йоркской соборной школы и библиотеки при данах точно не известна, но вряд ли эти учреждения сохранились, если они вообще дожили до времен завоевания. Урон, причиненный нападениями норманнов церкви – главному в раннем Средневековье субъекту просвещения, – уже отозвался к 830-м гг. резким упадком образовательных стандартов в Англии.

При датском владычестве Йорк, или Йорвик, как его называли даны, был столицей самого мощного из королевств Данелага, административным центром территории, примерно эквивалентной современному Йоркширу с частями Ланкашира и Кумбрии.

Записки о Средневековье

Норманнское королевство Йорк
Ч.2

Несмотря на свое язычество, датские короли терпимо относились к церкви и, более чем вероятно, прибегали к услугам образованных церковнослужителей в управлении государством. Сотрудничество было вполне в интересах архиепископов, так как обещало защиту церковной собственности и клирикам и давало возможность распространять учение среди данов. Второй датский король Йорка, Гутред, видимо, обратился здесь в христианство, поскольку его похоронили в Йоркском соборе (Гутред умер в 895 г.). Датские короли также забрали в свои руки городской монетный двор и чеканили монету с христианскими и языческими символами, что, несомненно, имело целью потрафить и коренному населению, и новопоселенцам. При англах торговые связи у Йорка развивались в основном с Фризией и бассейном Рейна. Даны добавили к сложившейся системе связи со Скандинавией, Ирландией и еще более дальними странами: в раскопках обнаруживаются монеты из Самарканда, византийский шелк и балтийский янтарь. Датские правители всячески поощряли развитие торговли, которую к собственной выгоде облагали пошлинами. Об их успехах в этой области говорит увеличение доли серебра в городских монетах и быстрый рост городского населения, вызвавший, в частности, возрождение старого римского вика на западном берегу Уза. Римские стены подновили и где-то достроили, чтобы охватить новые заселенные участки. Застройку стали рационально планировать, о чем свидетельствует упорядоченное3 размещение улиц и жилых кварталов в отдельных частях города начала X в. Данные археологических раскопок указывают на широкий круг производств и ремесел (например, изготовление стекла, металлургия, ткачество, выделка предметов из кости, рога, дерева, кожи и агата). К концу Х в. население Йорка составляло около 10 000 душ: по тогдашним меркам это был большой город, а на Британских островах он уступал только Лондону.

Однако купцов, прибывавших из урбанизированного Средиземноморья или арабского мира, облик города вряд ли мог впечатлить. Из камня здесь были только церкви, да и те обычно не отличались особенным своеобразием и не имели башен (как выглядел тогда кафедральный собор, неизвестно, но, скорее всего, это было просто самое большое здание в городе). Большинство зданий сооружалось из недолговечных материалов: бревен, прутьев, глины и соломы. В перенаселенных районах у воды людей окружали сырость, грязь и болезни: отхожие места нередко устраивали в нескольких шагах от источников питьевой воды. В такой переувлажненной среде из-за отсутствия кислорода идеально сохраняются органические материалы вроде кожи, дерева и ткани. Именно поэтому раскопки прибрежных участков Йорка, особенно в Купергейте в 1980-х, открыли живую картину повседневной жизни норманнского города.

Записки о Средневековье