1797 год. 14 февраля. Поместье Федоровых.

Холодный февральский ветер бросал пригоршни снега в окна усадьбы, но вой метели заглушали женские крики. Они пронзали каменные стены, заставляя каждого, кто их слышал, цепенеть от тревоги за исход тяжелых родов.

Анастасия Николаевна слыла первой красавицей в губернии — юная, словно майская роза, даже посреди зимы. Вся уездная молодежь сохла по ней, но мать девушки была непреклонна: спутника жизни дочери выберет она сама. Как ни пыталась Настенька робко возражать, ослушаться матушку не смела. Так она и стала женой сорокалетнего помещика Федорова. И вот, едва ей исполнилось семнадцать, пришло время рожать.

Роды были мучительными. Настя не желала этого ребенка, тем более — от постылого старика. Но, натянув на себя привычную маску покорности и те самые «розовые очки», она смирилась с судьбой, пытаясь отыскать в ней хоть какие-то плюсы.

Когда последний крик стих, и в усадьбе воцарилась звенящая тишина, прислуга бросилась взглянуть на младенца. Девочка. Черные, как вороново крыло, волосы и крошечная родинка под глазом. Все смотрели на странное дитя, которое, к ужасу своему, даже не пискнуло, а затем, переглянувшись, разошлись по своим делам. Каждый в душе почуял неладное.

«Дитё-то ни на отца, ни на мать не похоже. Бледное какое-то... и не кричит. Может, мертворожденная?» — шептались служанки в коридорах.

Когда Настя пришла в себя, ей поднесли сверток. Минуту она всматривалась в личико младенца, и вдруг глаза ее налились ужасом и брезгливостью. Она швырнула ребенка прочь. Слава Богу, повитуха успела подхватить спокойную малышку.

— Не моя! — закричала Настя не своим голосом. — Она черная! С меткой дьявольской под глазом! Чужое это отродье! Подменили!

Слезы градом катились по ее бледным щекам. Служанка попыталась приблизиться, чтобы успокоить роженицу, но та лишь сильнее забилась в истерике. Забрав ребенка, женщина оставила Настю одну в опочивальне.

Целую неделю молодая мать просидела взаперти, ни с кем не разговаривая. Ребенка она видеть не желала, муж даже не удосужился навестить ее. Настя сидела на кровати, неотрывно глядя на занесенное снегом окно с балконной дверью, за которой сквозь кружево занавесок виднелись заснеженные поля и далекие горы.

На следующее утро ее не стало. Окно в комнате было распахнуто настежь, впуская в спальню ледяной воздух. А на столике лежал крошечный клочок бумаги с едва различимыми каракулями:

«Софья»

Так и нарекли маленькую, пугающе спокойную девочку. Саму Настеньку так и не нашли — верно, утонула в реке или замерзла насмерть в сугробах, ибо ночь выдалась лютая.

Муж, а ныне отец Софьи, отреагировал на смерть жены с ледяным равнодушием. Ему было все равно, как, впрочем, и на новорожденную дочь. Пока он разъезжал с одного бала на другой, появляясь в поместье лишь затем, чтобы сменить костюм, Софья росла в обществе прислуги.

В усадьде ее вскоре прозвали проклятой, а то и ведьмой. И хотя служанки судачили о ней за ее спиной, в глаза они всегда были готовы дать совет или пожалеть сиротку. Женщинам было попросту скучно: бесконечная работа усугубляла тоску по иной жизни, а сплетни и размышления о странном происхождении Софьи, о загадке ее непохожей внешности будоражили воображение. Софья же, чувствуя это, платила им пониманием и никогда не держала зла.

Так и тянулись годы. К шестнадцатилетию Софьи слухи о дочери покойной красавицы разошлись по губернии пуще прежнего.

«Говорят, Софья-то краше матери сто раз, потому как проклята она, — перешептывались в городе. — Ведьминская красота — самая опасная».

Но что только не скажут невоспитанные люди, что только не припишут неведомой силе! Разве можно так откровенно судачить о проклятии, когда всего-то и странностей у девушки, что черные волосы в семье, где все русые, да родинка под глазом? Эти вопросы занимали Софью, но больше всего она любила зимними вечерами спускаться в жарко натопленную кухню к служанкам. Сидя на лавке у огромного камина, где потрескивали дрова и пахло свежими пирогами, она могла часами слушать их истории и обсуждать с ними барские причуды и городские новости.

1813 год. 21 февраля. Поместье Федоровых.

Вечер выдался по-февральски морозным, но жарко натопленная печь в кухне согревала, как всегда, до самых костей. Софья сидела на лавке, поджав под себя ноги, и слушала бесконечные истории своих служанок. Старая Марфа, месившая тесто для завтрашнего хлеба, рассказывала о женихах своей молодости.

— Хоть и нелепо всё тогда выглядело, а сейчас, как вспомнишь, так романтика одна... Ох уж эта любовь, — вздыхала она, отщипывая кусочек теста.

Дверь на кухню распахнулась так резко, что влетевший морозный воздух заставил свечи заколебаться. На пороге стояла запыхавшаяся горничная Дуняша — глаза ее растерянно шарили по кухне, пока не нашли Софью.

— Барышня... батюшка ваш приехал, — выдохнула она.

Софья не придала значения — отец иногда появлялся, чтобы переодеться перед очередным выездом. Но странный, испуганный взгляд Дуняши заставил ее насторожиться.

— Ну и что с того? — Софья приподнялась на лавке. — Неужто случилось что?

Дуняша переводила дыхание, другие служанки замерли над своей работой, только ложки перестали стучать да тесто перестали месить.

— Пьян он... И... И приехал господин Орлов. Сказывает, батюшка ваш задолжал ему денег.

Софья внутренне напряглась. В последние месяцы в поместье и без того едва сводили концы с концами, а тут еще долги. Может быть, с Орловым удалось бы договориться — он хоть и себе на уме, но человек незлой, веселый. Однако хитрый, ох хитрый...

Приподняв подол платья, Софья побежала к парадному входу. Сердце колотилось где-то у горла.

У дверей, стряхивая снег с шинели, стоял Павел Орлов. На губах его играла привычная веселая улыбка, но в глазах таилось что-то иное — досада пополам с грустью.

— Здравствуй, Соня, — мягко произнес он, взял ее руку и поцеловал тыльную сторону ладони.

Софье этот жест показался слишком слащавым и фамильярным. Медленно, но твердо она высвободила руку и подняла на него глаза.

— Я Софья.

Она знала, что прозвучало это грубовато, но ее всегда раздражало, когда называли чужим именем. Орлов, впрочем, понял. Он знал Софью с пеленок, знал, что росла она не в барских хоромах, а на кухне, в кругу прислуги, знал, что девушка она с характером и привыкла отстаивать свои границы. Знал и всю ее невеселую историю.

— Виноват, — смешался он, поспешно снимая шляпу. — Софья Федоровна... Твой батюшка совсем того... Сидели мы на балу, а он завел речь об азартных играх.

Он замолчал, принялся теребить шляпу, отводить взгляд в сторону.

— Не томите, говорите как есть, — голос Софьи дрогнул.

Орлов перевел на нее взгляд, пальцы его сильнее сжали тулью шляпы.

— Проиграл он всё. И не кому-нибудь, а самому Геречу!

Софья знала об этом господине достаточно. Григорий Гереч считался одним из самых богатых людей в губернии. Связи в мире картежных игр давали ему огромную власть. Поговаривали, что за карточным столом он не брезговал мухлежом.

— Господину Геречу?.. — прошептала Софья, и ноги ее подкосились.

Она сделала шаг назад, чуть не оступившись на скользких ступенях, но тут же взяла себя в руки — выпрямилась, расправила плечи, сжала губы. Орлов понял: лучше оставить поместье Федоровых, пока не случилось чего худшего.

— Я сказал всё, что должен был. Простите, мне пора.

Он поклонился, нахлобучил шляпу и быстро зашагал прочь, хрустя снегом.

Софья вошла в гостиную и без сил опустилась на диван. Сдерживать слезы становилось всё труднее. Когда она услышала знакомые шаги, служанки уже стояли рядом, окружив ее заботливым кольцом.

— Ох, бедняжка ты наша...

— Будет, будет, не плачь, всё образуется.

Их ласковые, привычные с детства голоса действовали лучше любого лекарства.

— Спасибо вам, родные, — Софья вытерла слезы и постаралась улыбнуться. — А теперь ступайте готовиться ко сну. С этим переполохом все забыли о режиме.

Слова прозвучали твердо, почти строго, но в глазах девушки читались такая тоска и такой страх, что служанки не решились перечить. Переглянувшись, они тихо вышли.

Софья поднялась в свои покои. Медленно, очень медленно закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной... и, не в силах больше сдерживаться, рухнула на кровать, зарываясь лицом в подушку, чтобы никто не услышал ее рыданий.

Ее семья стояла на краю пропасти. Долг самому Геречу! И это при том, что отец не работает, не занимается имением, а только и делает, что прожигает жизнь на балах. Это был крах. Настоящий, неминуемый крах.

1813 год. 22 февраля. Поместье Федоровых.

Утро после вчерашнего переполоха казалось каким-то нереальным. Будто и не было ничего — лишь дурной сон, морок, наваждение. Но, увы, всё это оказалось правдой. Самой горькой и беспросветной правдой.

Софья приподнялась на кровати и посмотрела в окно. Погода под стать настроению — пасмурно, с мелким противным дождем, что превращал снег в грязную слякоть. Ни единый луч солнца не мог пробиться сквозь тяжелые, злые тучи. Серая пелена накрыла всё вокруг, создавая ощущение, будто и сама жизнь теперь будет такой — серой, безрадостной, безысходной.

Но что бы ни случилось, Софья знала одно: надо бороться. Жизнь не может существовать без препятствий, и каждое из них — лишь испытание, которое нужно пережить с достоинством.

Отогнав тяжелые мысли, она поднялась и начала собираться к завтраку. Легкое утреннее платье, аккуратный пучок — формальности, которые надлежало соблюдать каждый день. И даже когда всё вокруг теряет смысл, даже когда рушится мир, женщина должна выглядеть лучше любой императрицы. Так учили ее служанки, так было заведено в этом доме испокон веку.

Уже готовая покинуть покои, Софья присела на стульчик перед зеркалом. Задумчиво разглядывала свое отражение, пытаясь найти ответ на извечный вопрос: в чем смысл всего этого? В чем смысл ее жизни?

Легкий стук в дверь вырвал из раздумий.

— Войдите.

В комнату несмело вошла Дуняша. Прикрыла за собой дверь, перевела дыхание и тихо произнесла:

— Виктор Федорович приказали вам спуститься. Завтракать вместе с ними изволят.

Софья нахмурилась. Отец? Завтракать вместе? Он же видеть ее не желал все эти годы, а теперь — после вчерашнего скандала — решил разделить трапезу? Не иначе как замыслил что-то.

Она встала, аккуратно отодвинула Дуняшу с порога и медленно спустилась по лестнице. Взгляд ее упал на накрытый стол. Выглядел он великолепно. И... дорого. Очень дорого. Фарфор, серебро, свежие фрукты, которых нынче днем с огнем не сыщешь. Откуда это всё, если мы в долгах как в шелках?

Софья села напротив отца и одарила его холодным, ничего не выражающим взглядом.

— Доброе утро, — коротко бросила она.

В ответ — ледяное, пропитанное безразличием спокойствие.

— Ты прекрасно знаешь, что я не просто так решил позавтракать с тобой, — начал Виктор Федорович, даже не поднимая глаз от тарелки.

В горле пересохло. Софья сделала маленький глоток воды, стараясь унять дрожь в руках.

— Поскольку наша семья в долгах, — продолжил отец с той же ледяной интонацией, — я выдам тебя замуж. За кого именно — пока не решил, но в скором времени объявлю.

Софья вскочила, будто ужаленная. Руки уперлись в стол, глаза метали молнии.

— Что?! Я ни за кого не пойду! Тем более по твоей вине! Это ты довел нашу семью до нищеты! Ты годами не появлялся дома, шатался по балам и проигрывал последние деньги!

Она не успела закончить. Виктор Федорович вскочил, в два шага преодолел разделяющее их расстояние, и тяжелая, жесткая пощечина обожгла щеку. От силы удара Софья отшатнулась, едва устояв на ногах. Щека горела огнем, кожа неприятно щипала.

— Я сказал: ты выйдешь за того, за кого я велю! — прорычал отец, нависая над ней. — Ты поняла меня?! Я не спрашиваю твоего мнения! Это твой долг — заботиться о семье и помогать!

Повисла звенящая тишина. Слышно было лишь, как потрескивают свечи в канделябрах да как где-то в коридоре скрипнула половица под ногой затаившейся прислуги.

Виктор Федорович поправил сбившийся галстук, одернул камзол и, не проронив больше ни слова, спокойно направился в свой кабинет.

Когда дверь за ним закрылась, Софья медленно осела на пол. Слезы хлынули сами собой, и она разрыдалась, уткнувшись лицом в ладони. Ей всего семнадцать! Какая свадьба? Тем более без любви, по принуждению?

Больше всего на свете Софья боялась повторить судьбу матери. Она знала, что отцу не сможет противостоять — он сильнее, жестче, у него власть и положение. Но как же быть? Неужели и ее жизнь окончится так же трагично, как и жизнь несчастной Настеньки, что когда-то выбросилась в окно, не в силах вынести ненавистного брака?

Что делать? Куда бежать? И есть ли вообще выход из этой западни?

1813 год. 22 февраля. Поместье Федоровых.

Весь день Софья не выходила из своей комнаты. Все мысли были заняты будущим — вернее, той страшной пустотой, которая теперь этим будущим называлась. Нетопленная комната пропахла застоявшейся пылью и старостью; кровать, на которой она пролежала целый день, была влажной от пота. Страх словно окутал ее покои невидимым саваном, заставляя мир за окном казаться черно-белым, безжизненным, чужим.

Голова раскалывалась от мутных, тяжелых мыслей. Дольше держать всё в себе стало невозможно.

Найдя силы подняться, Софья доковыляла до маленького комода и открыла потайную дверцу внизу. Оттуда, из темноты, она достала небольшой блокнотик. Листочки бумаги, небрежно сшитые суровой ниткой, были пропитаны слезами и самыми сокровенными событиями ее жизни. Там же хранилось несколько историй, что рассказывали ей служанки долгими зимними вечерами.

Взяв перо и почти засохшие чернила, Софья вернулась на кровать. Прижалась спиной к красивым вензелям, что были выбиты на мягком изголовье, подтянула колени к груди, положила на них блокнот и начала писать. Рука дрожала — то ли от холода, который несправедливая жизнь запустила в самую душу, то ли от отчаяния.

«Я боюсь. Боюсь своей судьбы. Ее решаю не я, и это страшнее всего. Как же так вышло, что я выхожу замуж не по любви?! Да еще и неизвестно за кого! И всё из-за отца. Из-за этого мерзкого, безответственного, отвратительного, бесстыжего эгоиста! Он погубил жизнь моей матери, а теперь принимается за мою. Да кто он такой, чтобы так поступать?! Он никогда не появлялся дома, проигрывал деньги, жил у чужих женщин и никогда — слышите? — никогда не вспоминал о матери. Будь я сильнее и свободнее, я бы сделала всё, чтобы его жизнь превратилась в ад. Но такова моя доля. Я всего лишь разменная монета в его богатой и счастливой жизни».

Софья писала как никогда прежде — рука не останавливалась, исписывая каждый миллиметр пожелтевшего листа. Вся боль, что копилась годами, выплеснулась на бумагу, оставляя кляксы от дрожащего пера и капли чернил, похожие на слезы. Она знала: выбор есть всегда. Но не будет ли этот выбор хуже, чем покорность судьбе?

Мысли понемногу утихли. Софья подошла к комоду, открыла потайную дверцу и бережно убрала блокнот вместе с чернильницей и пером в тайник. Как только дверца со щелчком закрылась, в дверь комнаты осторожно постучали.

Вошла Дуняша. Увидев барышню на полу, она всплеснула руками и бросилась к ней.

— Да что ж вы на полу сидите! Заболеете, не дай Бог! — запричитала она, бережно поднимая обессиленную девушку.

Дуняша уложила Софью на кровать и присела рядом, поглаживая ее по руке.

— Переживаем мы за вас, Софья Федоровна... Чтоб глупостей каких не сделали. Может, на кухню пойдем? Поговорим, как прежде бывало? — с надеждой и бесконечной нежностью смотрела она на свою хозяйку.

Софья слабо улыбнулась. Улыбка вышла горькой, но Дуняшу устроила и такая.

Вскоре они спустились в кухню. Там было жарче, чем в бане: Марфа, как всегда, пекла хлеб, другие служанки хлопотали по хозяйству — кто чистил овощи, кто натирал до блеска медные кастрюли. Софья заняла свое привычное место у входа и внимательно наблюдала за их работой. Тесто в умелых руках Марфы становилось похожим на глину, из которой женщина ловко лепила будущие караваи. А уборку остальные делали словно феи — легкие, быстрые движения превращали самую захламленную комнату в сияющую чистотой.

Когда служанки заметили Софью, они на мгновение замерли, оставив свои дела.

— Ты не переживай, всё наладится, — первой заговорила Марфа, вытирая руки о фартук.
— Может, и не найдет он тебе жениха, — добавила другая. — Авось образуется всё.

Софья не хотела слышать жалости. С собственной болью она привыкла справляться сама. Ей нужен был совет, а лучше — чтобы они решили все ее проблемы одним своим мудрым словом. Но что могут сделать простые служанки? Тем более — это ее жизнь, и только ей самой предстоит искать выход.

Однако долгие разговоры, тихие голоса и уютные истории, которые служанки рассказывали, чтобы отвлечь свою барышню, сделали свое дело. Софья понемногу отвлеклась от тяжелых мыслей. Хотя бы на вечер. Хотя бы до следующего утра.

1813 год. 23 февраля. Поместье Федоровых.

Следующее утро казалось таким же нереальным, как и вчерашнее. Время летело пугающе быстро, не давая и минуты на то, чтобы спокойно обдумать свое положение.

Софья открыла глаза — и тонкий луч света, пробившийся сквозь тучи, впервые за долгое время коснулся ее лица. Быть может, именно в этом робком солнечном свете она нашла силы и уверенность. После долгих раздумий и бессонной ночи, после всех страшных историй, что рассказывали служанки, она вдруг поняла: сбежать из дома — лучше, чем всю жизнь томиться в заточении у постылого мужа.

Побег казался чем-то нереальным. Она, прожившая в этих стенах шестнадцать лет, и вдруг — бежать? Звучало как дурная шутка. Но осознание того, что ее судьба решается прямо сейчас, в этой самой усадьбе, и жизнь может стать либо счастливой, либо до ужаса горькой, придавало смелости. Каким бы ни оказался будущий муж, Софья всегда мечтала почувствовать настоящий воздух свободы, ощутить вкус приключений.

Порыв ее мыслей прервал осторожный стук в дверь.

— Софья Федоровна, можно? — Дуняша заглянула в комнату.

— Да, что случилось? — Софья села на кровати, с любопытством глядя на девушку.

Дуняша быстро проскользнула внутрь, плотно притворила за собой дверь и присела рядом с барышней.

— К нам Орлов приехал. Батюшка ваш с ним в кабинете разговаривали. А я случайно услышала... Он вас в жены предлагает! Ох, Софья Федоровна, как хорошо-то — Орлов! — Дуняша просияла.

Орлова в доме знали давно. Он не был ни плохим, ни хорошим — себе на уме, как говорили. Мог поддержать прекрасную беседу, а через минуту уйти в свои мысли, чтобы потом ни с того ни с сего накричать на прислугу. Новость Софью отнюдь не обрадовала. Орлов? Она знала его с рождения, и мысль о том, что этот странный человек станет ее мужем, приводила в ужас.

— Как Орлов?.. — Софья широко распахнула глаза.

Дуняша, увидев реакцию барышни, решила не доливать масла в огонь. Тихо обронила: «Вы, барыня, не расстраивайтесь...» — и выскользнула за дверь.

Софья осталась сидеть, уставившись в стену невидящим взглядом. Орлов — не лучшая партия, но, благодарение Богу, не такой мерзкий, как некоторые. Хотя кто знает? Старость с людьми удивительные вещи делает, и далеко не все они к добру.

Решив не киснуть в четырех стенах, Софья поднялась и начала собираться. Надела красивое платье, подошла к зеркалу, чтобы уложить волосы в привычную аккуратную гульку, но руки не слушались — прическа никак не получалась. В конце концов она махнула рукой и оставила волосы распущенными. Черные густые пряди тяжелым водопадом упали на плечи, струясь шелком при каждом движении.

Она спустилась по лестнице и сразу увидела в гостиной Орлова и отца.

— Доброе утро, — холодно, но с легкой улыбкой произнесла Софья.

Мужчины обернулись. Отец выглядел чем-то огорченным, а Орлов, казалось, переминался с ноги на ногу, словно нашкодивший мальчишка.

— Доброе утро, Соня, — отозвался Орлов, одарив ее улыбкой, под которой, впрочем, угадывалось что-то похожее на сожаление.

— Я — Софья, — твердо поправила девушка, проходя мимо с высоко поднятой головой.

— Не вякай мне тут! — рявкнул отец. — Иди этим бестолковым помоги завтрак накрыть!

Он коротко махнул рукой в сторону кухни. Софья уже взялась за ручку двери, когда до нее долетел тихий, но полный злобы шепот отца:

— Проблема ходячая...

Она скрылась за дверью, где служанки уже хлопотали над блюдами для господского стола.

— Ох, доброе утро, барыня! — приветствовала ее Марфа, доставая из печи румяную рыбу.

— Доброе... — рассеянно отозвалась Софья, оглядывая привычную кухонную суету.

— Для кого как доброе, — проворчала злая Анька, вытаскивая шипящую сковороду с картошкой. — На меня, например, с самого утра Федор орал. Видите ли, башмаки ему плохо почистила! Пусть спасибо скажет, что вообще прикоснулась к его обувке!

— А он сегодня злее любого медведя, — поддакнула другая служанка.

— Не знаете, с чего бы? — осторожно поинтересовалась Софья, присаживаясь на свое привычное местечко у входа, чтобы не мешать кухонному процессу.

— Тебе жениха искал, — вздохнула Марфа, не оборачиваясь от печи. — Орлов-то отказался. А вот посоветовал ему... господина Гереча!

У Софья перехватило дыхание. Руки затряслись, сердце пронзила острая боль.

Гереч?! Жирный, мерзкий, гадкий шулер, о котором по городу ходили страшные слухи! Даже врагу такого мужа не пожелаешь!

— Как Гереч... — прошептали побелевшие губы.

Глаза застелила пелена, голова непроизвольно откинулась назад. Силы покинули тело, и перед глазами поплыла темнота. А дальше — пустота.

1813 год. 23 февраля. Поместье Федоровых.

Страх — как ночь. Черная, устрашающая, долгая, таинственная. Но за ней всегда приходит рассвет — те самые огоньки, что либо закружат голову, либо помогут выбраться из кошмара.
Очнулась Софья в своей комнате. Рядом, у окна, сидела Марфа. За стеклом простиралась глубокая, беспросветная темень — ночь уже давно вступила в свои права. Взгляд у служанки был решительный и спокойный, не по годам твердый.

Софья приподнялась на локтях и, хмурясь, тихо спросила:

— Что случилось?..

Марфа медленно повернула голову. Хмурый, задумчивый взгляд выдавал: женщина тщательно подбирает слова.

— Твой папашка сегодня виделся с Геречем. Они женитьбу вашу утвердили. И честно тебе скажу — взгляд у этого гадкого шулера был, мягко выражаясь, мерзким, — Марфа замолчала, отвела глаза, будто вспоминала что-то ужасное, то, что никогда не хотела бы вспоминать. — Жаль мне тебя, Софья. Я видела, что с твоей матерью сталось. И знаю: выйдешь замуж — та же история будет. А ты мне... ты мне как дочь уже.

Марфа резко отвернулась к окну, пряча лицо. Софья замерла. Марфа всегда казалась бойкой, хладнокровной, несгибаемой — и вдруг слезы?..

— Ничего страшного не случится, я...

— Нет, — перебила Марфа жестко. — Я друга попросила карету прислать. Скоро за тобой приедут. Все необходимое собрала.

Софья онемела. Марфа помогает ей бежать? От судьбы, что так похожа на материнскую? Звучало как сон, но Софья не спала — щипок, который она сделала себе под одеялом, подтвердил это.

— Но как же вы тут?.. И всё так быстро — я только очнулась...

Марфа обернулась и одарила ее своим обычным грозным взглядом. Однако сейчас в нем читалась не только строгость, но и забота — глубокая, почти материнская.

— Цыц, мелкая! Я тебе жизнь спасаю, а ты тут нюни распускаешь! Сейчас же взяла себя в руки и бегом из этого проклятого места! А за нас не переживай — мы и не такое видали.

Марфа направилась к двери, но на пороге обернулась и бросила:

— Если через пять минут застану тебя тут — сама придушу. Не должна ты тот ужас пережить, что и мать твоя.

Хоть Марфа и сказала это с усмешкой, взгляд ее говорил яснее слов: она способна на всё.

Дверь закрылась. Софья еще минуту сидела неподвижно, глядя в стену, пытаясь прийти в себя. А потом вскочила.

Дрожащими руками натянула платье, наспех приладила шляпку с широкими полями, что могла бы скрыть лицо. Заметила на стуле небольшую дорожную сумку — заглянула внутрь, чтобы понять, что Марфа положила, но не успела: тяжелые, грубые шаги — отцовские — раздались в коридоре и приближались к ее двери.

Схватив сумку, Софья лихорадочно заметалась по комнате в поисках выхода. Взгляд упал на окно. Спрыгнуть со второго этажа? Безумие! Но шаги становились всё громче, вот-вот ручка двери дрогнет.

Внизу, она знала, росли пышные кусты — вдруг смягчат падение?

— Была не была! — шепнула Софья, распахнула окно и, зажмурившись, шагнула в пустоту.

Кусты и пышные юбки смягчили удар. Она кубарем покатилась по земле, ободрав ладони, но времени оглядываться не было. Софья прищурилась, вглядываясь в темноту в поисках кареты.

— Эй! Где эта дуреха?! — раздался сзади зычный голос Федора.

Сердце ухнуло куда-то в пятки. Софья вскочила и, придерживая одной рукой шляпу, другой — сумку и подол, бросилась бежать. Впереди, у ограды, маячил темный силуэт кареты с кучером на козлах.

— А ну стой! Дура бестолковая! Кому сказал — стой! — ревел отец за спиной.

Ноги не слушались, путались в мокром от снега подоле, но Софья бежала изо всех сил. Запрыгнула в карету, едва не свалившись на пол, и захлопнула дверцу.

— Пошел! — крикнула она кучеру, и карета рванула с места.

Софья забилась в угол, затаив дыхание, боясь, что отец догонит — ведь он был так близко! Но карета оказалась быстрее двух слабых ног, что с трудом носили грузное тело Федора Федоровича.

Страх отпустил только тогда, когда за окном потянулись поля — они покинули город. Софья перевела дух и вдруг... рассмеялась.

Это было нечто невероятное! Она сбежала! Из этого проклятого дома, от ненавистного замужества, от отца, что распоряжался ее судьбой, как своей собственностью.

Больше нет клетки. Никто не укажет ей, с кем жить и кого любить.

Софья откинулась на сиденье, прикрыла глаза и улыбнулась, наслаждаясь первыми минутами настоящей, пьянящей свободы. Ветер свободы бил в закрытое окно кареты, и она чувствовала его кожей, каждой клеточкой своего существа.

— Свобода, — прошептала она в темноту и довольно усмехнулась.

Впереди была неизвестность, но сейчас это не пугало. Впервые в жизни будущее принадлежало только ей.