Простое товарное хозяйство при феодализме

Товарные отношения - производство на продажу и обмен, - концентрируясь в городах, стали играть огромную роль в развитии производительных сил не только в самом городе, но и в деревне. Натуральное в своей основе хозяйство крестьян и господ постепенно втягивалось в товарно-денежные отношения, появлялись условия для развития внутреннего рынка на основе дальнейшего разделения труда, специализации отдельных районов и отраслей хозяйства (разные виды земледелия, ремесел и промыслов, скотоводство).

Само товарное производство средних веков не следует отождествлять с капиталистическим или видеть в нем прямые истоки последнего, как это делали некоторые видные историки (А. Пиренн, А. Допш и др.). В отличие от капиталистического простое товарное производство было основано на личном труде мелких, обособленных непосредственных производителей - ремесленников, промысловиков и крестьян, которые не эксплуатировали в широких масштабах чужой труд. Все более втягиваясь в товарный обмен, простое товарное производство, однако, сохраняло мелкий характер, не знало расширенного воспроизводства. Оно обслуживало сравнительно узкий рынок и вовлекало в рыночные отношения лишь небольшую часть общественного продукта. При таком характере производства и рынка все товарное хозяйство при феодализме в целом также являлось простым.

Простое товарное хозяйство возникло и существовало, как известно, еще в античную эпоху. Затем оно приспосабливалось к условиям разных общественных систем и подчинялось им. В той форме, в которой товарное хозяйство было присуще феодальному обществу, оно выросло на его почве и зависело от господствующих в нем условий, развивалось вместе с ним, подчинялось закономерностям его эволюции. Лишь на определенном этапе феодальной системы, по мере развития предпринимательства, накопления капитала, отделения мелких самостоятельных производителей от средств производства и превращения рабочей силы в товар в массовом масштабе простое товарное хозяйство стало перерастать в капиталистическое. До этого времени оно оставалось неотъемлемым элементом экономики и социального строя феодального общества, так же как средневековый город - главным центром товарного хозяйства этого общества.

Записки о Средневековье

Святой Иероним в келье. Гравюра Альбрехта Дюрера. 1511 год

Позже эта гравюра в технике ксилографии ляжет в основу сюжета одной из самых известных работ Дюрера, которая вместе с «Рыцарем» и «Меланхо­лией» составит серию «Мастерские гравюры» на меди.

Как нетрудно догадаться, главный герой — святой Иероним. Мы застаем его в один из самых важных моментов жизни, когда он переводит Библию на латынь, создавая знаменитую Вульгату. Благодаря этому труду Иероним считался покровителем всех людей, имевших отношение к литературе и книгоиздательству, и стал одним из самых почитаемых святых. Вульгата же будет первой книгой, которую Иоганн Гутенберг напечатает на своем станке в 1456 году.

Согласно средневековой традиции, Дюрер изображает святого, жившего в IV–V веках, в окружении предметов XV века: кафедра, сундук, песочные часы (символ ускользающего времени) и бутыли. Окружают Иеронима и атрибуты его истории. По легенде, в монастырь, где жил святой, пришел лев и распугал всех монахов, но Иероним подошел ко льву, извлек из его лапы занозу и стал с ним дружить.

Очень часто Дюрер делает свою подпись и дату создания работы частью изображенной им истории. Так, здесь его подпись выведена на полу кельи, а год создания работы вырезан на сундуке в правой части гравюры.

Записки о Средневековье

Средства выражения в средние века
Ч.1

С одной стороны, язык культуры, почти исключительно латинский, с другой, все разнообразие обиходных говоров — таков своеобразный дуализм, под знаком которого проходила почти вся феодальная эпоха. Он был характерен для цивилизации западной в собственном смысле слова и сильно способствовал ее отличию от соседних цивилизаций: от кельтского и скандинавского миров, располагавших богатой поэтической и дидактической литературами на национальных языках; от греческого Востока; от культуры ислама, по крайней мере в зонах, по-настоящему арабизированных.

Надо отметить, что даже на Западе одно общество долго составляло исключение — общество англосаксонской Британии. На латыни там, конечно, писали, и превосходно. Но писали не только на латыни. Староанглийский язык был рано возведен в достоинство языка литературного и юридического. Король Альфред требовал, чтобы его изучали в школах, и лишь потом самые способные переходили к латинскому. Поэты сочиняли на нем песни, которые не только пелись, но и записывались. На нем короли издавали законы, в канцеляриях составляли акты для королей и вельмож, даже монахи употребляли его в своих хрониках. То был поистине единственный для того времени пример цивилизации, сумевшей сохранить контакт со средствами выражения народной массы. Нормандское завоевание пресекло это развитие. Начиная с письма, направленного Вильгельмом жителям Лондона сразу же после битвы при Гастингсе, и до нескольких указов конца XII в. уже все королевские акты составляются на латыни. Англосаксонские хроники, за одним исключением, умолкают с середины XI в. Что же до произведений, которые можно с натяжкой назвать литературными, они появляются вновь лишь незадолго до 1200 г., причем вначале только в виде небольших назидательных трактатов.

На континенте в эпоху культурного подъема каролингского Ренессанса не совсем пренебрегали национальными языками. Правда, никому тогда не приходило в голову считать достойными письменности романские наречия, которые просто казались чудовищно испорченной латынью. Германские диалекты, напротив, привлекали внимание многих особ при дворе и среди высшего духовенства, которые считали их родным языком. Записывались и переписывались старинные песни, прежде существовавшие лишь в устой передаче, сочинялись и новые, в основном на религиозные темы; в библиотеках магнатов находились рукописи на «тевтонском» языке. Но и тут политические события — на сей раз крушение Каролингской империи и последовавшие за ним смуты — вызвали перелом. С конца IX до конца XI в. всего несколько поэм духовного содержания и переводов — вот скудная добыча, которой вынуждены ограничиться в своих реестрах историки немецкой литературы. По сравнению с латинскими сочинениями, написанными в тех же краях и в тот же период, она — как по количеству, так и по интеллектуальной значимости — просто ничтожна.

Однако не надо воображать себе латынь феодальной эпохи в виде мертвого языка со стереотипами и однообразием, с которым ассоциируется этот эпитет. Вопреки восстановленному каролингским Ренессансом вкусу к языковой правильности и пуризму возникали — в очень различном объеме, в зависимости от места и от автора — новые слова и обороты. К этому вели: необходимость выражения реалий, не известных древним, или мыслей, которые, особенно в плане религиозном, были им чужды; контаминация логического механизма традиционной грамматики с сильно отличавшимся механизмом, к которому приучало употребление народных наречий; наконец, невежество или полуграмотность. Пусть книга способствует неподвижности языка, зато живая речь — всегда фактор движения. А ведь на латыни не только писали. На ней пели — свидетель тому поэзия, по крайней мере в формах, более всего насыщенных подлинным чувством; пели, отходя от классической просодии долгих и кратких слогов и усваивая акцентированный ритм, отныне единственную воспринимаемую ухом музыку. По-латыни также говорили. Некий итальянский ученый, приглашенный ко двору Оттона I, был жестоко осмеян монахом из Санкт-Галлена за допущенный в беседе солецизм.

Записки о Средневековье

Средства выражения в средние века
Ч.2

В большой части Европы обиходные наречия, относившиеся к германской группе, принадлежали к другой семье, чем язык культуры. Да и сами романские говоры настолько отдалились от своего родоначальника, что перейти от них к латинскому мог лишь человек, прошедший основательную школу. Так что лингвистический раскол сводился в конечном итоге к противопоставлению двух человеческих групп. С одной стороны, огромное большинство неграмотных, замурованных каждый в своем региональном диалекте и владевших в качестве литературного багажа несколькими мирскими поэмами, которые передавались почти исключительно с голоса, и духовными песнопениями, которые сочинялись благочестивыми клириками на народном языке ради пользы простого люда и иногда записывались на пергамене. На другом берегу горсточка просвещенных людей, которые, беспрестанно переходя с повседневного местного говора на ученый универсальный язык, были, собственно, двуязычными. Для них и писались сочинения по теологии и истории, сплошь по-латыни, они понимали литургию, понимали деловые документы. Латинский был не только языком — носителем образования, он был единственным языком, которому обучали. Короче, умение читать означало умение читать по-латыни. Но если, как исключение, в каком-нибудь юридическом документе употреблялся национальный язык, эту аномалию, где бы она ни имела место, мы без колебаний признаем симптомом невежества. Если в X в. некоторые грамоты Южной Аквитании, написанные на более или менее неправильной латыни, напичканы провансальскими словами, причина в том, что в монастырях Руэрга или Керси, расположенных вдали от крупных очагов Каролингского Ренессанса, образованные монахи были редкостью. Сардиния была бедным краем, население которого, покидая побережье из-за пиратских набегов, жило почти в полной изоляции; поэтому первые документы на сардинском диалекте намного древнее самых старых итальянских текстов Апеннинского полуострова.

Прямым следствием этой иерархии языков было, несомненно, то, что дошедшая до нас картина первого феодального периода, нарисованная им самим, крайне нечетка. Акты продаж или дарений, порабощения или освобождения, приговоры судов, королевские привилегии, формулы клятв в верности, изложения религиозных обрядов — вот самые ценные источники для историка. Пусть они не всегда искренни, зато, в отличие от повествовательных текстов, предназначенных для потомства, они в самом худшем случае пытались обмануть только современников, чья доверчивость имела по сравнению с нашей иные границы. Как уже сказано выше, до XIII в. эти документы, за редкими исключениями, обычно составлялись по-латыни. Но факты, память о которых они старались сохранить, первоначально бывали выражены совсем иначе. Когда два сеньора спорили о цене участка земли или о пунктах в договоре о вассальной зависимости, они, по-видимому, изъяснялись не на языке Цицерона. Затем уж было делом нотариуса каким угодно способом облечь их соглашения в классическую одежду. Таким образом, всякая или почти всякая латинская грамота или запись представляет собой результат транспозиции, которую нынешний историк, желающий докопаться до истины, должен проделать снова в обратном порядке.
Добро бы, если эта работа совершалась всегда по одним и тем же правилам! Но где там! От школьного сочинения, которое неуклюже калькирует мысленную схему на народном языке, до латинской речи, тщательно отшлифованной ученым церковником, мы встретим множество ступеней. Иногда — это, бесспорно, самый благоприятный случай — обиходное слово просто кое-как переряжено с помощью добавленного латинского окончания: так, hommage (клятвенное обещание верности сеньору), слегка замаскировавшись, стало homagium. Иногда же, наоборот, старались употреблять только самые классические слова, вплоть до того, что, уподобляя в почти кощунственной языковой игре жреца Юпитера служителю Бога Живого, именовали архиепископа archiflamen.

Записки о Средневековье

Возраст вступления в брак и рождения ребенка в средневековой Европе
Ч.1

Многие до сих пор считают, что в средневековой Европе все вступали в брак в очень юном возрасте, что детские браки были очень распространены. Однако это не так.

В действительности большинство людей в Европе в средние века вступали в брак в возрасте 20 лет.
Иногда раньше, иногда позже, но брак в раннем подростковом возрасте или даже раньше был очень редким явлением.
Да, дворяне/члены королевской семьи так делали, но в основном по политическим причинам или из-за наследства.
И даже в этих случаях они часто ждали несколько лет, прежде чем вступить в интимные отношения.

Представления о том, когда девушки/женщины слишком молоды для родов, существовали в Европе довольно давно.
Греческие и римские писатели, такие как Гиппократ (ок. 460 – ок. 370 до н.э.), Авл Корнелий Цельс (ок. 25 до н.э. – ок. 50 н.э.), Соран Эфесский (ок. 98 – 138 н.э.) и Гален (129 – ок. 216 н.э.), признавали, что узкий таз делает роды более рискованными как для матери, так и для ребенка, и Соран писал: « Следует считать, что большинство женщин в возрасте от 15 до 40 лет пригодны для зачатия ».
Другие источники, например, Юлий Цезарь, упоминают, что среди германцев идея половых отношений до 20 лет считалась постыдной: «иметь сексуальные отношения с женщиной до 20 лет считалось одним из самых позорных поступков».

В средневековых источниках отмечается, что как слишком юный, так и пожилой возраст женщины повышал риски при родах. Люди того времени осознавали эти опасности и стремились уберечь молодых девушек, что было вполне обоснованно с медицинской точки зрения.

Давайте рассмотрим немногочисленные случаи детских браков, которые мы можем найти в средневековой истории, и сравним возраст женщин с возрастом матери на момент рождения первого ребенка.
Эти имена часто приводятся людьми, которые хотят доказать, что детские браки были распространены, но, как вы увидите, этот список состоит только из дворянок, которые, конечно же, составляли крошечное меньшинство населения в то время.

Анализ одного лишь возраста вступления в брак не учитывает, что мужья нередко откладывали начало интимной жизни. Поэтому для полноты картины важно исследовать, в каком возрасте женщины в действительности рожали первого ребенка.

- Констанция Французская (1078–1125).
Вышла замуж примерно в 15–17 лет ; первый зарегистрированный ребенок родился примерно в 30 лет.

-Сесиль Французская (1097–1145).
Вышла замуж примерно в 9 лет. первый зарегистрированный ребенок родился примерно в 22 года.

- Императрица Матильда (1102–1167).
Вышла замуж в 8 лет ; первый зарегистрированный ребенок родился когда ей был 31 год.

- Феодора Комнина, царица Иерусалима (ок. 1145 – 1182).
Вышла замуж в 13 лет ; первый зарегистрированный ребенок родился в 23 или 24 года.

- Изабелла Эно (1170–1190)
вышла замуж в 10 лет ; первый зарегистрированный ребенок родился в 17 лет.

- Святая Елизавета Португальская (1271–1336).
Вышла замуж в 11–12 лет ; первый зарегистрированный ребенок родился в 19 лет .

- Изабелла Французская (1295–1358).
Вышла замуж в 12 лет ; первый зарегистрированный ребенок родился в 17 лет.

- Бьянка Савойская (1337–1387)
вышла замуж в 13 лет ; первый зарегистрированный ребенок родился в 14 лет.

- Изабелла Валуа (1389–1409).
Вышла замуж в 6 лет ; первый зарегистрированный ребенок родился в 19 лет (второй брак).

- Леди Маргарет Бофорт (1443–1509)
вышла замуж в 6–7 лет ; первый зарегистрированный ребенок родился в 13 лет .

- Беатрис д'Эсте (1475–1497)
вышла замуж в 15 лет , первый зарегистрированный ребенок родился в 17 лет .

- Лукреция Борджиа (1480–1519)
вышла замуж в 13 лет (первый брак был аннулирован, но не консуммирован); первый зарегистрированный ребенок родился в 19 лет (второй брак).

Для эпохи, когда контрацепция была неэффективной, а деторождение оставалось главной целью и способом укрепления брака, возраст женщины при первых родах служит надежным критерием начала ее интимной жизни.

Записки о Средневековье

Возраст вступления в брак и рождения ребенка в средневековой Европе
Ч.2

Существует немало свидетельств того, что людей беспокоил юный возраст некоторых из знатных женщин средневековья, они комментировали это и даже критиковали, как в случае с леди Маргарет Бофорт , которая забеременела в 12 лет и родила в 13.
Люди это не одобряли.

То, что она сама считала это неправильным, доказывается её возражением против замужества своей внучки в 13 лет.

Вот цитата из книги Сары Гриствуд «Кровные сёстры: скрытая жизнь женщин, стоящих за войнами роз» :

Роды были долгими и мучительными. Ожидалось, что и Маргарет, и ребенок погибнут, причем некоторые церковные авторитеты настоятельно рекомендовали присутствующим в случае необходимости выбора отдать предпочтение некрещеному младенцу — даже несмотря на то, что это был долгожданный и бесценный наследник мужского пола. Нет никаких сомнений в том, что главной причиной тяжелых родов стала ее физическая незрелость. Как позже выразился ее духовник Джон Фишер: «Казалось чудом, что из столь хрупкого и незначительного тела вообще мог кто-то родиться».
По крайней мере, сама Маргарет была в этом абсолютно уверена. В последующие годы она объединила усилия со своей невесткой Елизаветой Йоркской, чтобы не допустить слишком ранней отправки в Шотландию своей юной внучки и тезки Маргарет. Женщины стремились к тому, чтобы ее новый муж, шотландский король, подождал с консумацией брака и фактическим сожительством, «дабы не причинить ей вреда и не поставить под угрозу ее здоровье».

Очевидно, что эти ранние потрясения оставили неизгладимый след в жизни Маргарет Бофорт: возможно, физический — поскольку ни в одном из двух ее последующих браков детей больше не было, — и совершенно точно психологический. Как отмечали современники, это трагическое переживание развило в ней обостренное чувство уязвимости.

Эти идеи находят свое подтверждение и в средневековом законодательстве. Так, в праве Англии существовало латинское понятие «infra aetatem», которое буквально переводится как «в пределах [несовершеннолетнего] возраста» и в отношении девочек применялось к тем, кто еще не достиг 12 лет. В контексте законов об изнасиловании это означало, что половой акт с девочкой младше 12 лет автоматически квалифицировался как насилие, независимо от наличия или отсутствия ее согласия.
В Первом Вестминстерском статуте 1275 года по этому поводу прямо говорится: «И король запрещает кому бы то ни было насиловать или похищать силой любую девушку, не достигшую совершеннолетия (ни по ее собственному согласию, ни без оного), а равно и любую замужнюю женщину или девушку совершеннолетнего возраста, либо любую другую женщину против ее воли». Данная правовая норма, по всей видимости, возникла задолго до издания самого статута.
Изнасилование, будучи уголовно наказуемым деянием, оставалось довольно распространенным явлением во всей средневековой Европе, из-за чего женщины и девочки нуждались в защите, которая обеспечивалась различными правовыми способами.

Записки о Средневековье

Возраст вступления в брак и рождения ребенка в средневековой Европе
Ч.3

Из книги Барбары А. Ханавальт «Связи, которые нас объединяют: крестьянские семьи в средневековой Англии»

В начале XIV века, когда земля была в дефиците, а заработная плата оставалась низкой, пары сочетались браком в возрасте около двадцати лет. Однако с появлением новых экономических возможностей после Черной смерти брачный возраст как для женщин, так и для мужчин снизился до позднего подросткового периода.

Cредневековая крестьянская молодежь создавала семьи в раннем возрасте, но ни один из наших источников до сих пор не указывал этот показатель напрямую. Отсутствие конкретных доказательств придает больший вес более тонким индикаторам культурных установок — тем представлениям о возрасте, в котором брак и сексуальные отношения считались в обществе приемлемыми. Поэтому нам приходится обращаться к нетрадиционным источникам, чтобы определить, какой именно возраст для первого брака социум считал нормальным. И все имеющиеся свидетельства указывают на то, что подростковый возраст признавался слишком юным для взрослых обязанностей, включая семейную жизнь. Тот же подушный налог не распространялся на четырнадцатилетнюю молодежь, поскольку они еще не считались полноценными взрослыми. В ходе судебных разбирательств по делам об изнасиловании присяжные особо выделяли тех мужчин, чьими жертвами становились подростки, и гораздо чаще выносили таким преступникам обвинительные приговоры. Известен случай, когда отец погиб, пытаясь спасти свою дочь-подростка от насильника: она пошла в лес за хворостом, когда к ней приблизился мужчина, вооруженный луком и стрелами. Девушка позвала на помощь отца; тот бросился ей на выручку, но был застрелен. Подобные случаи изнасилований и покушений на них наглядно свидетельствуют: в обществе господствовало мнение, что девочек-подростков необходимо ограждать от сексуальных контактов, а насильственные посягательства на них вызывали абсолютное отторжение.

Еще одним юридическим свидетельством в пользу предпочтения браков во взрослом возрасте служил сохранявшийся обычай устанавливать ценз совершеннолетия для получения наследства на уровне двадцати одного года и старше. Столь высокий возрастной порог для вступления в права наследования служил если не прямым препятствием, то явным сигналом для молодежи, побуждавшим ее откладывать женитьбу. Хотя эти данные из судебных документов далеко не окончательны, они определенно указывают на то, что браки в раннем или среднем подростковом возрасте (как, возможно, и сексуальные контакты в этот период) не являлись нормой.
Однако каноническое право, действовавшее по всей Европе, а не только в Англии, допускало очень ранний возраст для заключения брачных союзов. Дети младше семи лет не имели права подписывать брачные контракты, а те, кто был старше этого возраста, могли расторгнуть соглашение по достижении половой зрелости. Для мальчиков этот порог канонически устанавливался в четырнадцать лет, а для девочек — в двенадцать. При этом в церковных судах крайне редко рассматривались дела о расторжении браков или договоров на том основании, что стороны были слишком юны. Вероятно, подобное происходило редко либо потому, что дети в столь нежном возрасте в принципе редко вступали в брак, либо потому, что аннулирование таких союзов принималось без официального судебного разбирательства.
Культурные маркеры показывают, что браки в подростковом возрасте не были общепринятой практикой, и союз юных Ромео и Джульетты в Англии вызвал бы громкий скандал. Более того, огромная разница в возрасте между мужем и женой, характерная для Италии, для Англии нормой не являлась. Оценивая данные о возрасте вступления в первый брак и проценте семейных людей, демограф Джон Хайнал, судя по всему, был прав, утверждая, что в средневековой Англии брачный возраст был ниже, чем в современную эпоху, а большая часть населения состояла в браке. Однако его тезис требует некоторых уточнений: необходимо учитывать, что брачный возраст мог серьезно варьироваться в зависимости от экономических и социальных условий.

Записки о Средневековье

Преподобный Симеон Столпник. Конец XV века

Иконография столпников (христианский подвижник, святой, совершающий подвиг стояния на стол­пе) в русском искусстве строится с помощью двух главных фигур — столпа-башни и стоящего на ней святого. Праведника обычно изображают по пояс и так же крупно, как башню внизу. В результате получа­ется специфический образ, напоминающий шахматную фигуру.

На этой иконе видна лестница, ведущая в башню, а сверху — площадка, на ко­торой много лет стоял подвижник, молясь, проповедуя и помогая людям. С башни свешиваются кувшин и корзина, в которых Симеону поднимали еду и воду, а в правом нижнем углу изображен колодец. Это маленькая визуальная подсказка. Икона посвящена Симеону Столпнику, но какому именно, трудно сказать: в христианской традиции есть два широко почитаемых столпника по имени Симеон — Симеон Антиохийский (IV–V века) и Симеон Младший Дивногорец (VI век). В житиях обоих рассказано, как они создавали источники, спасая умирающих от жажды паломников. Как и в случае других святых, но­сивших одинаковые имена и творивших похожие чудеса, образы двух Симео­нов часто смешивались. Старший из святых прожил некоторое время в колод­це, прежде чем построить первый столп. Колодцу отведено также важное место в Житии Симеона Младшего: рядом с его столпом был неиссякавший колодец, и водой из него лечились многие люди. Скорее всего, на иконе изображен именно Дивногорец и его чудотворный колодец.

Записки о Средневековье

Реликварий с мощами (зубом) Марии Магдалины. Италия, XIV–XV века

христианских культурах Западной Европы особый чудесный аромат мог приписываться божественным эманациям, которые исходили от чудотворных икон, статуй или намоленных мест. Согласно «Золотой легенде» (средневековый сборник житий святых, составленный в XIII веке мона­хом Иаковом Ворагин­ским, впоследст­вии ставшим архиепископом Генуи), аромат по­зволил Елене, матери византийского императора Константина, найти в Иудей­ской земле крест, на котором был распят Христос, и отличить этот крест от тех, на которых казнили двух разбойников. Но этот аромат — «запах святости» — мог исходить и от людей, сообщая об их отмеченности или без­грешности. В этом случае слова апостола Павла из Второго послания к коринфянам («Ибо мы Христово благоухание Богу в спасаемых и в погибающих») истолковывались буквально: розами и благовониями пахли священники и подвижники.

Запах мира (В состав средневекового мира входило мно­жество душистых веществ, но самым ценным считался легендарный «иудейский бальзам», который иногда отождествляют со смолой коммифоры бальзамной (Commi­phora gileadensis), кустарника из семейства бурзе­ро­вых. К этому семейству принадлежит и ком­мифора мирровая — это ее смола вхо­дила в дары волхвов младенцу Иисусу), исходящий от тела умершего монаха или монахини, считался посмерт­ным чудом и служил одним из аргументов в пользу почитания и канонизации. В «Диалогах» Григория Турского упоминаются монахи и юродивые, чья смерть сопровождалась сиянием и благоуханием.

Дистанция между почитаемыми реликвиями и почитателями сокращалась вплоть до полного исчезновения. В 1190 году святой Гуго, епископ Линкольн­ский, прибыл с торжественным визитом в бенедиктинский монастырь Свя­той Троицы в нормандском Фекане. Гостю показали сокровищницу, где хра­нилась рука Марии Магдалины, и гость поцеловал кости, а затем откусил фалангу — чтобы принять в себя частицу святой, подобно всем христианам во время причастия.

Записки о Средневековье

Смерть играет в шахматы. Фрагмент росписи церкви Тёбю. Работа Альбертуса Художника. XV век

Рыцарь, Смерть и Дьявол. Гравюра Альбрехта Дюрера. 1513 год

Эту работу вместе с гравюрой «Святой Иероним в своей келье» и «Меланхолия I» исследователи объединяют в единый цикл «Мастерских гравюр» Альбрехта Дюрера и считают апогеем его творчества. И хотя у нас нет документальных свидетельств, подтверждающих то, что автор сам считал эти работы единой серией, мы можем догадываться об этом благодаря их практически одинако­вому размеру и времени создания: все они сделаны в 1513–1514 годах. Кроме того, многие современники Дюрера приобретали сразу все три работы.

Сюжеты гравюр связывают с тремя типами добродетельной жизни: созерца­тельным («Святой Иероним»), творческим («Меланхолия I») и деятельным («Рыцарь, Смерть и Дьявол»). «Рыцарь, Смерть и Дьявол» — самая ранняя из трех гравюр. Главный герой — облаченный в доспехи воин, которого окружают силы тьмы. По правую руку от него едет Смерть — истощенная фигура на бледном коне, а позади идет Дьявол.

Эту гравюру часто связывают с книгой «Enchiridion militis christiani»  писателя и гуманиста Эразма Роттердамского, который был близким знакомым Дюрера. Согласно этому тексту, жизнь христианина — это постоянная борьба, цель кото­рой — достичь Царства Небесного. Его образ тоже можно найти на гра­вюре — в виде далекого замка в левом верхнем углу. Вокруг рыцаря мы видим символы добродетелей, которые могут помочь ему в борьбе. Пес — это вер­ность и преданность, а дубовые листья, вплетенные в гриву и хвост коня, — сила духа. И хотя путь рыцаря труден, Дюрер, как человек новой эпохи, делает основной акцент не на торжестве смерти, как это было принято в средневе­ковой культуре, а на мощи и величии человеческого духа.

Записки о Средневековье

Три отрока в пещи огненной. Новгород, XV–XVI века

В ветхозаветной Книге пророка Даниила рассказано о том, как во времена вави­лонского пленения три еврейских отрока отказались поклоняться золотому идолу и были за это брошены по приказу царя Навуходоносора в печь. Однако в огне им явился ангел (позднее христианские авторы утверждали, что это был архангел Михаил) и встал рядом, спасая их от огня. Чудо удивило Навуходоно­сора, и он приказал прославить иудейского Бога. Это ветхозаветное событие изображено на иконе: три безбородых юноши в ярких иудейских шапках стоят в печи рядом с ангелом; внизу — павшие ниц халдеи (жители Вавилона); спра­ва — Навуходоносор на троне. Нагая фигура с копьем и щитом, стоящая сверху на колонне, — тот самый идол, которому не поклонились отроки. Идолы в ико­ногра­фии чаще всего изображались так, как здесь: нагими монохромны­ми фи­гурами. Это отсылка к нагим античным статуям, которые христиане ви­дели на всей территории бывшей Римской империи. На Руси такие скульптуры на­зывали просто — еллинские и римские истуканы (идолы).

Записки о Средневековье