Происхождение и социальный характер вспомогательных родов войск в средние века
Ч.2

Классическое место относительно природы и смысла рыцарского смешанного боя находится в речи, которую Саба Маласпина вкладывает в уста Карла Анжуйского перед сражением при Беневенте (1266 г.). Король советует своим воинам целиться больше в лошадей, чем в людей; с упавшим с лошади рыцарем, неподвижным в своем тяжелом вооружении, легко справиться и пешему. Поэтому каждый отдельный рыцарь должен выступить в сопровождении одного или двух пеших, - если у него нет своих, то с наемниками, - ибо последние, не обладая военным опытом, хорошо умеют закалывать как лошадей, так и упавших с лошади рыцарей.

Первый пример подобного участия пеших в конном бою сообщает нам историк крестовых походов Вильгельм Тирский в описании сражения при Мерджи-Сефер в 1126 г. Позже с такими фактами мы сталкиваемся часто, например в описании сражения при Арзуфе (1191), Бувине (1214), Кортенуове (1237), где оруженосцы (armigeri militum) берут в плен и связывают упавших рыцарей.

Стрелки бежали впереди рыцарей, или держались в стороне от них и в качестве застрельщиков стремились до начала настоящего столкновения причинить неприятелю как можно больше вреда. Случай взаимной поддержки находим один раз в описании прусской войны (1264). Генри Монте, вождь Натангов, борется с рыцарями под Кенигсбергом. Он копьем своим ранит рыцаря Генриха Уленбуша, который как раз в этот момент натягивает тетиву арбалета (balistam); один кнехт (famulus) Уленбуша небольшим копьем (cum modica lancea) ранит Монте, чем заставляет его отступить. Между прочим, этот случай не характерен, поскольку и сам рыцарь действовал в качестве стрелка. Принципиальную же оценку значения и совместного действия различных родов войск мы находим у английского хроникера Гиральда Кембрийского (Giraldus Cambrensis) в его рассказе о завоевании Ирландии Генрихом II (1188 г.).

Галльское военное искусство (под галльским он подразумевает также перенесенное в Англию норманнское), преобладавшее, по его словам, в его стране, очень отличалось от ирландского и валлийского. Ибо там предпочитают равнины, здесь - пересеченную местность; там - поле, здесь - лес; там надевают латы, здесь избегают лишней тяжести; там побеждают стойкостью, здесь - проворством. На равнине защитой служит полное тяжелое снаряжение - как железное, так и кожаное, - в лесу же или в болотах, где пеший передвигается легче всадника, преимущество имеет легковооруженный, ибо против воина без тяжелых доспехов, который при первом же столкновении либо побеждает, либо обращается в бегство, достаточно и легкого вооружения; тяжелые же латы только мешают преследовать противника по теснинам и пересеченной местности. Трудно в полном вооружении садиться на коня и слезать с него при высоком седле с загибами, еще труднее идти пешком.

"Для всех ирландских и валлийских походов поэтому наиболее пригодны ирландцы и валлийцы, выросшие в тамошних междоусобных распрях. Участвующим в этих войнах рыцарям всегда следует придавать лучников. Ибо когда ирландцы нападают на тяжеловооруженных, бросая в них камнями, то нужно иметь возможность отвечать им стрелами".

Труднее всего по источникам установить, какую форму в сражении принимало взаимодействие тяжелых, одетых в латы, рыцарей с легковооруженными всадниками. В мелких стычках, в которых участвовали только немногие рыцари, это могло не создавать для них неудобства, но чем больше была масса, тем больше вспомогательные роды войск стесняли движение рыцарей и тем менее они приносили им пользы во время боя. Статут храмовников, правда, предписывает (гл. 179), чтобы, когда рыцари идут в бой, одна часть кнехтов отводила назад вьючных лошадей, а другая, построенная конфаноньером ордена, следовала за господами.

Другие главы (172, 419) свидетельствуют, однако, о том, что от недостаточно вооруженных для этого кнехтов не требовалось, чтобы они вмешивались в рыцарский бой; каждому члену ордена, одетому в броню, в случае уклонения от боя, в то время пока развевалось знамя, грозит позорное изгнание из ордена;

Записки о Средневековье

Происхождение и социальный характер вспомогательных родов войск в средние века
Ч.3

Группировка отдельных вспомогательных родов войск вокруг рыцаря в конечном счете привела в середине XIV в. к образованию понятия "копье" ("Gleve" или "Lanze"), которое обозначало рыцаря с его спутниками. Встречались еще, конечно, и одиночные рыцари, которых называли "одноконными", но, как правило, считали по "копьям". Разумеется, это понятие очень неопределенное, на "копье" может приходиться до 10 человек как конных, так и пеших, но то обстоятельство, что сила войск исчисляется по копьям, является новым доказательством решающего значения рыцарей как главного рода войск; насчитывалось ли в отдельном копье на несколько человек больше или меньше второстепенных комбаттантов, - это не представлялось существенным. Рыцарь в составе "копья" не есть непременно рыцарь в самом тесном смысле этого слова, - это дворянин рыцарского рода, посвященный в рыцари, но также и знатный, еще не посвященный, и кнехт в рыцарском вооружении. Число подлинных рыцарей все уменьшалось по мере того, как все строже проводилось социальное разграничение и образование низшего дворянства. Хотя многие потомки тех воинов, которые в XII и XIII вв. отправлялись в поход в качестве "сержантов" и "кнехтов", вступили в дворянство, но, с другой стороны, очень многие, не сохранив своих ленных владений, опускались до уровня общей народной массы. Поэтому появилась необходимость постоянно дополнять число настоящих рыцарей испытанными людьми, отобранными из числа кнехтов, которые могли по своим военным качествам более или менее равняться им. Так как слово "рыцарь", в XII в. не вполне утратившее еще свою неопределенность, теперь достаточно строго применяется к настоящему рыцарю (дворянину), то для обозначения всего конного войска в обиход входит выражение "рыцари и кнехты".

Итак, существование принципа смешанного боя, начиная с 1126 г., подтверждается и источниками, но нет сомнения, что уже задолго до этого он применялся там, где вообще имелись различные роды войск. Этот принцип допускает возможность нелого ряда особых предписаний относительно соединения различных родов войск как в зависимости от обстоятельств боя и свойств оружия, так и в зависимости от взглядов и приказов полководцев, а самый ход сражения приводит к различным вариантам этого принципа.

Так, мы встречаемся с предписанием, чтобы стрелки шли впереди конных, чтобы до начала схватки они стремились причинить возможно больший ущерб неприятелю и чтобы в последний момент отходили назад между лошадьми рыцарей, державшихся на большом расстоянии друг от друга. Понятно, что хотя таким вспомогательным средством и пользовались, но ему не придавали решающего значения, ибо стрелки могли принимать в бою участие лишь в продолжение короткого срока и с незначительным успехом, а в то же время они при атаке мешали своей же коннице тем, что иногда образовывали затор, или же недостаточно быстро отступали в интервалы между рыцарями или в обход флангов.

Копейщики шли впереди, вероятно, только в тех случаях, когда предстояло убрать с пути какую-либо преграду, изгородь и т.д. В общем же они следовали за рыцарями и вступали в бой после них. Такой случай, как в сражении при Эльстере (1080 г.), когда часть рыцарей спешилась, чтобы подойти к неприятелю со стороны, недоступной для всадников, должен быть рассмотрен в другой связи и сюда, конечно, не относится. Независимо от таких особых комбинаций значение пеших копейщиков наиболее велико тогда, когда они, сомкнув ряды, обеспечивают рыцарям убежище и прикрытие на случай опасности.

Записки о Средневековье

Святой Иероним в келье. Картина Антонио да Фабриано. 1451 год

С XIV века св. Иеронима, христианского эрудита, переводчика Библии на ла­тынь, аскета-пустынника и секретаря папы, стали изображать как кардинала — в длинном красном одеянии и в широкополой шляпе того же цвета. Однако во времена Иеронима кардинальского сана еще вовсе не существовало, а красный наряд, в который художники стали одевать святого, появился лишь в XIV веке. Его главным иконографическим атрибутом был лев: святой исцелил зверя, вынув у него из лапы занозу, а тот в благодар­ность стал его верным спутником по отшельничеству.

Записки о Средневековье

Влияние византийской культуры на Русь

Безусловно византийской оказывается древнерусская иконопись. Види­мо, дело в том, что, в отличие от строительства и монетной чеканки, живопись могла твориться греками без всякого соучастия местных подмастерьев. Лишь очень исподволь русские мастера начинают различаться, особенно во фреско­вой живописи, но следование греческому образцу все равно достигает такой сте­пени, что в отношении многих произведений мы вообще не можем отли­чить греческую руку от русской. Например, Мирожский монастырь в Пскове навер­няка создавался той же разъездной бригадой греческих художников, что и ан­самбль Мартораны в Палермо на Си­цилии, в норманнском королевстве. В Нов­городе найдена усадьба живописца Олисея Гречина, известного нам также и по письменным источникам. Скорее всего, он был человеком древнерусской культуры, однако провел много лет в Византии.

В таком же направлении, хотя и быстрее, развивалось стеклодувное производ­ство. Археологи обнаружили остатки мастерских с некоторым оборудованием, да и сама продукция местного стеклопроизводства свидетельствует о том, что в течение первых двух столетий греческие мастера работали по византий­ским принципам и лекалам и получали продукцию, мало отличимую от той, что привозили из самой Византии. Однако постепенно они начали видоиз­менять ее, видимо, подстраиваясь под местные вкусы.

Греки на Руси были скорее редкостью. Но не менее важно и то, что они держались замкнуто и не очень охотно вступали в общение с местным населением. Прежде всего, в силу греческого языкового снобизма очень немногие из них были готовы учить местный язык. Это относилось даже и к клирикам, которым это вроде бы полагалось по самой сути их миссионер­ской деятельности. До нас дошли сочинения митрополита Руси Никифора (XI век) в их славянском переводе, однако нет сомнений, что его проповеди произ­носились на греческом языке и лишь переводились местными толма­чами — в одной из них Никифор прямо говорит: «Не был мне дан дар язычный, и потому без­гласен пред вами стою и молчу много». До нас дошло несколько сочинений, написанных греческими клириками на Руси: все они не только созданы по-гречески, но и посвящены темам, совершенно не актуальным для новокрещенной страны, прежде всего антилатинской полемике, — ясно, что их писали с расче­том на византийского читателя.

Грекам было крайне неуютно в суровом кли­мате Руси: у нас есть переписка митрополита Иоанна, который жалуется, что не только состояние благочестия у аборигенов остав­ляет желать лучшего, но и по причине морозов приходится нарушать правила и поддевать под литур­гическую одежду меха — иначе не выжить. В самых древних рукописных книгах Древней Руси сохранились миниатюры, выполненные греческими художниками, — в них они явно выра­жают свою ностальгию по далекой теплой родине: на полях славянских руко­писей бродят львы, павлины, стоят сказочные дворцы, каких не было на Руси. А на могиле византийской принцессы, жившей в Суздале, замужем за местным князем, нарисованы пальмы, выглядящие довольно экзотично в холодной северной Кидекше, где принцесса нашла последнее упокоение.

Обнаруженные на стенах Святой Софии Киевской граффити четко показывают, что греки (видимо, не клирики, а миряне) стояли в храме за ли­тургией отдельно от местной паствы: надписи на греческом языке четко кон­центрируются на гранях одного опорного столба и отсутствуют в иных местах. Помимо банальных просьб к Богородице или святой Софии о заступ­ничестве среди граффити встречаются и весьма необычные: например, автор одного из них признается, что совершил блуд с ослом. Возможно, это грехопа­дение отражало не столько сексуальные пристрастия конкретного человека, сколько затрудненность всяких контактов с местным человеческим населе­нием.

Записки о Средневековье

Элегантный средневековый шарф — просто соболиная шкурка, повязанная вокруг шеи. :D

1400–1408 гг. Франция, Париж, Библиотека Мазарини, манускрипт 2028 (ms. 2028)

Записки о Средневековье

Чума в России. Когда-то эта болезнь убила Чингисхана

После смерти 28-летней Дарьи Шипиловой растут опасения перед эпидемией чумы. В наших западных СМИ рассказали, что 25 сентября лаборантка института, занимающегося изучением чумы, случайно разбила пробирку, содержавшую возбудитель её легочной формы. Четыре дня спустя она попала в больницу с симптомами тяжелой пневмонии и скончалась в ночь с 1 на 2 октября.

После её смерти больницу в Шелехове под Иркутском закрыли на карантин из-за подозрения на особо опасную инфекцию у одного из пациентов. Официально российские власти не подтвердили факт заболевания женщины чумой. В то же время в регионе ввели санитарные ограничения. Сообщения о случившемся привели к распространению в интернете ложных сведений о мнимой эпидемии и использовании бактерий чумы в качестве биологического оружия.
По неофициальным данным, инцидент с Шипиловой произошел во время исследований бактерий чумы, привезенных из Сибири, Монголии и Алтая. Иркутск расположен всего в 180 км от границы с Монголией. В северных районах этой страны (ближайших к российской границе) чума является эндемическим, то есть локальным заболеванием. В истории монголов эта болезнь не раз играла заметную роль. Именно они во время своих завоевательных походов в XIV веке занесли инфекцию в Европу, вызвав самую разрушительную вспышку на Старом континенте, вошедшую в историю как «черная смерть».

Войска Золотой Орды под предводительством хана Джанибека, правнука Чингисхана, осаждавшие генуэзскую крепость Каффа в Крыму, оказались охвачены чумой. Согласно историческим хроникам, нападавшие забрасывали катапультами тела умерших от болезни соплеменников за городские стены, чтобы вызвать очаги заражения внутри крепости. Ряд исследователей считает это мифом, утверждая, что болезнь проникла в город с грызунами (на которых паразитируют блохи — переносчики чумной палочки). Так или иначе, беглецы на галерах из Каффы завезли болезнь в Европу. Различные оценки говорят о потерях от 75 до 200 миллионов жизней на Старом континенте. Недавние научные изыскания указали еще на одну связь средневековой Монголии с этой болезнью, коснувшуюся самого знаменитого монгола всех времен.

Обстоятельства смерти создателя Монгольской империи до сих пор остаются загадкой. Известно, что он скончался во второй половине августа 1227 года во время осады города Иньчуань на севере Китая. Город служил столицей империи Западное Ся — государства, основанного народом тангутов, с которым Чингисхан вел войны на протяжении двух десятилетий.
Источники, созданные спустя годы после его кончины, приводят несколько взаимоисключающих версий гибели полководца: падение с лошади, гангрена от ранения стрелой, смерть в сражении с китайцами и, наконец, потеря крови после того, как хан был коварно оскоплен тангутской принцессой.

Группа исследователей, в состав которой входит наша польская антрополог, выдвигает тезис о том, что одного из величайших завоевателей погубила именно чума. Команда ученых опиралась на свидетельства из «Истории династии Юань» (Юань ши), где указано, что 18 августа 65-летний хан почувствовал недомогание из-за лихорадки, которая мучила его на протяжении семи дней и в итоге привела к смерти. Отсутствие упоминаний о болях в животе и рвоте позволяет исключить брюшной тиф. По мнению авторов работы, Чингисхана, вероятнее всего, сразила бубонная или легочная чума.

В пользу этой гипотезы говорят продолжительность болезни и симптомы, проявившиеся у монгольского правителя. Дополнительным доводом служит свидетельство о деятельности Елюя Чуцая — конфуцианского ученого, заложившего основы государственного управления империи Чингисхана. Сохранились документы, подтверждающие, что во время похода против тангутов в 1226 году (за год до смерти хана) Чуцай спасал монгольское войско от вспышки чумы.

Окончательную точку в вопросе о причине смерти Чингисхана могло бы поставить обнаружение места его упокоения. Однако оно до сих пор не найдено.

Святой Антоний. Миниатюра из часослова Элеоноры Вустер. Франция, 1430–1440-е годы

Антоний Великий — христианин, ушедший в безлюдные места Фиваиды, чтобы вести совершенную жизнь в самоограничении, не был первым христи­анским пустынником, но остался в традиции как основатель отшельнического монашества. В позднесредневековой Европе Антония почитали в первую очередь как отшельника, который неустанно сражался с дьявольскими искушениями, претерпел множество измывательств от бесов и одержал над ними верх, а также как святого страдальца и сурового целителя, который излечивает от «святого огня», или «огня святого Антония» ,так называли эрготизм (отравление спорыньей) и другие похожие болезни. Поэтому рядом с ним часто изобра­жали пламя. Второй его атрибут — свинья. Монахи-антониты занимались разведением этих животных, а принадлежавшие ордену свиньи имели исключительное право в поисках пищи бегать повсюду (чтобы отличить их от прочих свиней, на них вешали колокольчик, тоже ставший одним из символов святого Антония).

Записки о Средневековье

О копейщиках и кнехтах в средние века
Ч.1

Копейщики шли впереди, вероятно, только в тех случаях, когда предстояло убрать с пути какую-либо преграду, изгородь и т.д. В общем же они следовали за рыцарями и вступали в бой после них. Такой случай, как в сражении при Эльстере (1080 г.), когда часть рыцарей спешилась, чтобы подойти к неприятелю со стороны, недоступной для всадников, должен быть рассмотрен в другой связи и сюда, конечно, не относится. Независимо от таких особых комбинаций значение пеших копейщиков наиболее велико тогда, когда они, сомкнув ряды, обеспечивают рыцарям убежище и прикрытие на случай опасности.

Обоснованное указание на такую функцию пехоты есть уже у Вегеция, а также у византийского императора Льва, который в своей "Тактике" (гл. XIV, § 20) советует, если неприятельское войско состоит из всадников, построить эту пехоту в 1-2 милях за конницей, а всадникам приказать, в случае если они будут отброшены, отступить к пехоте не по прямой линии, а собираться за ней, обходя ее по дуге.

С первым практическим примером этой тактики мы сталкиваемся в поэме о Роберте Гискаре, и документально засвидетельствованный пример ее применения представляет сражение при Дорилэе (1097 г.) в первом крестовом походе; правда, здесь большинство пехотинцев было, видимо, рыцарями, у которых уже не было коней, но в дальнейшем мы видим, что в крестовых походах этот прием применяется уже систематически. Канцлер князя Роджера Антиохийского Готье, оставивший нам весьма ценные записи, при описании сражения при Хабе (1119 г.) говорит, что пехота построена была за 3 отрядами конных с тем, чтобы служить для последних прикрытием и, в свою очередь, иметь прикрытие в их лице.  К этому приему перешли потому, что в Сирии числовое соотношение между пехотинцами и всадниками было иным, чем на Западе, так как большая часть взятых из дому лошадей погибала в пути, а заменить их другими было нелегко. В Антиохии, - по донесению князей папе, несомненно преувеличенному во всех отношениях, - у рыцарей было всего 100 лошадей. Как велика была потребность в них видно также из того, что в источниках в форме дневников неоднократно отмечается, что захвачено столько-то лошадей, а в статутах рыцарских орденов часто говорится о присланных с родины лошадях, на доставку которых, разумеется, не стали бы тратить большие деньги, если бы в Сирии можно было достать достаточное число подходящих лошадей. Поэтому в крестовых походах пешие копейщики играют более важную роль, чем на Западе, вовсе не в силу какого-либо принципа и не потому, что боеспособность здесь стояла на особенной высоте, а лишь в силу необходимости.

У нас нет свидетельств, которые указали бы на непосредственное обратное влияние этого метода на Запад, и мы не имеем оснований предполагать такое влияние, хотя при ближайших поколениях на военной арене появляется новый элемент, вполне подходящий для такой помощи рыцарям, а именно горожане, - в особенности горожане итальянских коммун. Впрочем у нас есть, в сущности, только один пример, дающий возможность с успехом наблюдать подлежащее выяснению явление, - это битва при Леньяно.

Относительно сражения при Бузине (1214 г.) мы узнаем нечто подобное, но только как об эпизоде, а не как о решающем моменте и с явным поэтическим преувеличением. Своеобразное, но аналогичное явление представляет собой сражение при Норталлертоне (1138 г.), где английское ополчение, благодаря тому что спешившиеся рыцари построились в первой шеренге, отбило стремительную атаку шотландской армии, но само в наступление затем не перешло.

Записки о Средневековье

О копейщиках и кнехтах в средние века
Ч.2

В средние века привился способ действий, по которому пешие воины - копейщики или стрелки - стараются непосредственно поддерживать рыцарей в смешанном бою. Прекрасный пример успешного применения этого приема представляет победа страсбуржцев над своим епископом в 1262 г. при Гаубергене.

Если недостаточно вооруженные оруженосцы или пешие кнехты попадают даже в самую гущу сражения, то это вовсе не означает, что они погибли; если рыцарь наступает на них, они, - как мы узнаем из статуса храмовников, - спасаются бегством без ущерба для своей чести. Однако, рыцарь атакует прежде всего рыцаря же, так как только исход борьбы между ними решает сражение и считается поэтому вопросом чести. В сражении при Бувине 300 легковооруженных конных бойцов будто бы атаковали фламандских рыцарей, но последние не сочли даже нужным двинуться с места. Они просто закололи находившихся под этими бойцами непокрытых панцирем лошадей и затем двинулись вперед, чтобы встретиться и померяться силами с рыцарями.

У Геелу, воспевшего сражение при Воррингене (1288 г.), один сержант восклицает (стих 4954): "Пусть каждый наметит себе одного из вражеских рыцарей и не отступит до тех пор, пока не заколет его. Если бы их войско было даже так велико, что растянулось бы до самого Кельна, оно все же было бы разбито, если бы только нам удалось сразить их рыцарей".

Как ни велика поддержка, которую рыцарям иногда оказывали вспомогательные войска, в особенности - стрелки и пешие копейщики, все же не следует забывать, что они имеют только второстепенное значение; решающий род войск - рыцарство; это продолжает оставаться основным фактом. Можно, не боясь преувеличения, выставить положение, что в средние века лучшим, идеальным войском долгое время продолжало считаться тяжеловооруженное, чисто рыцарское войско. Если, тем не менее, вспомогательные войска приобретают все возрастающее значение, то это объясняется тем, что их легче было собрать, чем тяжеловооруженную конницу. Особенно в раздорах и междоусобных войнах мелких властителей, династий и городов, которым под силу было выставить лишь ограниченное количество тяжелой конницы, а тем более, настоящих рыцарей, основную массу воинов составляют вспомогательные войска. Но крупные решающие сражения королей зачастую все еще являются чисто конными боями, как, например, сражения при Тальякоццо у Мархфельда, при Гельхейме. В описаниях сражений нередко даже подчеркивается, что наличную пехоту не вводили в бой. Остается рассмотреть вопрос о боевом построении самих рыцарей. Данные, содержащиеся в описаниях многочисленных сражений, чрезвычайно разноречивы. Правда, византийский император Лев в своей "Тактике" (XVIII, § 88) говорит о франках, что они беспечны, не знают военного искусства и лишены предусмотрительности, и вследствие этого пренебрегают боевым порядком, особенно в отношении конницы. Но порядок и беспорядок - понятия относительные, и тот же высокопоставленный автор непосредственно перед этим повествует о том, что франки вступили в бой с выпрямленным и тесно сомкнутым фронтом.

Едва ли франки и разнообразные народы из их потомства бросали свои полчища на врага без всякого порядка. Если мы узнаем, что до сражения с венграми король Генрих отдал своим саксонцам приказ, чтобы никто не старался обогнать на более быстром коне своего соратника и чтобы затем все одновременно бросились в атаку, то это означает то же, о чем сообщает византийский император, и не может быть рассмотрено как нечто исключительное или как нововведение, а лишь как наказ придерживаться предписания, которое, несмотря на свою естественность, часто не соблюдалось.

Подобного же рода предостережение встречается выше (часть II, глава 8-я) и у арабского военного писателя, а также в статуте храмовников (гл. 162): "Ни один член ордена не имеет права без разрешения атаковать или оставить свое место в рядах". Такое же правило имеется и в статуте Тевтонского ордена.

Записки о Средневековье

Норманнская тактика

Более чем за полвека норманнских вторжений англосаксы показали себя достойными противниками. Да, многие важные города подверглись разграблению, но британцы, безусловно, знали, насколько сильнее страдают от нападений викингов Ирландия и Франкия. Англосаксы никогда не боялись драки и, если удавалось вступить с норманнами в сражение, чаще побеждали. Викинги, при всей их легендарной свирепости, вовсе не были непобедимыми чудо-воинами. Оружие их ничем не превосходило оружие англосаксов или франков, и они не применяли никаких передовых тактик. На поле боя отличить норманнов от англосаксов было бы непросто. И те и другие дрались в пешем строю, полагались на щит и копье как основное оружие и строились в один и тот же боевой порядок, называвшийся стеной щитов, при котором у каждого воина в цепи щит краем слегка заходил на щит соседа. Глубина строя зависела от численности войска, и воины задних рядов прибавляли напора передним, когда те вступали в контакт с противником и нужно было давить и толкать его, а если в переднем ряду кто-то падал, сраженный, его место занимал шедший сзади. Жизненно важно было удерживать неразрывность стены. Во многих сражениях перелом наступал, когда у одной из сторон сдавали нервы и она пыталась отступать. Если при этом удавалось удержать щиты сплошной стеной, побежденное войско могло отойти в боевом порядке без тяжелых потерь, чтобы готовиться к новым битвам. Если же стена щитов рассыпалась, дальше каждому приходилось отбиваться в одиночку, и потери войска бывали страшными, так как враг мог спокойно разить бегущих в беззащитные спины.

Если и был какой-то секрет норманнских военных успехов, то это мобильность, которая позволяла викингам удерживать инициативу. До Нового времени путь водой неизменно был быстрее, чем по суше. При той небольшой осадке, что была у их ладей, викинги могли высаживаться на берег почти где угодно и подниматься по рекам вглубь материка. Если местные силы были наготове и ждали врага, пираты могли просто проплыть мимо и попытать удачи в другом месте: рано или поздно они приплывут туда, где их не ждут. А уж там они могли спокойно грабить и успевали скрыться, прежде чем соберется войско для отпора. При этом, собирая силы в одном месте, обороняющиеся неизбежно оставляли без защиты другие. И это обычно рушило всю оборону. В большинстве западноевропейских королевств, включая и скандинавские, свободные взрослые мужчины несли воинскую повинность и по призыву короля или местного аристократа должны были идти на войну. Они охотно вставали в строй, если речь шла о вторжении на земли соседа, потому что там можно было грабить: в своем видении войны как способа наживы викинги отнюдь не были уникальны для средневековой Европы. Оборонительная же война не сулила никаких выгод, оправдывающих тяготы и опасности воинской службы, к тому же мужчины закономерно не хотели бросать без защиты свои дома и наделы. Поэтому призыв к оружию нередко оставался безответным.


В эпоху викингов масштабные сражения были относительно редки. Благодаря своей мобильности норманны обычно легко уклонялись от битвы, если соотношение сил было невыгодным. Вместе с тем победа в сражении зачастую давала так много, что викинги без колебаний вступали в схватку, когда шансы были в их пользу. Разбойничать удобнее и проще, если разбиться на мелкие отряды, которые будут рыскать по городам и весям. Однако мелкий отряд легко могут истребить силы обороны. Если же прежде армию обороняющихся вызвать на бой и полностью разгромить, тогда можно грабить без опаски. Помимо добычи и дани, которую можно стребовать с побежденного, победа в сражении сулила предводителю викингов новую славу, что укрепляло лояльность воинов и привлекало в его армию новых. Обороняющиеся, напротив, должны были думать об ужасных последствиях поражения. Только сохранив армию, можно было хоть немного сдерживать викингов, поэтому обороняющиеся не стремились дать им сражение так настойчиво, как англосаксы. Эта стратегия может показаться трусливой, но, проиграв, защитники теряли гораздо больше, чем викинги.

Записки о Средневековье

Зарождение государств в средние века

Европа создавалась вокруг не городов, а государств. Экономическая база городов была недостаточной для политической мощи первого порядка и даже для экономической деятельности широкого размаха. По мере того как крупная торговля переставала ограничиваться предметами роскоши, но стала заниматься также и такими товарами, как зерно, городские центры все менее удовлетворяли ее своими размерами. Уже с конца XIII в. города держались или за счет конфедераций, и это было ганзейское решение проблемы, или же благодаря собиранию вокруг себя сельской округи, и это было фламандское решение проблемы (Брюгге и Гент своей силой были столь же обязаны этой округе, сколь и дальней торговле), но более всего — итальянское: города Лигурии, Ломбардии, Тосканы, Венецианской области и Умбрии окружали себя насущно необходимыми для них «contado». Наиболее урбанизированный из всех город, Сиена, где банковское дело уже в XIII в. пережило свои самые славные времена, эту потребность города в деревне хорошо выразил с помощью искусства. На фресках муниципального дворца, где Амброджо Лоренцетти изобразил между 1337 и 1339 гг. во славу горожанам Доброе и Дурное Управление, город, хотя и окруженный стенами, ощетинившийся высокими башнями и постройками, не отделен от своей округи, необходимого для него «contado». Венеция продлевала себя за счет «Terra Ferma». Возможно, все это нелегко было уловить в конце XIII в. Но время островков, небольших поселений и малых социальных ячеек готово было пройти, как и время феодализма. Наступал другой тип организации пространства: территориальное государство. Проницательные люди той эпохи ощущали эту реалию в ее демографическом проявлении. Пьер Дюбуа полагал, что король Франции — наиболее могущественный государь христианского мира, поскольку у него больше всего подданных, и Марсилий Падуанский представлял народонаселение одной из главных опор новых государств. Но большое население может существовать лишь на обширном пространстве, и прогресс начал требовать объединения отнюдь не малых территорий

Записки о Средневековье

Политическая раздробленность в XI-XII вв. Факторы процесса централизации

Во Франции, как и повсюду в Европе, процессу централизации предшествовал довольно длительный период ослабления королевской власти и политической раздробленности. До XII в. положение французского короля было крайне затруднительным по нескольким причинам. Среди них следует назвать ограниченные материальные возможности правящей династии и компактную структуру земельных владений крупных феодалов, создающую благоприятные условия для их политической автономии. Домен Капетингов представлял собой сравнительно небольшую полосу земли по Сене и Луаре, тянущуюся от Компьеня до Орлеана и окруженную со всех сторон феодальными княжествами - герцогствами Нормандия, Бургундия, Бретань и графством Шампань, во много раз превосходящими по своим размерам его территорию еще в XII в. Специфика вассальной системы во Франции позволяла королю рассчитывать лишь на помощь непосредственных вассалов. Отсутствовал в обществе дополнительный социальный резерв в виде свободного крестьянства, который могла бы использовать монархия, подобно тому как это было в Англии, Швеции или Кастилии. Королевская власть имела выборный характер. Своеобразие экономического и политического развития юга и севера страны, усиленное наличием двух народностей, усугубляло политическую раздробленность. Тем не менее процесс государственной централизации начал последовательно осуществляться во Франции, в первую очередь в ее северной части.

Одним из решающих факторов этого явилось возникновение и развитие городов и товарно-денежных отношений, которое нарушило хозяйственную замкнутость отдельных территорий. Это сделало возможным достижение экономического единства
необходимого условия политического объединения. Развитие городов вызвало также становление в обществе новой социальной силы - сословия горожан, заинтересованных в усилении королевской власти, с которой они связывали надежду на ликвидацию феодальной анархии и создание благоприятных условий для торговли (устранение таможенных границ, единство мер и весов, защита от иностранных купцов).

Возник политический союз городов и королевской власти. Он приобрел исключительное значение в ходе процесса централизации во Франции из-за узкой социальной базы королевской власти и политической силы крупных феодалов. Союз городов с королевской властью как осознанная монархией линия ее внутренней политики оформился в результате освободительного движения городов, хотя не сразу и с отмеченными выше особенностями. Тем не менее Людовик IX (1226-1270) в своем поучении сыну завещал хранить союз с городами, сила которых, по его словам, должна была служить гарантией безопасности монархии.

Другим фактором, содействовавшим процессу централизации, были изменения в расстановке сил внутри слоя феодалов. Рост хозяйственной самостоятельности крестьян, улучшение их социального статуса, возрастающий отпор крестьянства затрудняли реализацию по отношению к нему внеэкономического принуждения. Феодалы вынуждены были сплотиться вокруг королевской власти. К этому их толкала также надежда на извлечение дополнительных доходов от службы в королевской армии и растущем государственном аппарате, от государственной эксплуатации крестьянства. В сильной королевской власти особенно нуждались мелкие и средние феодалы, не располагавшие ни достаточными материальными средствами, ни средствами внеэкономического принуждения. Противниками централизаторской политики оставались крупные феодалы, более всего дорожившие своей политической самостоятельностью, властью над населением и доходами с него. Королевская власть как представительница порядка в обществе поддерживала то одну, то другую группу феодалов, используя для собственного усиления внутрифеодальные противоречия.

Записки о Средневековье

Святая Мария Египетская. Картина Квентина Массейса. 1520–1530-е годы

Как и Мария Магдалина, Мария Египетская в христианской традиции воплощала силу духовного преображения. Александрийская блудница, она отправилась в Иерусалим, но там неведомая сила не позволила ей войти в храм Гроба Господня. После этого она покаялась и ушла за Иордан, в пустыню, где провела 47 лет в аскезе и самоотречении. Главные атрибуты Марии — длинные волосы, скрывающие ее наготу (на некоторых изображениях они скорее похожи на шерсть), и три хлеба — в память о том, как некий человек подал ей три монеты, на которые она купила три буханки. От жара пустыни они стали тверды как камень, и Мария питалась ими в течение 17 лет.

Записки о Средневековье

Кризис христианского мира (XIV — XV вв.)
Ч.1

Если большинство христианских государств в начале XIV в. еще колебалось в подвижных границах, то христианский мир в его целостности стабилизировался. Как сказал А. Льюис, он достиг «последней границы». Средневековая экспансия закончилась. Когда она возобновилась в конце XV в., это был уже другой феномен. С другой стороны, прекратились как будто и нашествия Вторжения монголов 1241 — 1243 гг. оставили в Польше и Венгрии страшные следы, особенно в последней, где нашествие куманов, подгоняемых монголами, усилило анархию и дало венграм короля полукумана, полу язычника — Владислава IV (1272 — 1290), против которого папа Николай IV объявил крестовый поход. Но это были лишь рейды, после которых раны быстро заживали. Малая Польша и Силезия, после того как прошлись татары, пережили новую волну распашек и подъема сельского и городского хозяйства.

Но христианский мир на рубеже XIII — XIV вв. не просто остановился, но съежился. Прекратились распашки и освоение новой земли, и даже окраинные земли, возделывавшиеся под давлением роста населения и в пылу экспансии, были заброшены, поскольку их доходность была действительно слишком низкой.' Начиналось запустение полей и даже деревень, появились «Wustungen», изученные Вильгельмом Абелем и его учениками. Возведение больших соборов прервалось. Демографическая кривая склонилась и поползла вниз. Рост цен остановился, дав пищу депрессии.

Наряду с этими крупными явлениями общего характера возвестили о том, что христианский мир входит в кризис, и события, одни из которых поражали уже современников, а другие обрели свой смысл лишь в глазах грядущих исследователей.

Целая серия выступлений, городских бунтов, восстаний, особенно во Фландрии, разразившихся в последней трети XIII в (в Брюгге, Дуэ, Турне, Провене, Руане, Орлеане, Безье в 1280 г Тулузе в 1288 г., Реймсе в 1292 г., Париже в 1306 г.), завершилась в 1302 г. на землях современной Бельгии почти всеобщим восстанием, как пишет льежский хронист Хоксем: «В этот год народ почти повсюду поднялся против могущественных людей. В Брабанте это восстание было подавлено, но во Фландрии и в Льеже народ долгое время не сдавался».

В 1284 г. обрушились своды собора в Бове, вознесенные на 48 метров. Готические мечты никогда уже выше не взбирались. Постройка соборов остановилась: в Нарбонне в 1286 г., в Кельне в 1322-м, Сиена же достигла предела своих возможностей в 1366 г.

Началась девальвация монеты, ее порча. Франция при Филиппе Красивом (1285 — 1314) пережила несколько первых в средние века девальваций. Итальянские банки, особенно флорентийские, стали жертвой катастрофических банкротств. Барди, Перуцци, Аччаюоли, Бонакорси, Кокки, Антеллези, Корсики, Уццано, Перендоли и, добавляет флорентийский хронист Джованни Вил-лани, «множество других мелких компаний и отдельных ремесленников» оказались в этом потоке.

Записки о Средневековье

Кризис христианского мира (XIV — XV вв.)
Ч.2

Несомненно, что симптомы кризиса проявились в наиболее хрупких секторах экономики: в текстильном производстве, развитие которого поставило его в зависимость от колебаний спроса богатой клиентуры, обслуживавшейся им; в строительстве, где использование огромных средств обходилось все дороже и дороже, по мере того как рабочая сила, первичные материалы и капиталы находили применение в других, более выгодных отраслях; в денежной экономике, где неумелое использование биметаллизма после возобновления чекана золотой монеты, а также неблагоразумие банкиров, осаждаемых просьбами все более алчных до денег и все более залезающих в долги государей, увеличили проблемы, и без того присущие этой форме экономики, с которой даже и занятые в ней люди еще мало свыклись.

С монетами вещь непонятная случилась.

Не ведаешь, как с ними поступить.

Бегут туда-сюда, надеешься схватить.

Ан смотришь — ничего не получилось.

- Так писал Жиль Ли Мюизи, аббат Сен-Мартен-де-Турне, в начале XIV в. Кризис развернулся во всей своей полноте, когда поразил жизненно важную сельскую экономику, В 1315 — 1317 гг. ненастная погода повлекла за собой плохие урожаи, рост цен и всеобщий голод, почти неведомый на Западе, по крайней мере на крайнем Западе, в XIII в. В Брюгге умерло от голода две тысячи жителей из тридцати пяти.

Снижение физической сопротивляемости человеческого организма вследствие постоянного недоедания сыграло свою роль в тех опустошениях, которые, наконец, произвела Великая чума с 1348 г. Склонявшаяся демографическая кривая резко пошла вниз, и кризис превратился в катастрофу.

Но ясно, что кризис предшествовал этому бичу, чуме, которая лишь крайне обострила положение, и что причины этого следует искать в глуби самих социально-экономических структур христианского мира. Сокращение феодальной ренты и перемены, вызванные растущей ролью денег в крестьянских повинностях, пошатнули основы власти феодалов.

Сколь бы он ни был сильным, этот кризис не повлек спада во всей западной экономике, и он по-разному затронул социальные классы и отдельных людей. Если в какой-то географической или экономической области он дал о себе знать, то рядом наблюдался новый подъем, который шел на смену и компенсировал убытки в соседней области. Традиционное производство дорогих сукон, «старое сукноделие», жестоко пострадало от кризиса, и города, где оно преобладало, пришли в упадок; но по соседству поднялись новые центры, занявшиеся производством не менее дорогих тканей для менее богатой и требовательной клиентуры: это было торжество «нового сукноделия», изготовления шерстянки и бумазеи на основе хлопка. Если одно семейство разорялось, то другое, по соседству, занимало его место.

Пережив период неурядиц, класс феодалов приспособился и стал в широких масштабах заменять земледелие более доходным скотоводством, а тем самым, умножая число огороженных мест, и преобразовывать сельский пейзаж. Он изменил условия эксплуатации крестьян, характер повинностей и платежей, начав применять реальную монету и монету счетную, искусное использование которой позволяло противостоять девальвациям. Но несомненно, что только наиболее сильные, наиболее искусные и наиболее удачливые получали прибыль там, где другие разорялись.

Несомненно также, что убыль народонаселения, ускоренная чумой, сократила рабочую силу и клиентуру, но заработки поднялись, и выжившие стали, в общем, богаче. Несомненно, наконец, что пораженный кризисом феодализм прибегнул к войне как средству облегчения положения господствующих классов. Наиболее знаменательным тому примером является Столетняя война, к которой подспудно стремилась и английская, и французская знать, чтобы разрешить свои затруднения. Но, как и всегда, война ускорила ход событий и на мертвых телах и руинах разродилась новой экономикой и обществом, хотя в данном случае не следует преувеличивать. Кризис XIV в., таким образом, быстро окупился перекройкой экономической и социальной карты христианского мира. Он создал благоприятные условия и придал выразительность прежней эволюции в сторону государственной централизации.

Добрый день, дамы и господа!

За окном уже вовсю хозяйничает осень, а календарь неумолимо отсчитывает дни до зимы. Самое время укрыться от промозглой сырости и уютно устроиться с чашкой горячего чая за изучением чего-то по-настоящему вечного.

Мы собрали для вас подборку каналов, посвящённую величественной летописи человечества — от первых цивилизаций до новейших открытий.

Погружайтесь в величественную летопись человечества, пока за окном кружит снег.

ПОЛУЧИТЬ ПАПКУ

Миниатюра открывающая главу «De Flore, femme commune» («О Флоре, публичной женщине» / De Flora meretrice)

В трактате Боккаччо описывает римскую куртизанку Флору, сколотившую колоссальное состояние на торговле любовью и завещавшую его римскому народу, благодаря чему в её честь учредили ежегодные празднества — Флоралии.

Художник перенес античный сюжет в реалии Парижа рубежа XIV–XV веков, создав классическое для средневековой миниатюры изображение публичного дома (борделя). Красно-синяя шахматная решетка с золотыми и белыми розетками — визитная карточка парижских манускриптов эпохи короля Карла VI.

Записки о Средневековье

⚔️ Вагенбург в начале XV века ⚔️

Великолепное изображение вагенбурга — полевого укрепления из сцепленных боевых повозок, впервые описанного и проиллюстрированного в трактате Bellifortis («Сильный в войне») в самом начале XV столетия. Данная миниатюра — один из лучших сохранившихся образцов (1437 год, ÖNB Cod. 3062).

Повозки скованы между собой цепями, ими же заблокированы колеса. Воины занимают позиции на повозках, обращенных навстречу вероятной атаке противника. Они ведут бой с помощью арбалетов и ручниц, а также кидают обычные камни; часть бойцов вооружена боевыми цепами и моргенштернами. В бойницах из дощатых бортов установлены стационарные орудия. У одной из повозок видна своего рода плетеная (?) крыша.

Палатки и кони укрыты во внутреннем «дворе» лагеря. Повозки, находящиеся на менее уязвимой стороне, отведены под арсенал: на одной сложены орудия, на другой — оружие ближнего боя.

Подпись гласит:
«Так отборное войско может укрыться в хорошо оснащенных повозках и занять круговую оборону, получив огромное преимущество перед лицом любого неприятеля».

Записки о Средневековье

Рост королевского домена в средние века

Процесс государственной централизации прошел, не без труда и отступлений, через несколько этапов. До конца XII в. французские короли решали проблему усиления собственной власти в пределах домена. На первых порах результатами развития городов, подобно королю в его домене, воспользовались крупные феодалы - герцоги и графы. Поэтому централизация разделилась на два этапа - централизация по провинциям и общегосударственное объединение. Этапы не всегда были четко разграничены по времени, что существенно осложняло утверждение центральной администрации над местными органами управления.

Начало XII в. явилось переломным моментом в укреплении королевской власти. Людовик VI (1108-1137) и его канцлер аббат Сугерий положили конец сопротивлению феодалов - сеньоров Монтлери, Пюизе и Томаса де Марль в королевском домене. Их замки были разрушены или заняты королевскими гарнизонами. Людовик VII (1137-1180) начал увеличивать королевский домен, присоединив города Бурж и Санс. Благодаря браку с Элеонорой Аквитанской он распространил свое влияние и на юг страны. Затем, однако, последовал их развод и новое замужество наследницы богатой Аквитании с Генрихом Плантагенетом, графом Анжуйским, вассалом французского короля. В 1154 г. Генрих стал английским королем, и это событие существенно осложнило в будущем взаимоотношения Франции и Англии.

Значительное увеличение домена произошло в правление Филиппа II Августа (1180-1223). Ему принадлежит заслуга борьбы с самым крупным соперником французской монархии - английским королем. При Генрихе II Плантагенете резко увеличились континентальные владения Англии, куда входили Анжу, Мэн, Турень, Нормандия, Пуату, а после женитьбы на бывшей королеве Франции Элеоноре - Аквитания. Его владения превышали домен французского короля. Филипп II, искусный политик и дипломат, используя нарушения английским королем вассальных обязательств, начал борьбу с ним. Наибольших успехов Филипп II добился в борьбе с английским королем Иоанном II Безземельным. Объявив его владения во Франции конфискованными, он завоевал в 1202-1204 гг. Нормандию, которая считалась самой ценной жемчужиной английской короны. Война приобрела значение европейского конфликта, так как Иоанн привлек на свою сторону императора Оттона IV, графа Фландрского и некоторых других феодалов. Но в 1214 г. французы разгромили англичан в битвах при Ларош-о-Муане близ Анжера и при Бувине (во Фландрии). Большую помощь королю оказали города домена и крестьянство. Не случайно от этого времени сохранилось большое число коммунальных хартий, дарованных Филиппом II.

Записки о Средневековье

Великая языческая армия
Ч.1

В 865 г. пришла пора и Англии почувствовать на себе всю ярость норманнов. В начале года к Танету опять причалил флот викингов. Измученные обитатели Кента устали от грабежей и на сей раз без сопротивления предложили норманнам выкуп за свой покой. Это был первый случай, когда англосаксы принесли северным пиратам то, что много позже будет зваться данегельд («датские деньги»). Принесение дани означало, что в землях, больше прочих подвергавшихся вторжениям, боевой дух англосаксов надломился, однако она так и не была выплачена. Переговорами викинги усыпили бдительность кентцев и внезапно напали. Они сочли, что грабежом возьмут больше. Восточную Англию в том же году ждало бедствие много серьезнее – нашествие «великой языческой армии» из Дании. До тех пор викинги приходили только грабить. Это полчище пришло с иными намерениями – покорять и колонизировать.

Предводительствовал этими данами альянс безземельных «морских конунгов», самыми значительными из которых были Ивар, Хальфдан и Убба. Известно, что Ивар и Хальфдан приходились друг другу братьями. Убба также мог быть их братом, но убедительных свидетельств тому нет. Происхождение ни одного из конунгов источники того времени не проясняют, но в датских и исландских текстах XIII и XIV столетий Ивар отождествляется с загадочно прозванным Иваром Бескостным, сыном легендарного викинга Рагнара Кожаные Штаны (Лодброка). Есть ли тому какое-то основание, остается только гадать. Рагнар – один из тех легендарных персонажей, которые, как король Артур или Робин Гуд, могут иметь реальные исторические прототипы, но при этом события их жизни погребены под столь толстыми наслоениями позднейших легенд, что найти какие-то факты в море вымысла нет ни малейшей возможности.

В изложении Саксона Грамматика путь Рагнара начался с весьма многообещающих событий: он одолел множество соперников в борьбе за датский трон. Как все норманнские короли, Рагнар укреплял свое положение, отправляясь с дружиной в дальние походы, но у его подвигов география попросту невероятна: он грабил повсюду – от Британии и Ирландии до Средиземноморья, Византийской империи, русских земель и даже Арктики. Прозвище свое Рагнар заработал за косматые штаны, которые надел для защиты, когда убивал двух огромных ядовитых змей, опустошавших Швецию. Женился Рагнар трижды, но не на обычных женщинах: одна из его жен, Лагерда, была девой щита (своего рода норманнская амазонка, и столь же легендарная: на самом деле женщины у норманнов не сражались). Другой женой, согласно исландской фольклорной традиции, была дочь мифического драконоборца Сигурда Фафнисбане и его супруги-валькирии Брюнхильд. Сыновей Рагнар произвел на свет столько, что хватило бы составить команду небольшой ладьи; среди них, если верить Саксону Грамматику, были Регнальд, Фридлеф, Ратбарн, Дунват, Даксон, Бьёрн Железнобокий, Сигурд Змееглазый, Хвитсерк, Убба, Эйрик Шапка Ветров и Агнар, ну и еще тот самый Ивар Бескостный. Большинство из этих сыновей, скорее всего, столь же легендарны, как и их родитель.

Записки о Средневековье