Ранняя духовная музыка

Для ранней церкви первостепенное значение имело различение высокой и низкой музыки. В окружающем мире церковь находила лишь языческую музыку. «Эту музыку нужно предать анафеме, – восклицал Климент Александрийский (ок. 215), – ибо эта фальшивая музыка приносит душам вред, вызывая в них низменные, нечистые и чувственные желания и даже приводя их в вакхическое исступление и умопомрачение».

Но «эту музыку» не совсем правильно было называть «языческой»: такова сама природа музыки, представляющей, в силу своего воздействия на душу, опасность для человека. «Когда мне случается больше увлекаться красотой пения, чем его предметом, – писал в своей „Исповеди“ Августин, – я признаюсь себе в страшном грехе и тогда желаю, что лучше бы мне совсем не слышать пения».

И все же ни Августин, ни другие Отцы церкви не отрицали музыку полностью. Их вполне устраивало удаление из церковной службы музыкальных инструментов, связанных с языческими ритуалами, а упоминания о музыкальных инструментах в Библии (особенно в Псалмах) они толковали как аллегорию.

После падения Западной Римской империи противопоставление языческой и светской музыки на какое-то время утратило свою остроту. Светская музыка, конечно, продолжала существовать, хотя мы мало что о ней знаем. Теперь музыка развивалась в основном внутри церкви. Самым важным явлением стал григорианский хорал, или «простое пение». Иконографически этот жанр изображался в виде голубя, сидящего на плече Григория Великого и напевающего ему мелодии, которые тот приказывал записывать. Теперь мы знаем, что григорианский хорал восходит к греческим и еврейским прототипам, сложившимся задолго до Средневековья, но в том виде, в котором он дошел до нас – через живую церковную традицию – он многим обязан Франкскому королевству на Северо-Востоке Франции и датируется VIII–IX вв. Иначе говоря, его правильнее всего рассматривать как часть Каролингского возрождения.

К тому времени прежняя нетерпимость к светской музыке в значительной степени исчезла. Композиторы, работавшие в жанре григорианского хорала, вводили тропы, или музыкальные дополнения и интерполяции, отличавшиеся тонкой инструментовкой и сложными ритмами. В церквях появились музыкальные инструменты, прежде всего органы, изобретенные еще в эллинистическое время – в III в. до н. э. Вскоре уже ни одна кафедральная церковь не обходилась без органа. Начиная с X в. в документах упоминается инструмент в Винчестерском соборе, с двумя ручными клавиатурами и, предположительно, с 400 трубами, для которого были нужны два исполнителя и 70 человек для нагнетания воздуха.

Записки о Средневековье

Экономическая активность Иерусалимского королевства

Приезд и пребывание пилигримов благоприятствовало и экономической активности королевства. Не говоря о продуктах — которые часто поставляли приезжим гостеприимные дома и монастыри — продажа «сувениров» обогатила не одного купца. В Иерусалиме, например, в обычае было продавать пальмовые ветви: по свидетельству Эрнуля, возле рыбного рынка, неподалеку от лавок ювелиров, торговали «пальмовыми ветвями, которые паломники увозили домой из Святой Земли». Гильом Тирский познакомил нас с курьезной историей, повествующей о том, как одна семья получила монопольное право на продажу этих ветвей: в годину гонений одни сарацин якобы обвинил местных христиан в осквернении мечети. Чтобы спасти общину, один молодой сириец признался в преступлении, которое он на самом деле не совершал; но в вознаграждение за свою жертву юноша попросил у своих единоверцев разрешить его семье торговать пальмовыми ветвями; по словам Гильома, эту традицию продолжали чтить и после прихода крестоносцев.

Если паломники, принадлежавшие к разным течениям христианства, — русские, подобно игумену Даниилу (1113—1115 гг.), греки, как Иоанн Фока (1185 г.), абиссинцы, грузины, несториане, армяне — и даже евреи с самаритянами обогащали королевство, то «латинские» пилигримы играли несколько иную роль, столь же важную для защиты Иерусалима. Ведь сезонный приезд паломников позволял Иерусалимскому королю нанимать к себе на службу рыцарей и сержантов, которые в этом качестве участвовали в кампаниях против мусульман. Часто случалось — как, например, в 1113 г. после разгрома христиан под Синн-аль-Наброй, — прибытие первых кораблей с Запада спасало королевство в тот миг, когда ему грозило нашествие врагов или же когда иерусалимская армия терпела поражение. На языке людей средневековья не было никакой разницы между «крестовыми походами» и «паломниками».

Поэтому, когда купцы и пилигримы посещали порты королевства, как, например, в 1220 г., то эти годы считали катастрофическими. Заключая договоры с сарацинами в XIII в., христиане всегда стремились добиться свободного доступа для паломников к святыням Иерусалима и Назарета даже тогда, когда эти города попадали в руки мусульман. Но, несмотря на это, мусульмане чинили препятствия пилигримам — взимали повышенные поборы, всячески притесняли, например, заставляли входить в город только через «потайную» дверь Св. Ладра (Saint-Ladre), запрещали латинянам посещать множество храмов — и число паломников из года в год стало уменьшаться. В ответ папство провозгласило защиту Святой Земли богоугодным делом; когда с середины XIII в. от королевства почти ничего осталось, понтифики продолжали призывать пилигримов посещать то, что от него уцелело. Именно с подобной целью был создан примечательный текст «Прощения Акры», где перечислены многочисленные монастыри этого города (заметим, что в предыдущих путеводителях паломникам рекомендовали побывать только у могилы Св. Гильома, прославленной не раз происходившими там чудесами), чье посещение сулило отпущение грехов. Мы видим в этом росте церквей, гарантировавших отпущение, средство, при помощи которого сирийское духовенство и «пулены» старались удержать как можно больше пилигримов на прежней стезе, ведущей в Иерусалим. То, что наплыв паломников в Святую Землю продолжался, косвенно засвидетельствовало папство, когда, стремясь в начале XIV в. организовать блокаду Египта, запретило в некоторой мере совершать эти благочестивые путешествия, дабы тем самым лишить мусульман доходов, каковые они взимали с приезжих. Но движение паломников было лишь приостановлено и вскоре возобновилось, правда, далеко не с тем размахом, который в свое время вдохнул жизнь в Иерусалимское королевство.

Внимательный читатель мог заметить термин «пулены». «Пуленами» сначала называли детей, рожденных от брака между франками и местными жителями, но в конце концов этим прозвищем стали награждать всех «франков», родившихся в Святой Земле.

Трубадуры в средние века

С ростом благосостояния и усложнением структуры светского общества неизбежно должно было наступить возрождение изысканной светской музыки. Это произошло в придворной среде Южной Франции XII в. с появлением культуры трубадуров (возможно, от фр. trouver – «находить», «слагать» [стихи] или от tropus – «троп»). Трубадуры были поэтами-композиторами, очень часто знатного происхождения, которые пели по одному или маленькими группами и всегда с инструментальным сопровождением.

Трубадуры, писавшие на провансальском языке, не пережили разорения своих придворных патронов после альбигойских «крестовых походов» в начале XIII в. Но музыка и поэзия трубадуров сохранили свое влияние в следующем столетии, когда в Северной Франции и Германии расцвела поэзия труверов и миннезингеров (от нем. Minne – «любовь»), воплотивших в своем творчестве музыкальный аспект культа рыцарства. В то же самое время они возродили светскую музыку в том виде, какой ее знали Отцы церкви, то есть в виде серьезного соперника, который к тому же тайными путями оказывал свое воздействие на духовную музыку.

Но, вероятно, еще более тревожным знаком для церкви стала народная музыка. Не было такого времени, когда бы в сельской местности ни танцевали под звуки народных инструментов, на которых играли либо сами крестьяне, либо странствующие менестрели, то есть профессиональные музыканты, часто выступавшие еще в роли акробатов, жонглеров, клоунов и дрессировщиков животных. Эти давние традиции народных развлечений, которые сохранились в цирковых представлениях нашего времени, восходят к римским или еще более древним временам. Церковь смотрела на них с неодобрением, хотя и не всегда откровенно осуждала. Народные танцы были восприняты высшим обществом и постепенно превратились в элегантные придворные танцы, а народные мелодии стали проникать в церковную музыку.

Теологи считали музыку служанкой церкви, но, как это бывает со служанками, музыка стремилась показать себя в самом привлекательном виде, со всеми красотами, заимствованными из окружающего мира, и, таким образом, ее достоинства вступали в соперничество с достоинствами госпожи. Первым тревогу поднял, как и можно было ожидать, Бернар Клервосский: «Пусть песнопение будет исполнено торжественности; в нем не должно быть ничего светского или слишком грубого и низкого… пусть оно будет сладкозвучным без ветрености… Ибо даже малейшее умаление духовной прелести нельзя оправдать чувственным наслаждением от красоты пения…» Последняя мысль св. Бернара об опасном свойстве музыки заставлять слушателей забывать о словах бесчисленное количество раз повторялась последующими теологами вплоть до XVI в.

Два всадника русской поместной конницы 1480—1514 гг. Реконструкция основана на изображениях картины «Битва на Орше» (Народный музей в Варшаве), археологических находках в Москве (собрание ГИМа) и на материалах арсенала бояр Шереметевых, а также Царскосельского арсенала (собрание Государственного Эрмитажа). Фигура на переднем плане. Шлем: сфероконический «шелом» с граненой поверхностью и распашной бармицей, закрывающей верхнюю часть лица. Шпиль навершия украшен флажком — «яловцом». Доспех: «бахтерец» с короткими кольчужными рукавами. Наручи: створчатые, латные, восточного образца («базубанды»). Наступательное вооружение представлено чеканом, саблей, луком со стрелами. Вторая фигура (задний план). Шлем: сфероконический «шишак» с характерной низкой тульей. В качестве защиты лица присутствует подвижная носовая пластина, зафиксированная в скобе на налобной части шлема. Имеется также распашная бармица. Подобные шлемы изображены в «Битве на Орше», кроме того, аналогичный экземпляр был найден при раскопках арсенала Кириллово-Белозерского монастыря. Носовая стрелка добавлена гипотетически. Доспех: так называемый «куяк» представляет собой бригандинную защитную конструкцию. Состоит из длиннополого жилета с застежками на боках, который надевается поверх матерчатого ворота-оплечья, к бокам которого пришиты лопастевидные наплечники также бригандинной конструкции. Пластинчатый набор состоит из прямоугольных пластин, расположенных в горизонтальных рядах с взаимным наложением в направлении снизу вверх. Пластины зафиксированы на изнанке несущей основы посредством двух заклепок в верхнем углу каждая. Подобные пластины были обнаружены в Москве в слоях начала XVI в. Конструкция куяка восстановлена на примере аналогичных единовременных азиатских доспехов и более поздних (второй половины XVI—начала XVII вв.) русских куяков из собрания Государственного Эрмитажа (полный куячный комплект с наплечниками происходит из Царскосельского арсенала; похожие, но неполные панцири в арсенале бояр Шереметевых). Наступательное вооружение состоит из лука со стрелами, пики и сабли.

Мастер алтаря св. Варфоломея. Нидерланды, ок. 1480 г. Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. № 96. PB. 16.

Запутавшиеся в свитках. Три волхва, Каспар, Мельхиор и Бальтазар, которые, по средневековым преданиям, прибыли с трех сторон света (Европы, Азии и Африки) дабы почтить новорожденного Мессию, собираются вместе, чтобы отправиться в Вифлеем. Слева в скалах сидит царь Давид — на его свитке написаны строки 71-го псалма, которые в христианской традиции толковали как пророчество о поклонении волхвов: «Цари Фарсиса и островов поднесут Ему дань; цари Аравии и Савы принесут дары…» А справа пророк Исайя держит свое пророчество: «И придут к Тебе с покорностью сыновья угнетавших Тебя, и падут к стопам ног Твоих все, презиравшие Тебя» (Ис. 60:14).

В средневековой иконографии множество персонажей держит в руках развернутые свитки либо открытые или закрытые кодексы. При этом свиток — древняя форма книги, которая в постантичные времена почти ушла в прошлое, — чаще всего ассоциировался с древним еврейским законом, а кодекс, привычная нам форма книги из сшитых тетрадей пергамена, — с новым христианским учением. Потому со свитками привыкли изображать ветхозаветных пророков, а с кодексами — апостолов, евангелистов или отцов церкви . В руках Исайи, Иеремии или Иезекииля свитки олицетворяли сам текст Писания.

Обычно на них записывали несколько слов или строк, которые напоминали о сути пророчеств и отсылали к остальному тексту. Но часто свитки оставляли пустыми. Увидев бородатого мужа с пергаменной лентой в руках, зритель и так мог понять, что перед ним человек, через которого говорит сам Господь. В конце XIII в. Гильом Дюран, автор колоссального трактата по литургике и церковной символике под названием «Rationale divinorum officiorum», объяснял, что свитки символизируют несовершенное знание — ведь во времена ветхозаветных пророков, до воплощения Христа, откровение было неполным.

Происхождение феномена рыцарства
Ч.1

Происхождение рыцарства и время его возникновения – вопросы темные, до сих пор вызывающие споры в специальной литературе. Одни уводят возникновение рыцарства к Гомеру и древней Элладе, другие начинают с «Германии» Тацита, третьи берут за исходный пункт раннее Средневековье, указывая на «Эдды» и «Беовульфа», а кое-кто помещает рыцарство целиком в развитый феодализм и выводит его из Крестовых походов. Не вдаваясь в бесполезную полемику, отметим, что рыцарство как военное сословие неизменно тесно связано со службой на коне; недаром в большинстве западноевропейских языков сам термин «рыцарь» является синонимом слова «всадник», «кавалерист» (нем. Ritter, фр. chevalier, итал. cavaliere, ucn. caballero). Конная же служба впервые установилась на средневековом Западе при Каролингах, точнее при Карле Мартелле (начало VIII века), и именно за нее он стал раздавать земельные пожалования. Эти пожалования назывались «военными бенефициями» и позднее превратились в наследственные владения – лены или феоды, а их держатели, соответственно, – в феодалов (рыцарей). Так сложилось феодальное (рыцарское) сословие, ставшее господствующим классом общества.

Едва родившись, рыцарство быстро достигло своего апогея, приходящегося на XI—XII века, после чего, пережив период стабилизации, с конца XIV стало клониться к закату. Этому содействовало, с одной стороны, образование сильных централизованных монархий, с другой – введение огнестрельного оружия, которое свело на нет роль человека в доспехах. По мере падения независимости знатных родов рыцарская идея деградирует и извращается, а статус благородного воина, некогда слуги Бога и Девы, неуклонно разъедаемый сервилизмом двора, перерождается, превращаясь в своего рода соревнование за место на ступеньках, ведущих к трону.

На этом генеральном пути имелись свои зигзаги и особенности, в первую очередь – национальные. Так, в Тюрингии и Саксонии, Ирландии и Норвегии рыцарство долго было языческим и довольно диким. Оно оставалось еще полуязыческим в «Нибелунгах» – немецком эпосе XIII века. На юге Европы все выглядело иначе: там деяния, пусть даже кровавые, оттенялись романтикой и галантностью, подчиненной законам поэзии. Из Прованса эти веяния проникают в Италию и на Сицилию, где они долгое время остаются предметом насмешек для немцев; но и сами германские рыцари со временем начинают все явственнее подчиняться южным влияниям. Именно миннезингеры смягчили немецкий язык, повторяя на свой лад мотивы прованской музы, дополняя легкость и живость трубадуров меланхолическими мотивами, свойственными их национальному характеру. Аристократическое и чопорное в Англии, где всегда господствовал идеал респектабельности, рыцарство становилось страстно-экзальтированным у испанцев, сыновей готов и иберов, чья борьба с арабами напоминала грандиозный турнир, продолжавшийся семь столетий.

Все это, помимо национальных особенностей, опиралось еще на одну четко прослеживаемую закономерность: в странах, преданных христианской вере, рыцарство приобретало религиозный оттенок, у народов же легких и веселых – склонялось к сладострастию и простоте нравов. Так, Альфонс X, король Леона и Кастилии, подчинил рыцарей монастырским правилам и предписал им церковную форму одежды и поведения; в Провансе же, менее подавленном ортодоксальной верой, рыцарство, полное снисхождения к свободной любви, колко издевалось над браком и рогоносцами-мужьями. Впрочем, при всех национальных и региональных различиях, для рыцарства всегда характерной оставалась четко выраженная корпоративность, стремление составить своего рода братскую ассоциацию, союз людей чести и сердца. Таковой, во всяком случае, являлась цель, которую рыцарство провозглашало и к которой стремилось; здесь также явственно видится влияние церкви.

Происхождение феномена рыцарства
Ч.2

Церковь стремилась иcпользовать энтузиазм и возвышенность чувств рыцаря, одновременно стараясь ограничить его романтические склонности и должным образом направить его воинственность, и это тем более облегчал тот факт, что рыцарство зачастую рассматривалось как разновидность духовенства; вот почему рыцарские организации, подобно организациям монахов, получили наименование «орденов». Именно с этим связано и то обстоятельство, что в моменты особенной опасности для католической церкви и в периоды ее ярой экспансии возникали духовно-рыцарские ордена, в структуре которых теснейшим образом переплетались многие качества и принципы рыцарства и монашества. Достаточно сказать, что только во время Крестовых походов XII—XIII веков было организовано двенадцать таких орденов, в том числе широко известные ордена тамплиеров, госпитальеров и Тевтонский.

В формировании рыцаря как индивида и как члена общества огромную роль играло его воспитание, и М. Пастуро уделяет этому феномену значительное место в своем труде, равно как и обряду посвящения в рыцари. Хотелось бы, в качестве дополнения, привести два примера, ярко иллюстрирующие существо и значение этого обряда. «История Жоффруа Плантагенета» дает подробный рассказ о том, как был посвящен в рыцари герой этой повести, отец будущего английского короля. В 1129 году, когда Жоффруа минуло 15 лет, его отец, Фульк Анжуйский, получил от короля Генриха I приказ прислать сына к празднику Троицы в Руан: король собирался посвятить отрока наряду с несколькими сверстниками в рыцари, чтобы затем женить его на своей дочери. Жоффруа прибыл ко двору в сопровождении свиты из 25 пажей. Генрих встретил его, обнял и пригласил к столу. Во время пира король задавал Жоффруа вопросы, чтобы испытать его ум и находчивость, затем все отправились спать. На рассвете Жоффруа и его спутникам была приготовлена ванна, приняв которую, все облачились в белые льняные рубахи и пурпурные мантии. Потом на Жоффруа поверх полукафтана, шитого золотом, натянули кольчугу из двойных колец и такие же поножи с золотыми шпорами, на шею повесили щит с изображением золотых львов, голову покрыли шлемом, усыпанном драгоценными камнями. Принесли копье с ясеневым древком и острием из стали, заказанным в Пуатье, а также меч работы знаменитого мастера Галана, и король лично вручил оружие отроку. Привели лошадей; для жениха был приготовлен испанский конь, столь быстрый в беге, что обгонял летящих птиц. Не касаясь стремян, Жоффруа ловко вскочил на коня и весь день вместе со своими сверстниками предавался воинским забавам. Таково довольно типичное посвящение в рыцари XI—XII веков.

А вот другой пример, заимствованный из «Ордена рыцарства», своеобразной поэмы XIII века, ставшей почти канонической. Этот стихотворный трактат излагает беседу, якобы имевшую место между пленным христианским рыцарем и знаменитым султаном Саладином. Саладин хочет сделаться рыцарем и расспрашивает пленника относительно обряда. «Святой орден рыцарства не для вас, – отвечает тот, – вы другого закона… Сделать вас рыцарем – такое же безумие, как накрыть шелком кучу дерьма…»

Не смущаясь столь неэстетичным примером, Саладин продолжает настаивать. Тогда рыцарь излагает ступени обряда, объясняя их символический характер. Так, принятие ванны – символ нравственного очищения; облачение в белую рубаху – символ приближения к Богу; алая мантия – символ пролития крови в борьбе за Святую церковь; черная обувь – память о земле, из коей человек вышел и куда вернется; золотые шпоры – знак послушания Высшей воле; обоюдоострый меч – символ справедливости, поражения порока и зла. После этого пленник декламирует потрясенному Саладину четыре заповеди рыцаря: «Никогда не идти заодно с изменниками; никогда не давать дурных советов даме или девушке, глубоко уважать и защищать их; благочестиво соблюдать посты и воздержания; ежедневно слушать обедню и одаривать монастыри». Естественно, Саладин понимает, что ему никогда не стать рыцарем и, опечаленный, отпускает пленника на волю.

Происхождение феномена рыцарства Ч.3

Подлинный рыцарь прежде всего должен быть красивым. Действительно, в некоторых «песнях о подвигах» (жестах) и куртуазных романах есть упоминание о красоте их героев. Почти всегда есть подробное и многократно повторенное указание на силу и ловкость. Среди физических качеств рыцаря прежде всего ценилась мускульная сила. Это и неудивительно: только очень сильный человек мог нести на себе латы и оружие весом в 40 килограммов. Ставший штампом образец силы – рыцарь, ударом меча рассекающий противника пополам, «от плеча до седла».

Трудно поверить в возможность такого удара; однако он повторяется из жесты в жесту и, что самое поразительное, переходит в исторические хроники! Оказывается, подобную «доблесть» проявлял и Готфрид Бульонский в Первом крестовом походе, и император Конрад во Втором, и Ричард Львиное Сердце в Третьем… Не меньшую роль, чем сила, в жестах играет ловкость. Она постоянно подчеркивается средневековыми авторами. Рассыпая без счета удары, дробя кольчуги и шлемы, обрубая носы и уши друг другу, сражающиеся долгое время идут на равных, пока один из них (герой) ловким приемом не одерживает победу. И, разумеется, сила и ловкость должны неразрывно соединяться с мужеством… Но здесь мы уже переходим от внешних данных рыцаря к его менталитету, и поэтому вполне уместно вернуться к рыцарским заповедям. В «Ордене рыцарства» их четыре; более поздний источник увеличил их число до десяти; вот они:

1. Нельзя быть рыцарем, не будучи крещеным.

2. Главная забота рыцаря – охранять церковь.

3. Не менее важно защищать слабых, вдов и сирот.

4. Весь путь рыцаря освящен любовью к родине.

5. На этом пути он должен быть неизменно мужественным.

6. Он обязан бороться с неверными, врагами церкви и родины.

7. Долг рыцаря – верность сеньору.

8. Рыцарь обязан говорить правду и держать слово.

9. Ничто так не украшает рыцаря, как щедрость.

10. Рыцарь неизменно обязан бороться со злом, защищая добро.

Хотя этой классификации и присуща некоторая искусственность, в целом она довольно точно отражает комплекс качеств и тенденций, характерных для правоверного рыцаря.

Захват Константинополя турками

Войска османских турок под предводительством султана Мехмеда II после тяжелой осады берут Константинополь, столицу Византийской империи, и всё, что к этому времени от империи осталось. Император Константин XI погибает, защищая городские стены. Мехмед провозглашает город своей новой столицей и превращает главный православный собор мира — Святую Софию — в мечеть. Византийская империя прекращает свое существование, на ее месте возникает Османская империя.

Записки о Средневековье

Как русская церковь стала независимой?

В 1448 году собор Русской церкви избирает новым митрополитом епископа Рязанского Иону. Его поставление обходится без утверждения Константинопольской патриархией, которую в Москве считают раскольнической из-за унии с като­лика­ми. Отныне и впредь Русская церковь фактически автокефальна, то есть не зависит от более высокого авторитета. В Киеве, который находится в составе Польско-Литовского государства, вскоре появится отдельный митрополит, тоже претендующий на статус общерусского, но признающий унию.

Записки о Средневековье

Привет, друзья! У нас для вас приятная новость — стартует розыгрыш сразу трёх комплектов настолки на историческую тематику — «Борьба империй»

⚔️ «Борьба империй» — дуэльная игра о глобальном противостоянии двух великих сверхдержав XVIII века: Британии и Франции. Оба игрока будут управлять своими армиями, развивая экономику и распространяя своё влияние, устраивая эпичные сражения и крутя политические интриги, чтобы показать, чья империя самая могущественная.
Борьба Империй отличается высоким уровнем достоверности и придётся по душе любителям глубоких исторических стратегий!

📎 Ещё лучше познакомиться с игрой и её описанием можно здесь:

🏆 Условия: Нажать на кнопку участия под постом, а также быть подписанными на все (!) каналы-организаторы этого розыгрыша из списка ниже:
• Секира лектора;
• Латынь по-пацански;
• Записки о Средневековье;
• Wehistory;
• Cat_Cat;
• Первая мировая война;
• Масонская ложа;

📆 Через неделю, 22 апреля, мы подведём итоги прямо под этим постом (бот сам определит победителей случайным образом) и назовём трёх победителей! — Кстати, доставка по России и СНГ. Удачи!

Участников: 96
Призовых мест: 3
Дата розыгрыша: 11:00, 22.04.2026 MSK (завершён)

Победители розыгрыша:
1. Fulieton - 5bakae
2. Александр - 5ar14l
3. Александр Гущин - 5atcli

Роман о Лисе

Некий Пьер из Сен-Клу (скорее всего, клирик — но кроме имени сведений о нем не сохранилось) пишет на старофранцузском языке поэму о хитром лисе Ренаре. В следующие десятилетия ее пополняют все новыми и новыми исто­риями — так складывается «Роман о Лисе». В нем сказываются и фольклор­ные сюжеты о том, как хитрец-лис обманывает своего врага волка, и латинские сатирические басни, и пародия на рыцарские романы (все звери — бароны при дворе короля Льва, владельцы собственных замков — но куртуазной утончен­ности здесь нет и в помине). «Роман о Лисе» как развлекательное чтение на­столько популярен, что благодаря ему renard во французском языке становит­ся привычным обозначением лисы вместо прежнего goupil.

Записки о Средневековье

Кондотьеры в средние века
Ч.1

Широчайшее привлечение наемных контингентов было одной из основных отличительных черт итальянского военного дела. К местным особенностям можно также отнести и высочайший уровень юридической упорядоченности в отношениях между нанимателями и подрядчиками. Регулировались они в соответствии с контрактом — «кондоттой». Примечательно, что данный термин обозначал в Италии почти любой договор о подряде — не столь важно, шла ли речь о найме воинского отряда, передаче концессии на разработку рудника или передаче сборов налога частным откупщикам Подобное уравнение в правах ратного труда с любым другим как нельзя лучше отвечало профессиональному характеру наемных рот и позволяло наиболее четко выстраивать ряд взаимных обязательств работников и нанимателей.

Как правило, наемные отряды отличались высокими боевыми качествами и дисциплиной. Численность отрядов, их сплоченность и эффективность заметно выросли к концу XIV в. С течением времени росли и размеры оплаты услуг наемников, которые могли достигать нескольких сот тысяч флоринов. Отметим, что подобные соединения использовались по всей Европе, но нигде, кроме Италии, мы не встретим столь высоких расценок на работу «военных предпринимателей». Например, Джон Хоквуд со своим «Белым отрядом» в 1375 г. нанялся на службу Флоренции, которая обязалась выплачивать 250 000 флоринов в год и 1200 флоринов ему лично. Сравним это с предприятием известного швейцарского капитана Вильгельма фон Гертера, который пытался предложить свои услуги городу Кельну в 1474 г. Он возглавлял отряд в 400 человек, для оплаты которого требовал около 300 флоринов в месяц и 200 флоринов ему лично. Кельнские власти нашли данные требование завышенными и не приняли услуг Гертера, хотя требуемая сумма по меркам Италии была просто смешной. Богатые города Апеннинского полуострова могли позволить себе значительные траты и охотно прибегали к помощи кондотьеров.

Использование вольных рот в XIV в. скрывало в себе одну серьезную опасность. Большинство солдат и командиров имели не итальянское происхождение, и не было никаких гарантий, что они не перейдут в разгар военных действий на службу к противнику, если тот заплатит больше. Чисто финансовая заинтересованность оказалась неудовлетворительным сдерживающим фактором и, так сказать, «стимулом верности». С конца XIV в. государства Италии будут стремиться набирать наемников итальянцев под командой итальянских же капитанов. Всячески укрепляются связи с рядовыми солдатами и особенно капитанами, которые превращаются из простых наемников в защитников родины, когда помимо материального интереса ими должно было двигать чувство патриотизма — более надежный гарант верности.

Записки о Средневековье

574 года назад в селении Анкиано близ Флоренции родился Леонардо ди сер Пьеро да Винчи, художник, ученый и классический «универсальный человек» эпохи Возрождения.

Леонардо да Винчи. Рисунок Франческо Мельци. Около 1515–1517 годов

Кондотьеры в средние века
Ч.2

Кондотьеры в средние века охотно шли на сближение с политическим обществом, которому они служили. Интеграция в систему официальных отношений итальянских государств имела положительные перспективы. Многие кондотьеры, закрепившись на месте службы, постепенно получали верховную власть как лица, управлявшие наиболее действенной силой в стране. Некоторые из них стали основателями целых правящих династий, полностью слившись с местной итальянской аристократией. Например, Франческо Сфорца получил миланское герцогство, женившись на Бьянке Висконти. Множество средних и небольших городов имели в XV в. правителей кондотьеров, вспомним Римини, Феррару, Урбино. Часть семейств превратились в настоящие кузницы «кондотьерских кадров». По подсчетам М. дель Треппо, из 160 кондотьеров 60% происходили из 13 семей, таких как Колонна, Сфорца и т. д. Таким образом, мы видим быструю трансформацию кондотьера из главаря банды в генерала на службе родного города. Кондотьерами восхищались на родине, их воспевали поэты и художники. Они получали награды за подвиги, в их честь воздвигали статуи и писали фрески. По смерти им устраивали пышные публичные похороны. При этом кондотьеры, предавшие родной город, рисковали понести наказание вплоть до смертной казни.

В XIV в. крупная наемная рота, так называемая «Великая компания», была конгломератом нескольких мелких отрядов, которые управлялись выборным командиром при помощи совета предводителей. Текст кондотты в обязательном порядке включал в себя всех членов совета, соответственно производилась и оплата. В XV в. кондотьер заключал персональный контракт, самолично получал деньги и распределял их среди солдат. Кондотта включала в себя, помимо имени командира, данные о численности отряда, размере жалования и аванса, требования к снаряжению, формам инспектирования, дележу военной добычи, обеспечению провиантом и фуражом, а также указания о сроках службы. Срок мог быть обязательным или возможным, по договоренности. С течением времени наблюдается увеличение обязательного срока службы, который в XV в. обычно составлял 6 месяцев и еще полгода возможных. Кондотта должна была возобновляться по истечении договорного срока.

Записки о Средневековье

В 1272 году у чесальщицы шерсти по имени Оранж де Фонтене, которая 30 лет прожила в Париже, начала отниматься рука. Четыре года прому­чившись, она по совету знакомых решила отправиться за исцелением в аббатство Сен-Дени — к гробнице короля Людовика IX, который в 1270 году скончался в Тунисе во время Восьмого крестового похода. Его еще при жизни начали почитать как святого, а когда кости короля привезли во Фран­цию, молва разнесла, что они творят чудеса и исцеляют толпы недужных. В 1297 году папа Бонифаций VIII его официально канонизировал.

Исповедавшись священнику в церкви Сен-Жерве, Оранж дала обет, что отправится босиком к могиле Людовика и принесет ему восковую свечу такой же длины и ширины, как ее больная рука. А если умерший монарх услышит ее молитвы и она излечится, то отблагодарит его вторым даром — рукой из воска. Молясь у гроба и держа над ним парализованную конеч­ность, Оранж внезапно почувствовала страшную боль и вскоре исцелилась.

Эта история, среди множества прочих чудес, была пересказана Гийомом де Сен-Патю (1250–1315) — монахом-францисканцем, который был испо­ведником королевы Маргариты Прованской, жены Людовика, а потом их дочери Бланки. На миниатюре со сценой исцеления Оранж мы видим, как она несет к гробнице святого Людовика руку из желтого воска. Ее собст­венная правая рука еще черна от болезни. Впереди нее на коленях стоит женщина с молитвенно сложенными руками. Возможно, это она же, но уже после исцеления. Тогда мастер совместил в одной сцене два эпизода истории. Над гробницей закреплен шест, а на нем, как в тысячах средне­вековых храмов, висят дары: похожая рука, дарованная каким-то другим паломником (а может, это как раз та рука, которую принесла Оранж), а также два костыля и свеча, скрученная в спираль.

Записки о Средневековье

Вотивная фигурка женщины. Эксетер, XV век

До нас дошло немало изображений средневековых вотивов из воска, но сами они почти все сгинули: были переплавлены на свечи или другие восковые образы, которые тоже давно исчезли. Самые старые из сохранившихся фигурок были обнаружены в 1943 году в соборе английского города Эксетер. Годом ранее он сильно пострадал во время немецкой бомбардировки, и во время реставрационных работ в каменной ограде хора, над гробницей епископа Эдмунда Лейси, умершего в 1455 году, была обнаружена ниша со множеством предметов: осколками стекла, ракушками и более чем тысячью восковых фрагментов.

Там были кусочки человеческих рук, ног и лиц, торсы без конечностей и конечности без торсов, а также обломки фигурок скота: лошадей, коров и свиней. Эти вотивы до Реформации приносили к гробнице Лейси. Капеллан короля Генриха V, он сначала стал епископом Херефорда, а в 1420 году — Эксетера. Спустя 35 лет его похоронили в соборе, и вскоре пошла молва о том, что у могилы происходят чудеса. И хотя Лейси не был офици­ально канони­зирован, на месте его захоронения возник культ. Сохранились даже веревочки, за которые восковые фигурки, видимо, подвешивали к шесту.

Помимо осколков, в нише нашли одну целую фигурку высотой около 20 сантиметров. Это женщина с длинными волосами, которые сзади покрыты вуалью. Ее руки сложены в молитвенном жесте. Кто и зачем ее принес неизвестно.

С восковыми органами и частями тела все сравнительно просто. К примеру, нога из воска или металла локализует проблему в теле, но не сообщает, чем именно человек был болен. Сломал ли он ногу, упав с лошади, был ли пара­лизован, страдал ли от ревматизма или не мог нормально ходить из-за врожденного дефекта. Ответ на этот вопрос можно узнать, только если история дарителя сохранилась в текстах — сборниках чудес или регистрах даров, которые вели местные клирики.

Одетые фигуры в полный рост, как статуэтка из Эксетера, вызывают больше вопросов. Они представляют человека целиком — в единстве души и тела. Такие вотивы могли приносить по множеству разных поводов. Когда человек страдал от недуга, который трудно локализовать в теле, или с ним случалось несчастье, не связанное с болью или болезнью.

Какие-то из изображений, которые приносили в храмы, обладали только симво­лической ценностью. Другие были значимы материально. Свечи высотой, шириной или весом с больного, который так ходатайствовал об исцелении, а также фигурки из воска можно было переплавить в обычные свечи. Государи, знатные господа или богатые горожане часто даровали святым части тела, головы, бюсты или собственные портреты в полный рост, сделанные из драгоценных металлов — золота и серебра. Их порой тоже переплавляли на статуи святых, церковную утварь или монету. Обмен даров между верующими и небесами всегда имел минимум два измерения: симво­лическое и экономическое.

Записки о Средневековье

Вотивный дар святому Франциску Ассизскому. Картина Антонио Орсини. 1432 год

Вотивные таблички, написанные красками на досках (а порой и на других материалах: металле, глине, холсте, стекле), — родственники церковных образов, представлявших чудеса святых. В 1432 году Сара, монахиня из Фер­рары, заказала небольшое (43 × 76 см) изображение, призванное отблаго­дарить святого Франциска Ассизского за то, что он примирил двух валенсий­ских дворян: Хуана Тольсу и Хуана Маррадеса. Второй Хуан обвинил первого в том, что тот убил его раба. Вспыхнул конфликт, и они условились о поединке, судить который должен был маркиз Никколо III д’Эсте. Однако обвинение было отозвано, и кровопролитие не состоялось. Сестра Сара была убеждена, что помогла ее молитва, обращенная к святому Франциску.

Войны между городами-государствами, ожесточенное противостояние между политическими фракциями (гвельфами, поддерживавшими пап, и гибелли­нами — сторонниками императоров), а также кровная месть, сталкивавшая знатные семейства, долго были бичом Италии. С просьбами об усмирении вражды часто обращались к святым, в частности к святому Франциску — крот­кому «бедняку из Ассизи» и основателю нищенствующего ордена меньших братьев (миноритов, или францисканцев).

Изображение, созданное по заказу сестры Сары, разделено на две части гор­ками. Слева мы видим саму монахиню, стоящую на коленях перед Франци­ском: он на горе Альверно принимает стигматы от распятого Христа в облике серафима с огненно-красными крылами. Справа целуются два Хуана, снявшие шлемы и отбросившие копья. В центре изображен белый прямоугольник: в нем сказано, что Сара взмолилась Господу и святому Франциску и обещала им заказать такую табличку, если рыцари заключат мир.

Записки о Средневековье

Дорожно-транспортное происшествие

В 1508 году Томмазо Ингирами (1470–1516), ученый клирик, служивший при папском дворе, едучи верхом сквозь арку Тита на Римский форум, столкнулся с тяжелой повозкой, которая перевозила зерно. Он не удержался в седле и чуть не погиб, попав под колеса. Чтобы возблагодарить небеса за спасение, он зака­зал вотивную табличку с изображением случившегося и двумя надписями. Внизу на развернутом свитке, надорванном в двух местах (художники Возрож­дения любили такие игры в trompe-l’oeil), выведено: «T[оммазо] Федр, от та­кой опасности спасшийся» («T. Phaedrus tanto periculo ereptus»). А на табличке в золотой раме, будто свисающей с небес, золотом начертано: «Иисусу Христу Спасителю».

Ингирами был ученым-гуманистом и оратором. Время от времени он выполнял дипломатические поручения римских понтификов. Еще в 1486 году он сыграл критскую принцессу Федру в одноименной трагедии Сенеки, которую ставили во дворце кардинала Рафаэля Риарио, и приобрел прозвище Федра (или, на мужской манер, Федр, Phaedrus).

В отличие от большинства вотивных свидетельств такого рода, эта табличка, предназначавшаяся для базилики Сан-Джованни-ин-Латерано, была выпол­нена умелым мастером: считается, что он принадлежал к кругу Рафаэля. На картинках, которые заказывали простые верующие, их черты обычно обобщены. Здесь же перед нами узнаваемый портрет. Мы видим под колесами повозки тучного мужчину с лысой головой и правым глазом, скошенным кверху. Те же черты запечатлены на известном портрете Ингирами, который около 1510 года написал сам Рафаэль (кроме того, внешность Ингирами известна по знаменитой фреске «Афинская школа», в которой Рафаэль придал его облик греческому философу Эпикуру).

На первом плане запечатлено само событие. Ингирами лежит под колесами, зажав в руке молитвенник или Библию, а друзья помогают ему выбраться. Слева погонщики стараются усмирить быков, а за ними стоит испуганный мул, с которого потерпевший упал на землю. В облачном ореоле с ликами ангелов-путти мастер изобразил Христа и двух апостолов — Петра и Павла. Петр указывает правой рукой вниз, на Ингирами, ходатайствуя за него перед Богом.

Помимо ключевой сцены, мастер изобразил предшествовавшие ей события. Вдали за воротами Ингирами едет в сторону арки. Стремясь реалистично передать на плоскости трехмерное пространство, художники Возрождения порвали со многими условностями, принятыми в средневековой иконографии. Однако один прием они не отвергли, а, наоборот, усовершенствовали. Неско­лько эпизодов одной истории, несколько временных пластов часто соединены в одном пространстве. Средневековые художники помещали их бок о бок, мало заботясь о композиционном правдоподобии, или отделяли условными барье­рами — деревьями или стенами. Ренессансные мастера стали вписывать такие сцены в трехмерный пейзаж, улицы или здания. На переднем плане — основное событие, на заднем — прошлое или будущее, события-дополнения и коммента­рии. Забота о перспективе, пропорциях и реалистич­ности изображаемых героев, предметов и пейзажей не всегда требовала единства времени, привыч­ного для живописи последних столетий.

В этом плане вотивная табличка, заказанная Томмазо Ингирами, больше похожа на образцы высокого искусства его времени, чем на тысячи анало­гичных картинок, которые в XV–XVI веках несли в церкви римляне, флорен­тийцы или венецианцы попроще. Там таких визуальных изысков обычно не было: внизу изображали человека на земле с молитвенно сложенными руками, больного на кровати или сцену какого-то бедствия, а в вышине — Деву Марию или кто-то из святых.

Записки о Средневековье