Кризис христианского мира (XIV — XV вв.)
Ч.1

Если большинство христианских государств в начале XIV в. еще колебалось в подвижных границах, то христианский мир в его целостности стабилизировался. Как сказал А. Льюис, он достиг «последней границы». Средневековая экспансия закончилась. Когда она возобновилась в конце XV в., это был уже другой феномен. С другой стороны, прекратились как будто и нашествия Вторжения монголов 1241 — 1243 гг. оставили в Польше и Венгрии страшные следы, особенно в последней, где нашествие куманов, подгоняемых монголами, усилило анархию и дало венграм короля полукумана, полу язычника — Владислава IV (1272 — 1290), против которого папа Николай IV объявил крестовый поход. Но это были лишь рейды, после которых раны быстро заживали. Малая Польша и Силезия, после того как прошлись татары, пережили новую волну распашек и подъема сельского и городского хозяйства.

Но христианский мир на рубеже XIII — XIV вв. не просто остановился, но съежился. Прекратились распашки и освоение новой земли, и даже окраинные земли, возделывавшиеся под давлением роста населения и в пылу экспансии, были заброшены, поскольку их доходность была действительно слишком низкой.' Начиналось запустение полей и даже деревень, появились «Wustungen», изученные Вильгельмом Абелем и его учениками. Возведение больших соборов прервалось. Демографическая кривая склонилась и поползла вниз. Рост цен остановился, дав пищу депрессии.

Целая серия выступлений, городских бунтов, восстаний, особенно во Фландрии, разразившихся в последней трети XIII в (в Брюгге, Дуэ, Турне, Провене, Руане, Орлеане, Безье в 1280 г Тулузе в 1288 г., Реймсе в 1292 г., Париже в 1306 г.), завершилась в 1302 г. на землях современной Бельгии почти всеобщим восстанием, как пишет льежский хронист Хоксем: «В этот год народ почти повсюду поднялся против могущественных людей. В Брабанте это восстание было подавлено, но во Фландрии и в Льеже народ долгое время не сдавался».

В 1284 г. обрушились своды собора в Бове, вознесенные на 48 метров. Готические мечты никогда уже выше не взбирались. Постройка соборов остановилась: в Нарбонне в 1286 г., в Кельне в 1322-м, Сиена же достигла предела своих возможностей в 1366 г.

Началась девальвация монеты, ее порча. Франция при Филиппе Красивом (1285 — 1314) пережила несколько первых в средние века девальваций. Итальянские банки, особенно флорентийские, стали жертвой катастрофических банкротств. Барди, Перуцци, Аччаюоли, Бонакорси, Кокки, Антеллези, Корсики, Уццано, Перендоли и, добавляет флорентийский хронист Джованни Вил-лани, «множество других мелких компаний и отдельных ремесленников» оказались в этом потоке.

Несомненно, что симптомы кризиса проявились в наиболее хрупких секторах экономики: в текстильном производстве, развитие которого поставило его в зависимость от колебаний спроса богатой клиентуры, обслуживавшейся им; в строительстве, где использование огромных средств обходилось все дороже и дороже, по мере того как рабочая сила, первичные материалы и капиталы находили применение в других, более выгодных отраслях; в денежной экономике, где неумелое использование биметаллизма после возобновления чекана золотой монеты, а также неблагоразумие банкиров, осаждаемых просьбами все более алчных до денег и все более залезающих в долги государей, увеличили проблемы, и без того присущие этой форме экономики, с которой даже и занятые в ней люди еще мало свыклись.

С монетами вещь непонятная случилась.
Не ведаешь, как с ними поступить.
Бегут туда-сюда, надеешься схватить.
Ан смотришь — ничего не получилось.

Так писал Жиль Ли Мюизи, аббат Сен-Мартен-де-Турне, в начале XIV в.

Записки о Средневековье

Кризис христианского мира (XIV — XV вв.)
Ч.2

Кризис развернулся во всей своей полноте, когда поразил жизненно важную сельскую экономику, В 1315 — 1317 гг. ненастная погода повлекла за собой плохие урожаи, рост цен и всеобщий голод, почти неведомый на Западе, по крайней мере на крайнем Западе, в XIII в. В Брюгге умерло от голода две тысячи жителей из тридцати пяти.

Снижение физической сопротивляемости человеческого организма вследствие постоянного недоедания сыграло свою роль в тех опустошениях, которые, наконец, произвела Великая чума с 1348 г. Склонявшаяся демографическая кривая резко пошла вниз, и кризис превратился в катастрофу. Но ясно, что кризис предшествовал этому бичу, чуме, которая лишь крайне обострила положение, и что причины этого следует искать в глуби самих социально-экономических структур христианского мира. Сокращение феодальной ренты и перемены, вызванные растущей ролью денег в крестьянских повинностях, пошатнули основы власти феодалов.

Сколь бы он ни был сильным, этот кризис не повлек спада во всей западной экономике, и он по-разному затронул социальные классы и отдельных людей. Если в какой-то географической или экономической области он дал о себе знать, то рядом наблюдался новый подъем, который шел на смену и компенсировал убытки в соседней области. Традиционное производство дорогих сукон, «старое сукноделие», жестоко пострадало от кризиса, и города, где оно преобладало, пришли в упадок; но по соседству поднялись новые центры, занявшиеся производством не менее дорогих тканей для менее богатой и требовательной клиентуры: это было торжество «нового сукноделия», изготовления шерстянки и бумазеи на основе хлопка. Если одно семейство разорялось, то другое, по соседству, занимало его место.Пережив период неурядиц, класс феодалов приспособился и стал в широких масштабах заменять земледелие более доходным скотоводством, а тем самым, умножая число огороженных мест, и преобразовывать сельский пейзаж. Он изменил условия эксплуатации крестьян, характер повинностей и платежей, начав применять реальную монету и монету счетную, искусное использование которой позволяло противостоять девальвациям. Но несомненно, что только наиболее сильные, наиболее искусные и наиболее удачливые получали прибыль там, где другие разорялись.

Несомненно также, что убыль народонаселения, ускоренная чумой, сократила рабочую силу и клиентуру, но заработки поднялись, и выжившие стали, в общем, богаче. Несомненно, наконец, что пораженный кризисом феодализм прибегнул к войне как средству облегчения положения господствующих классов. Наиболее знаменательным тому примером является Столетняя война, к которой подспудно стремилась и английская, и французская знать, чтобы разрешить свои затруднения. Но, как и всегда, война ускорила ход событий и на мертвых телах и руинах разродилась новой экономикой и обществом, хотя в данном случае не следует преувеличивать.

Кризис XIV в., таким образом, быстро окупился перекройкой экономической и социальной карты христианского мира. Он создал благоприятные условия и придал выразительность прежней эволюции в сторону государственной централизации. Он подготовил французскую монархию Карла VII и Людовика XI, власть Тюдоров в английском королевстве, испанское единство при католических королях и почти повсеместно, особенно в Италии, возвышение княжеской власти. Он пробудил, главным образом среди бюргерства, новые потребности в разных изделиях, подтолкнул к поиску новых способов их изготовления и, возможно, к выходу на серийное производство (в интеллектуальной сфере это позволила сделать типография), которое отвечало, в среднем при весьма еще достойном качестве продукции, возросшему уровню жизни новых слоев населения и более широкому распространению благосостояния и хорошего вкуса. Он зачал общество эпохи Возрождения и Нового времени.

Записки о Средневековье

⚜️ «К ШЛЕМАМ!» — свидетельство ранее неизвестной боевой команды ⚜️

Этот текст находится в одной из версий «Персеваля» (1190–1215 гг.)! Ни разу не встречал такой команды ни в одном другом средневековом тексте.

«И ведайте, что Мелиан де Лис выехал в поле, облачённый в богатые доспехи. В руках он держал золотой щит с двумя превосходно начертанными львами, а рукав, подаренный ему девой из замка был повязан вокруг его руки. Ехал он с великой гордостью, и сопровождали его пятьдесят рыцарей, все как один богато снаряжённые.

Тогда герольды провозгласили: „К шлемам!“ [„as hiaumes“], ибо там должна была разыграться жестокая сеча, и сердца робких затрепетали.
И ведайте, что отродясь никто не видывал, чтобы турнир начинался с такой сокрушительной силой. Мелиан де Лис первым вылетел на середину поля, опережая своих спутников, быстрее, чем пущенная из лука стрела, ибо страстно желал он совершить рыцарские подвиги ради своей возлюбленной.

Как только сэр Гавейн завидел его, он устремился на перехват. Сблизились они быстрее, чем летит дербник или ласточка, и ударили друг друга копьями в украшенные золотом щиты…»

У некоторых может возникнуть вопрос, что ещё за рукав подаренный девой?
На первый взгляд это действительно звучит как полная нелепица (особенно если представить современный оторванный рукав), но для средневекового рыцарского романа это абсолютная классика куртуазной любви!
В оригинале речь идет о прекрасной даме (деве из замка), которая отдала рыцарю свою вещь в качестве знака внимания и талисмана.
В эпоху Средневековья женские платья шились со съемными рукавами. Они не пришивались наглухо, а пришнуровывались к лифу или плечам платья. Девушка могла легко отвязать такой рукав и подарить своему рыцарю перед турниром. Рыцари привязывали этот рукав к своему шлему, щиту или, как в данном тексте, обматывали вокруг руки.
Это был высший знак того, что рыцарь бьется в честь конкретной дамы сердца.

Иллюстрация: ÖNB Ms. 1179 — Франция, 1220–1230 гг.

Записки о Средневековье

Как  воспринимали византийцев русы?

С одной стороны, паломники с благоговением описывали Царьград, куда они ходили почти как в Иерусалим. Гигантский каменный город производил ошеломляющее впечатление, отра­жен­ное в таком литературном жанре, как хождения — то есть наполовину ме­муар, а наполовину путеводитель по священным местам. «А в Царьград аки в дубраву велику внити, — пишет в XIV веке Стефан Новгородец, — без добра вожа (то есть провожатого) неможно ходити!». Греки признавались высшей цивилиза­цией — но при этом уже в самом раннем летописном свидетельстве мы читаем: «Суть бо греки льстивы и до сего дни», речь идет о неискренности. Жалобы на лукавство, дву­личность греков встречаются в летописях и позднее. Это была естественная реакция на различие поведенческих и речевых стерео­типов: вежливость, ри­ту­альность, обильная риторика были украшением греческой речи в Средние века, но воспринимались неискушен­ным местным населением как затемняющие смысл. Византийцы представлялись смешными путани­ками, которые топят в сложных, никому не нужных тонкостях прелесть простой веры.

Гре­ческий язык на Руси мало кто знал. Конечно, клирики, дипломаты, купцы и наемники владели навыками устной речи, но письменная была доступна единицам, так что культурное взаимонепонимание усугублялось языковым. Был ли греческий язык, пусть и неизвестный, престижен? самые первые монеты несут надписи по-славянски. При этом надписи на княжеских, митрополичьих и епископских печатях, указывающие обычно имя и должность обладателя, а зачастую и молитвенное обращение к Богу или патрональному святому, в XI веке сделаны все-таки по-гречески. Однако уже в XII веке князья переходят на славянский, а в XIII веке так же поступают и иерархи церкви. Интересно отметить, что если в Софии Киевской, закон­ченной в середине XI века, мозаичные надписи выполнены по-гречески, то в Михай­ловском Златоверхом соборе в том же Киеве, относящемся к концу того же столетия, надписи уже на славянском, притом что техника мозаики в обеих церквях одинаковая — это значит, что при византийских мозаичистах состояли местные заказчики, приказывавшие им выкладывать надписи на местн­ом языке. Все это свидетельствует о постепенном вытеснении греческого из всех сфер жизни.

Уже в конце XIV века, за полстолетия до гибели Византии, московские великие князья стали тяготиться необходимостью поминать за литургией византий­ского императора. Князь Василий Дмитриевич сформулировал это очень четко: «Церковь имеем, царя не имеем», — то есть, признавая церковный авторитет умиравшей империи, ее политический сюзеренитет, пусть и номинальный, русские властители признавать не хотели. Однако лишь много времени спустя после гибели Византии, в конце XVI века, Московское царство обза­велось собственным патриархом.

Измерить долю византийской религиозности в том, что составляет основу культуры Руси, совсем не просто. Априори понятно, что ни Византия, ни Русь не прошли через Реформацию и Контрреформацию, через «дисципли­нарную революцию» и все то, что из нее последовало для западноевропейской цивили­за­ции. Однако общее отсутствие каких-то черт не делает русскую цивилиза­цию похожей на визан­тийскую. К примеру, византийцы были в целом весьма законопо­слуш­ны, но это свойство не передалось Руси. Представление о свя­тости у двух культур хоть и схожи во многом, но во многом и различаются: Борис и Глеб, первые русские святые, не имели прямых параллелей в Визан­тии — там никогда не ка­нонизировали неудачливых претендентов на престол, погибших во внутриди­настической распре. Но зато таких святых много у западных соседей Руси — чехов, шведов, англичан.
Не только в этом, но и во многих других отношениях у Древней Руси находится больше сходства с ее западными соседями — Скандинавией, Польшей, Чехией. Образ правителя на Руси рождается, как и во всяком «варварском коро­левстве», из культа воинской доблести, плодородия — чего угодно, но только не той чиновно-бюрократической атмосферы, вне которой был немыслим визан­тийский император и которая, в свою очередь, была немыслима в молодых государствах.

«Деталь нижнего поля страницы („Bas-de-page“), около 1475 года, из рукописи „Старинные хроники Англии“ (Anciennes chroniques d'Angleterre) Жана де Ваврена.»

Сент-Шапель (фр. Sainte-Chapelle, букв. «Святая капелла») — двухъярусная королевская капелла, расположенная на острове Сите в Париже (Франция), на территории бывшего королевского дворца.

Она была возведена по велению короля Франции Людовика IX Святого для хранения бесценных христианских реликвий, главной из которых являлся Терновый венец Спасителя. Капелла признана шедевром готической архитектуры, где зодчество слилось в единое целое с интерьером: настенной живописью, монументальнымиа витражами и скульптурой. Все убранство пронизано глубоким богословским и политическим смыслом, прославляющим Христа как Царя Небесного и, как следствие, утверждающим божественную силу и величие королевской власти во Франции.

Своим архитектурным обликом капелла напоминает драгоценный ларец-реликварий, формы которого были заимствованы из ювелирного искусства романской эпохи. Являясь блистательным образцом придворного искусства, Сент-Шапель оказала колоссальное влияние на развитие средневекового зодчества и послужила образцом для множества готических замковых часовен по всей Западной Европе.
Предполагаемым архитектором капеллы считается Пьер де Монтрёй.

Записки о Средневековье

Костёл Матери Божией Ченстоховской в Чахуве

Костёл Матери Божией Ченстоховской был возведён во второй половине XIII века, а первое упоминание о нём относится к 1336 году. Это позднероманское прямоугольное в плане здание, построенное из гранитных блоков и кирпича. Храм имеет один неф с плоским перекрытием и короткий пресвитерий с полукруглой апсидой.

Самый ценный элемент внутреннего убранства — настенная живопись XIV века, обнаруженная Стефаном Вуйциком в 1979 году. Это одна из старейших полихромных росписей в Польше. Её художественная форма удивительна: большинство фресок выполнены крайне упрощённо, неумело и почти без внимания к деталям, из-за чего они напоминают детские рисунки. Исследователям до сих пор не удалось выяснить, кто был автором этих изображений и почему они созданы именно на такой манер.

Записки о Средневековье

⚜️ Убийство великана из арбалета — «Ришар Прекрасный» (Richars li Biaus), 1250–1300 гг. ⚜️

Любопытное вспоминание истории о Давиде и Голиафе встречается в малоизвестном рыцарском романе конца XIII века «Ришар Прекрасный». Герой проявляет благоразумие и избегает идти на великана врукопашную; вместо этого он ищет оружие дальнего боя. Весьма примечательно упоминание арбалета, который под силу натянуть лишь сильнейшему (прямо как лук Одиссея!).

«Когда Ришар увидел, что этот нечестивец столь яростно ополчился на него, он сильно убоялся его мощи. Тем не менее он изо всех сил старался скрыть тревогу в своем сердце; внешне он не выказал и тени страха и спросил:
— Нет ли где-нибудь здесь лука или арбалета?
Госпожа ответила:
— Теперь я вспомнила: в моих покоях есть арбалет, а к нему два болта со стальными наконечниками. Но не думаю, что вам удастся его натянуть, ибо со дня смерти моего отца ни один муж не мог совладать с ним.
Ришар сказал:
— Даже если у нас не выйдет, мы обязаны попытаться.

Она побежала и принесла оружие, что очень приободрило юношу. Он взял пояс, уперся в арбалет правой ногой и натянул тетиву. Затем вложил болт в желоб и выстрелил в великана, поразив его прямо в грудь.
Великан не пошатнулся и не дрогнул. В ярости он схватил болт и вырвал его из своего лона.

Ришар вновь натянул арбалет
И выпустил в него другую стрелу. Великан совершил глупость, оставшись стоять на месте, ибо этот болт расколол надвое великое сердце, что билось в его груди и прошел сквозь него навылет».

Иллюстрация: Расписной потолок собора в Теруэле, ок. 1285 г.

Записки о Средневековье

Святой Стефан. Деталь алтаря работы Карло Кривелли из церкви святого Доминика в Асколи. 1476 год

Стефан, который вместе еще с шестью диаконами отвечал за раздачу помощи бедным членам иерусалимской общины христиан, считается первым муче­ником. По свидетельству Деяний апостолов, он был обвинен в «хульных словах на Моисея и на Бога» и — то ли по приговору синедриона (в Древней Иудее высшее религиозное учреждение, а также высший судебный орган), то ли по инициа­тиве толпы — забросан камнями за стенами города. В Средневековье Стефана чаще всего изображали с орудиями его убийства — камнями, которые были воткнуты ему в голову или лежали у него в руках или на книге.

Влияние товарно-денежных отношений на французскую деревню

В XII и особенно XIII в. жизнь французской деревни развивалась под значительным воздействием экономически сильных городов. Это вызвало сравнительно быструю замену продуктовой ренты денежной. В условиях наметившейся ранее тенденции к сокращению домена основным поставщиком сельскохозяйственных товаров на рынок стал французский крестьянин. Преимущественная связь деревни с городским рынком через крестьянское хозяйство составила одну из важнейших особенностей французской экономики, которая определилась в этот период.

Следствием отмеченных изменений явился начавшийся в XII в. выкуп крестьян на волю. Бывший серв выкупал четыре основные повинности, характеризующие личную зависимость во Франции: побор с наследства (право 'мертвой руки'), брачный побор, произвольную талью и поголовный побор. Земля при этом оставалась собственностью феодала, за пользование которой крестьянин платил денежную ренту - ценз, отчего крестьянин стал называться цензитарием, а его земельный участок - цензивой. В таком случае рента была фиксированной. Крестьянин мог распоряжаться своим держанием, закладывать или продавать его. При отчуждении участка сеньор получал дополнительную плату. Сохранялась судебная зависимость крестьян от феодала, однако в качестве лично свободных людей (вилланов) крестьяне могли обращаться в королевский суд, апеллируя на решения сеньориального суда.

Выкуп мог быть индивидуальным или коллективным, его сумма определялась договором, оформленным в виде хартии. Иногда она была настолько обременительна, что крестьяне предпочитали не менять своего положения, и тогда 'освобождение' могло быть принудительным.

Распространение продуктовой и денежной форм ренты, участие крестьян в торговле повышали самостоятельность крестьянского хозяйства и диктовали необходимость предоставления личной свободы, хотя и не были единственной причиной этого процесса. Большую роль в его развитии сыграла борьба крестьян, которую в этот период отличает их стремление улучшить не только свое экономическое положение, но и социальный статус. В XII-XIII вв. в деревнях Франции идет борьба крестьян за расширение экономических, административных и юридических прав сельской общины. Этот процесс шел параллельно коммунальному движению в городах и мог иметь своим результатом образование сельской коммуны, для которой были характерны статус личной свободы жителей, право выборного управления, самостоятельного сбора ренты в пользу сеньора, выбора прокуратора - доверенного лица в ее внешних контактах, право низшей юстиции по конфликтам, возникающим между ее членами. Права сельской общины закреплялись письменной хартией. Все это укрепляло крестьянскую общность, обеспечивая ее противостояние феодалам, которые в условиях развития товарно-денежных отношений пытались увеличить размеры денежной ренты.

Рост рентных платежей значительно затруднял крестьянам реализацию продукции на рынке. Большая сумма выкупных платежей побуждала крестьян обращаться к ростовщикам и оборачивалась долговой кабалой для них. Особенно тяжелыми были условия выкупа свободы у церковных феодалов. Заметным бременем на крестьянах лежала и церковная десятина ('большая' - с урожая зерна и 'малая' - со скота, шерсти и продуктов животноводства). Наконец, именно с XIII в. определились посягательства государства на доходы крестьянского хозяйства. Все это создавало напряженную обстановку в деревне, которая часто разряжалась открытыми выступлениями крестьян.

В 1251 г. во Фландрии и Северной Франции началось самое крупное в XIII в. восстание 'пастушков', как называли себя крестьяне. Особенностью его явился ярко выраженный антицерковный характер. Громя монастыри и церкви, крестьяне двигались к Парижу и далее на юг к Туру и Орлеану. Восстание свидетельствовало о глубоком недовольстве в среде крестьянства.

Значение слова рыцарь

Как ни велико значение образования этого нового сословия, все же трудно дать точную формулировку отдельным фазам его развития. В нашем обычном словоупотреблении под "рыцарем" мы понимаем знатного и, как правило, владеющего поместьями воина, т.е. представителя именно того сословия, которое в XII в. выделилось и превратилось в мелкое дворянство. С точки зрения военной истории мы должны или во всяком случае имеем основания называть рыцарством все военное сословие. как то, которое образовалось со времени переселения народов из расселившихся по Римской империи германцев, так и то, которое возникло после сражения при Туре в результате вассальства и ленной системы. Но это создает неудобство в том отношении, что, начиная с XII в., этот же термин охватывает гораздо более узкое понятие. Между тем исторически это неудобство вполне оправдывается, так как средневековое словоупотребление само по себе было весьма неопределенным. По существу же нет никаких сомнений, что первоначально незначительное расслоение сословия с XV в. становится все более, и более явным, и что понятие "рыцарь" относится лишь к высшему социальному слою; низший воин называется "сержант" (serviens) или "кнехт", поэтому формула "рыцари и кнехты" становится общеупотребительной для всего войска. Какую роль при этих изменениях играет случай, видно из того, что в немецком языке простой Reiter (всадник) преобразился в знатного Ritter (рыцаря), а словом "кнехт" стали обозначать самую низшую ступень, в то время как в английском языке как раз наоборот: knight (найт) означает "рыцарь". Наряду с термином "кнехт" употребляется и "кнаппе", что по этимологии означает одно и то же, ибо "кнаппе" (Knappe) произошло от "Knabe" (мальчик), а "кнехт" первоначально означало не что иное, как молодой парень. Постепенно же термин "кнаппе" вошел в употребление для обозначения сопровождавшего рыцаря молодого его слуги и оруженосца, в особенности же по отношению к таким, которые сами были рыцарского происхождения и приставлены были к своему господину в качестве ученика с целью обучения рыцарской доблести и военному искусству. В заключение напомним, что в немецком языке есть еще третье слово с тем же первоначальным значением, как кнехт и кнаппе - Thegn (Than) или Degen.

Образование рыцарского сословия

В романо-германской части Европы образование рыцарского сословия протекало следующим образом: германские завоеватели и поселенцы вполне свободными считали только воинов, которыми, по преимуществу, были они сами. Но это не могло еще привести к образованию сословий в собственном смысле, именно потому, что сословное деление в слишком большой мере совпадало бы с этническим. Место военного сословия, образовавшегося по этническому признаку, занимает военное сословие, образовавшееся по признаку вассальной зависимости и ленного владения; в результате этих изменений стирается различие между свободными и несвободными. Остается, однако, противопоставление профессионального и преимущественно потомственного военного сословия остальным - невоенным, а в этом военном сословии отслаивается как высшее, так и низшее дворянство.

Итак, рыцари в более позднем смысле этого слова (т.е. рыцарского происхождения, принятые через посвящение в корпорацию) образуют собой как бы военное сословие внутри военного сословия. Важно уяснить себе (что не так просто), каким образом это было возможно, ибо предпосылкой образование закрепления подобного военного сословия могло быть только действительное превосходство в военном деле, в бою, - одних правовых норм было недостаточно. То, что некогда германцы в Римской империи, жившей своей мирной гражданской жизнью, или же впоследствии викинги своими военными подвигами выдвинулись в окружающем мире настолько, что целиком считались в нем военным сословием, - это понять нетрудно. Но как могло произойти, что теперь это новое рыцарство выделилось среди остального населения настолько, что, в конце концов, стало правящей аристократией? Это понять не так-то легко, ибо природные военные способности, физическая сила и мужество передаются вовсе не настолько из рода в род, а воспитание вовсе не имеет такой формирующей силы, чтобы природные способности членов других сословий того же народа очень часто не смогли бы уравновесить и даже превзойти их. В особенности это могло иметь место в данном случае, когда наряду с рыцарством существовало, большей частью тоже наследственное, сословие кнехтов: среди них наверное часто должны были встречаться воины, которые по физической силе, умению владеть оружием и храбрости могли соперничать с любым рыцарем.

На основании того, что рыцарский удар сопровождался религиозным посвящением, а в число обетов, приносимых молодым рыцарем, входил также обет служению церкви, очевидно и полагали, что зарождение нового сословия следует искать на почве церкви. Рыцарство образует один большой христианский орден, - впрочем, настолько мало сплоченный, что слово "орден" применимо только в переносном смысле. Тем не менее эта организация рассматривалась как подражание незадолго до того основанным на Востоке настоящим рыцарским орденам храмовников и иоаннитов, а образование всеобщего христианского рыцарского ордена многие историки считают плодом религиозного возбуждения во время второго крестового похода (1147 г.). Но нетрудно установить ошибочность такого взгляда. Если бы сущность этого явления состояла только в том, что некие воины в торжественной форме произносили определенные религиозные клятвы, то оно не приобрело бы значения в истории военного искусства и не привело бы к образованию такой могущественной, веками господствующей аристократии.

Мария Магдалина. Картина Яна ван Скорела. Около 1530 года

Столь почитаемая в Средневековье блудница, ставшая кающейся грешницей, «родилась» из слияния в христианской традиции трех разных женщин, которые упоминались в Евангелиях. Это безымянная грешница, которая в доме фарисея в слезах помазала ноги Христа миром и утерла их своими волосами, Мария из Вифании, сестра Марфы, которая умолила Иисуса воскресить их брата Лазаря, и «Мария, называемая Магдалиною», которая была избавлена Христом от злых духов и присутствовала при его распятии и погребении. В Средние века Мария Магдалина стала патронессой проституток, парикма­херов (потому что, покаявшись, ходила нагой и прикрытой лишь длинными волосами), садовников (из-за того что воскресший Христос явился ей в облике садовника) и парфюмеров (в воспоминание о мире, которым она умастила ноги Иисуса и собиралась умастить его мертвое тело). С последним эпизодом связан и ее главный атрибут — сосуд с благовониями.

Записки о Средневековье

Средневековая цивилизация

В истории цивилизаций, как и в человеческой жизни, детство имеет решающее значение. Оно во многом, если не во всем, предопределяет будущее. В период детства средневековой цивилизации, в V — IX вв., зародились строй мышления и особенности чувственного восприятия мира, свои проблемы и темы культуры, которые в будущем формировали и наполняли содержанием структуры средневековой ментальности и чувствования. Но прежде всего оно предопределило характер взаимодействия этих структур. Ведь хорошо известно, что в каждой цивилизации есть разные слои культуры, различающиеся в зависимости от своего социального или исторического происхождения, и что их комбинации, взаимовлияния и слияния ведут к синтезу новых структур.

Все это особенно сильно ощущалось в Раннем Средневековье на Западе. И наиболее очевидной новой чертой культуры были отношения, установившиеся между языческим наследством и христианством, если допустить, хотя это и далеко от истины, что-то и другое образовывали нечто взаимосвязанное, представляющее собой единую культуру. Но по крайней мере на уровне образованных слоев общества, где была достигнута достаточно высокая однородность взглядов, можно было бы представить отношения этих двух начал как партнерство. А может быть, как соперничество.

Спор, конфликт между языческой культурой и духом христианства прошел через всю раннехристианскую, всю средневековую литературу и, наконец, через многие работы позднейших историков, посвященные средневековой цивилизации. Эти два строя мысли и два восприятия поистине противостояли друг другу, как нынче противостоят марксистская и буржуазная идеологии. Языческая литература в целом создавала для христианского Средневековья трудную проблему, хотя еще в V в. она была в принципе намечена. Но вплоть до XIV в. сосуществовало два крайних подхода: запрещение использовать и даже читать древних авторов и дозволение широко прибегать к ним, в чем не видели греха. Историческая конъюнктура благоприятствовала попеременно то одному, то другому. Принципиально отношение к этой проблеме было определено отцами церкви и прекрасно выражено св. Августином, который заявил, что христиане должны пользоваться древней культурой точно так же, как евреи использовали в свое время добычу, захваченную у египтян. «Если языческие философы, особенно платоники, случайно обронили истины, полезные для нашей веры, то этих истин не только не следует остерегаться, но необходимо отнять их у незаконных владельцев и употребить на пользу нам». Так, некогда израильтяне привезли из Египта захваченные там золотые и серебряные вазы и другие ценности и из них соорудили затем скинию. Эта программа, изложенная в сочинении «О христианском учении» и ставшая в средние века общим местом культуры, открыла путь целому ряду заимствований из греко-римской культуры. В средние века нередко люди очень строго держались буквы этого августиновского текста и использовали лишь отдельные элементы или материалы, как например камни от разрушенных древних храмов, но иногда брали целые куски, как колонны для соборов, а бывало и целые храмы, как Пантеон в Риме, превратившийся в начале VII в. в христианскую церковь ценой небольших переделок и легкого камуфляжа.

Записки о Средневековье

Изменения доспехов средневековых воинов

Оборонительное оружие, которым сражались воины еще во время Карла Великого - шлем, щит и броня еще не особенно тяжелым. Шлем был без забрала, броня состояла из кольчуги, оставлявшей непокрытым затылок.
Мы можем на протяжении всего средневековья проследить постепенное усовершенствование и утяжеление вооружения.

Тогда как в более раннюю эпоху принято было называть воинов по главному их предохранительному оружию - щит (scutati), к концу XI в. вместо этого названия в обиход входит выражение loricati, т.е. закованные в броню, и наконец с XIII в. войско считают по числу покрытых броней коней (dextrarii или falerati cooperti).

В средние века исход сражения решается не так, как у римских легионов, - сплоченностью, ловким маневрированием и совместным натиском хорошо дисциплинированных, хорошо подготовленных тактических единиц, - а личной храбростью и сноровкой отдельных воинов. Поддержка же, которую хорошее оружие может оказать личной сноровке, очень значительна. Неломкое копье, меч достаточно острый, чтобы пробить им железо, непроницаемый шлем, щит и панцирь, - вот что обеспечивает победу.

Снова, как некогда Гомер, песни прославляют не только героев, они воспевают и неуязвимость их доспехов, рассказывают историю и свойства меча "Бальмунга". Часто не только меч, но и другие части рыцарского вооружения получают собственные имена.

Воин с таким оружием, одетый в тяжелые доспехи и умеющий двигаться в них, в единоборстве превосходил воина с более легким вооружением. Но войско не могло состоять исключительно из таких воинов, ибо тяжелое вооружение делало их непригодными для некоторых необходимых в бою действий. В пешем бою он был несколько беспомощен, так как почти не мог сходить с места; ему трудно было садиться на коня и сходить с него; упав, он мог подняться только с большим трудом. Он не был в состоянии по-настоящему преследовать врага, он не мог пользоваться метательным оружием. Он даже не мог обходиться одним конем, а из-за своего тяжелого веса, чтобы не утомлять своего боевого коня, вынужден был беречь его по возможности до последней минуты, пользуясь до тех пор другой лошадью. Таким образом, ему было необходимо иметь не одного, а двух и даже трех коней; это подтверждается и источниками, начиная с XI в.

Записки о Средневековье