Я заострил внимание на фотографиях служителей геде, сделанных Сибруком, не просто так. Они имеют историческую ценность, поскольку являются первыми фото такого рода.
В целом же первая известная фотография, связанная с культом, была сделана французским дипломатом и путешественником Эженом Обеном и опубликована в 1910 году в его книге En Haïti. На ней изображён крест Барона Самди у храма в окрестностях Порт-о-Пренса. Но жрецов он не снимал.
Первое письменное свидетельство о культе геде относится к 1906 году — это роман Антуана Инносана Mimola.
Самих участников культа снял лишь Сибрук во время своей поездки на Гаити в 1927–1928 годах.
Судя по всему, геде почитались с конца XIX в. в окрестностях Порт-о-Пренса. Более ранних свидетельств ни о них, ни о баронах — в отличие от других лоа — не имеется. Позднее культ распространился по всему острову, а после Дювалье стал самым узнаваемым образом, своего рода брендом гаитянского вуду.
#guede #haiti
В целом же первая известная фотография, связанная с культом, была сделана французским дипломатом и путешественником Эженом Обеном и опубликована в 1910 году в его книге En Haïti. На ней изображён крест Барона Самди у храма в окрестностях Порт-о-Пренса. Но жрецов он не снимал.
Первое письменное свидетельство о культе геде относится к 1906 году — это роман Антуана Инносана Mimola.
Самих участников культа снял лишь Сибрук во время своей поездки на Гаити в 1927–1928 годах.
Судя по всему, геде почитались с конца XIX в. в окрестностях Порт-о-Пренса. Более ранних свидетельств ни о них, ни о баронах — в отличие от других лоа — не имеется. Позднее культ распространился по всему острову, а после Дювалье стал самым узнаваемым образом, своего рода брендом гаитянского вуду.
#guede #haiti
Про геде продолжим потом, а пока — записал в Fb несколько мыслей о возможности применения хайдеггеровской категории die Göttlichen (Божественные) в изучении сакрального.
Что может дать этот концепт этнологии? И о границе между магией и религией, которая не так проста: сама магия постоянно обнаруживает предел своей «технической» логики, оставляя место непредсказуемому, опасному и ускользающему. У банту есть понятие ndoki для этого. Не нужно мыслить духа как находящегося где-то за пределами мира, он имманентный, но вместе с тем прорывающийся в человеческий мир, нарушающий его — через болезнь, катастрофу, знак, нехватку, странный и непонятный язык. «Черный язык водуна». Возможно, хайдеггеровские Божественные позволяют увидеть в этом не веру в неких сущностей (прости, Господи), а особый способ, которым мир собирается вокруг связи с тем, что нельзя превратить в средство.
Кому интересно: https://www.facebook.com/share/p/1R5Pk6ZWBt/?mibextid=wwXIfr
Что может дать этот концепт этнологии? И о границе между магией и религией, которая не так проста: сама магия постоянно обнаруживает предел своей «технической» логики, оставляя место непредсказуемому, опасному и ускользающему. У банту есть понятие ndoki для этого. Не нужно мыслить духа как находящегося где-то за пределами мира, он имманентный, но вместе с тем прорывающийся в человеческий мир, нарушающий его — через болезнь, катастрофу, знак, нехватку, странный и непонятный язык. «Черный язык водуна». Возможно, хайдеггеровские Божественные позволяют увидеть в этом не веру в неких сущностей (прости, Господи), а особый способ, которым мир собирается вокруг связи с тем, что нельзя превратить в средство.
Кому интересно: https://www.facebook.com/share/p/1R5Pk6ZWBt/?mibextid=wwXIfr
Первое письменное упоминание духов геде — роман «Мимола, или История шкатулки» (1906). Это вообще, кажется, первый в мире роман о вуду. И он не был ни бульварным чтивом, ни ужастиком. Автор-мулат, журналист Антуан Инносан пишет о конфликте традиционной культуры с модернизацией.
В центре сюжета — девушка Мимола, заболевшая после того, как ее мать, покорная воле воцерковившейся бабушки, выбросила в море шкатулку с фамильными предметами культа. Исцеление требует восстановить прерванную связь, и лоа делают из Мимолы жрицу. Параллельно этому образованный в Париже парень Леон, отвергающий вуду и африканское наследие, сходит с ума и в финале возвращается в Порт-о-Пренс в лохмотьях, все еще воображая, что собирается отбыть во Францию. В романе подробно описаны паломничество в Сот-д’О, церемонии, культ предков, а также противоречивые связи вуду и католицизма.
Интересно, а каковыми были первые визуальные свидетельства о ныне популярном бароне Самди? Рассмотрим их скоро.
В центре сюжета — девушка Мимола, заболевшая после того, как ее мать, покорная воле воцерковившейся бабушки, выбросила в море шкатулку с фамильными предметами культа. Исцеление требует восстановить прерванную связь, и лоа делают из Мимолы жрицу. Параллельно этому образованный в Париже парень Леон, отвергающий вуду и африканское наследие, сходит с ума и в финале возвращается в Порт-о-Пренс в лохмотьях, все еще воображая, что собирается отбыть во Францию. В романе подробно описаны паломничество в Сот-д’О, церемонии, культ предков, а также противоречивые связи вуду и католицизма.
Интересно, а каковыми были первые визуальные свидетельства о ныне популярном бароне Самди? Рассмотрим их скоро.
В Центральной Африке новая волна слухов о краже пенисов, при этом обвиненных в магии линчуют. По данным BBC, с октября 2025 г. по июль 2026 г. погибли более 80 человек. BBC приводит карту эпидемии.
Переживания не сводятся к галлюцинации: человек может ощущать внезапное уменьшение, втягивание или исчезновение гениталий, видеть их, но идентифицировать как призрачные или даже отрицать их наличие. Это может пониматься как кража: злодей прикосновением похищает пенис вместе с его сексуальной силой.
Вивиан Дзокото и Гленн Адамс, исследовавшие вспышки 1997–2003 гг., показывают, что сходные телесные переживания получают различную форму в зависимости от культурной модели: западноафриканское похищение связано с представлениями о мужской силе и джуджу, тогда как азиатский koro обычно строится вокруг грозящей смерти. Т.е. это не обязательно психическое заболевание отдельных людей, а массовое телесное переживание, которое становится возможным и распространяется благодаря общей вере и культуре.
Переживания не сводятся к галлюцинации: человек может ощущать внезапное уменьшение, втягивание или исчезновение гениталий, видеть их, но идентифицировать как призрачные или даже отрицать их наличие. Это может пониматься как кража: злодей прикосновением похищает пенис вместе с его сексуальной силой.
Вивиан Дзокото и Гленн Адамс, исследовавшие вспышки 1997–2003 гг., показывают, что сходные телесные переживания получают различную форму в зависимости от культурной модели: западноафриканское похищение связано с представлениями о мужской силе и джуджу, тогда как азиатский koro обычно строится вокруг грозящей смерти. Т.е. это не обязательно психическое заболевание отдельных людей, а массовое телесное переживание, которое становится возможным и распространяется благодаря общей вере и культуре.
Итак, всякое неразумие прервало череду постов про визуальную историю духов геде.
Меж тем, мы обещали найти ранние изображения Барона Самеди. Это сейчас он стал символом вуду и даже всей гаитянской культуры, фигурирует в диснеевских мультиках и собирает сотни фанатов-косплейщиков по миру. Но ещё в XIX в. о бароне мало кто знал даже на Гаити, его культ складывался постепенно, под влиянием урбанизации и масонства.
Антрополог М. Херсковиц описал барона в 1930-х гг. как достаточно опасного, но далеко не центрального персонажа вуду. Возможно, он что-то бароновское снимал, но не опубликовал. Надо смотреть архивы Смитсоновского Института.
Самое раннее из найденных нами в открытом доступе изображений Барона Самеди — работа Андре Пьера, датируемая 1950 гг. Барон и его веве представлены на расписанном калебасе из коллекции Майи Дерен. Фото опубликовано в работе Джека Дж. Коласинского Créolité and Culture: Tracing the Haitian Roots of Global Identity (2024)
#guede #haiti #vodoun
Меж тем, мы обещали найти ранние изображения Барона Самеди. Это сейчас он стал символом вуду и даже всей гаитянской культуры, фигурирует в диснеевских мультиках и собирает сотни фанатов-косплейщиков по миру. Но ещё в XIX в. о бароне мало кто знал даже на Гаити, его культ складывался постепенно, под влиянием урбанизации и масонства.
Антрополог М. Херсковиц описал барона в 1930-х гг. как достаточно опасного, но далеко не центрального персонажа вуду. Возможно, он что-то бароновское снимал, но не опубликовал. Надо смотреть архивы Смитсоновского Института.
Самое раннее из найденных нами в открытом доступе изображений Барона Самеди — работа Андре Пьера, датируемая 1950 гг. Барон и его веве представлены на расписанном калебасе из коллекции Майи Дерен. Фото опубликовано в работе Джека Дж. Коласинского Créolité and Culture: Tracing the Haitian Roots of Global Identity (2024)
#guede #haiti #vodoun
Андре Пьер — один из самых знаменитых художников Гаити и одновременно хунган. Вот он: в шляпе Барона; с Фихте; и более поздняя картина Пьера, изображающая Барона Самеди и геде Нибо.
Пьер начал не с искусства. Его первые изображения лоа были росписями на ритуальных калебасах и стенах храма в Круа-де-Миссион. В 1947 г. его заметила Майя Дерен, подружилась и предложила ему переносить образы на холст. В конце 1950-х Пьер стал известным.
Он всегда продолжал быть хунганом и писал во время молитвы и пения. С немецким писателем Хубертом Фихте он познакомился в 1972–73 годах. В Shango Фихте записал слова Пьера о том, что иностранцы не должны понимать креольский язык — язык вуду, на котором люди «плачут от голода», отметив, что «только вуду помогает людям». Сохранилась богемная легенда: Жаклин Кеннеди, прибывшая на остров и пожелавшая купить его картину, однажды ждала своей очереди в приемной храма.
Пьер начал не с искусства. Его первые изображения лоа были росписями на ритуальных калебасах и стенах храма в Круа-де-Миссион. В 1947 г. его заметила Майя Дерен, подружилась и предложила ему переносить образы на холст. В конце 1950-х Пьер стал известным.
Он всегда продолжал быть хунганом и писал во время молитвы и пения. С немецким писателем Хубертом Фихте он познакомился в 1972–73 годах. В Shango Фихте записал слова Пьера о том, что иностранцы не должны понимать креольский язык — язык вуду, на котором люди «плачут от голода», отметив, что «только вуду помогает людям». Сохранилась богемная легенда: Жаклин Кеннеди, прибывшая на остров и пожелавшая купить его картину, однажды ждала своей очереди в приемной храма.
А вот еще один ранний визуальный материал — две фотографии из книги Альфреда Метро Haïti: la terre, les hommes et les dieux (1957). Подписи: «Геде, боги смерти» и «Вероятно, Барон Симетьер или Барон Самеди». Уже в следующем году вышла его знаменитая монография «Гаитянское вуду». Он также изучал культуру инков и жителей Гран-Чако, много сотрудничал с ЮНЕСКО.
В молодости Метро дружил с Жоржем Батаем, а позднее признавал, что некоторых антропологов влечет к другим культурам собственное неблагополучие в европейском мире.
Смерть Метро — трагическая и мрачная. В 1963 г. он принял большую дозу барбитуратов в лесу под Парижем. Пока сохранялись силы, Метро записывал в блокноте этапы агонии. Записи не опубликованы, так что мы не знаем, фигурируют ли там какие-либо религиозные переживания. Знаем лишь фразу: «Я умираю как Сократ».
В письме его вдове Леви-Стросс, близко друживший с Метро, предположил, что тот решил «изобрести совершенную смерть», чтобы уравновесить депрессию и неудачи жизни.
В молодости Метро дружил с Жоржем Батаем, а позднее признавал, что некоторых антропологов влечет к другим культурам собственное неблагополучие в европейском мире.
Смерть Метро — трагическая и мрачная. В 1963 г. он принял большую дозу барбитуратов в лесу под Парижем. Пока сохранялись силы, Метро записывал в блокноте этапы агонии. Записи не опубликованы, так что мы не знаем, фигурируют ли там какие-либо религиозные переживания. Знаем лишь фразу: «Я умираю как Сократ».
В письме его вдове Леви-Стросс, близко друживший с Метро, предположил, что тот решил «изобрести совершенную смерть», чтобы уравновесить депрессию и неудачи жизни.
Ближайшим другом Метро был Пьер Верже, о котором ранее уже говорилось. Они познакомились в 1940-е, много работали вместе и переписывались до самой смерти Мэтро в 1963 г. Метро и Верже связывал общий интерес к африканским религиям, но занимали они разные позиции. Верже вошел в религиозную жизнь бенинского вуду, а позже бразильского кандомбле, был посвящён в 1953 г. как бабалао и получил имя Фатумби. Он верил и не верил одновременно, всю жизнь прожив среди практиков, занимая при этом парадоксальную позицию, в которой смешивались рационализм и романтизм.
На фото их переписка, обложка украшена фотографией Метро, сделанной во время экспедиции Верже и Метро на Гаити.
На фото их переписка, обложка украшена фотографией Метро, сделанной во время экспедиции Верже и Метро на Гаити.
KALUNGA
Ближайшим другом Метро был Пьер Верже, о котором ранее уже говорилось. Они познакомились в 1940-е, много работали вместе и переписывались до самой смерти Мэтро в 1963 г. Метро и Верже связывал общий интерес к африканским религиям, но занимали они разные позиции.…
Альфред Метро, напротив, в гаитянское вуду не посвящался и оставался исследователем-наблюдателем.
Особенно хорошо разница между друзьями видна в их переписке. В 1955 г. Метро послал Верже текст о состоянии одержимости, озаглавленный «Ритуальная комедия одержимости», и попросил отклика у человека «изнутри». Верже ответил: «Человек без веры!! Как Вы осмеливаетесь ставить вопрос об искренности!!!». Это было и резкое возражение против самого исследовательского подхода, рассматривающего обряд с упором на театральность, и некоторая замаскированная в пафос самоирония. Самого себя Верже называл «одержимым демоном фотографии».
Верже и Метро родились в одну ночь, с разницей всего в пять часов, 4–5 ноября 1902 г., а потому для них был значим мотив близнецов, имеющий в вуду особое измерение — культ Марасса. Верже позднее написал эссе «Тридцать лет дружбы с Альфредом Метро, моим почти близнецом». Их объединяла не только антропология, но и буквально одинаковый образ жизни. Они называли себя «двумя бродячими жизнями», постоянно разъезжали, встречались то на Гаити, то в Бразилии, то в Африке.
Особенно хорошо разница между друзьями видна в их переписке. В 1955 г. Метро послал Верже текст о состоянии одержимости, озаглавленный «Ритуальная комедия одержимости», и попросил отклика у человека «изнутри». Верже ответил: «Человек без веры!! Как Вы осмеливаетесь ставить вопрос об искренности!!!». Это было и резкое возражение против самого исследовательского подхода, рассматривающего обряд с упором на театральность, и некоторая замаскированная в пафос самоирония. Самого себя Верже называл «одержимым демоном фотографии».
Верже и Метро родились в одну ночь, с разницей всего в пять часов, 4–5 ноября 1902 г., а потому для них был значим мотив близнецов, имеющий в вуду особое измерение — культ Марасса. Верже позднее написал эссе «Тридцать лет дружбы с Альфредом Метро, моим почти близнецом». Их объединяла не только антропология, но и буквально одинаковый образ жизни. Они называли себя «двумя бродячими жизнями», постоянно разъезжали, встречались то на Гаити, то в Бразилии, то в Африке.
Листал книгу Германа Вирта Der Aufgang der Menschheit (1934) и наткнулся на фотографию из Берлинского музея этнологии, подписанную как изображение йорубской богини Ойя и ритуальных жезлов Шанго, бога грома.
Вирт у нас известен в основном как первый директор «оккультного института» (который в действительности не был оккультным) Аненербе и «нацистский профессор», реконструировавший праязык и пракалендарь человечества. На самом деле довольно быстро он был отстранен Гиммлером от руководства институтом, попал в опалу, а после войны продолжал свои изыскания, академической наукой преимущественно не признанные, но интересовавшие самых разных людей, например канцлера Вилли Брандта. В его исследованиях действительно много любопытного материала и далеко идущих интуиций, несмотря на осевое внимание к фальшивой рукописи «Ура-Линда».
Но как у него появились Шанго и Ойя, и какое отношение жезл Шанго может иметь к рунам?
Вирт у нас известен в основном как первый директор «оккультного института» (который в действительности не был оккультным) Аненербе и «нацистский профессор», реконструировавший праязык и пракалендарь человечества. На самом деле довольно быстро он был отстранен Гиммлером от руководства институтом, попал в опалу, а после войны продолжал свои изыскания, академической наукой преимущественно не признанные, но интересовавшие самых разных людей, например канцлера Вилли Брандта. В его исследованиях действительно много любопытного материала и далеко идущих интуиций, несмотря на осевое внимание к фальшивой рукописи «Ура-Линда».
Но как у него появились Шанго и Ойя, и какое отношение жезл Шанго может иметь к рунам?
KALUNGA
Листал книгу Германа Вирта Der Aufgang der Menschheit (1934) и наткнулся на фотографию из Берлинского музея этнологии, подписанную как изображение йорубской богини Ойя и ритуальных жезлов Шанго, бога грома. Вирт у нас известен в основном как первый директор…
Богиню Ойю Вирт связывает с водой, нижней стихией, куда во время зимнего солнцеворота опускается солнце — главный космический и календарный агент «проторелигии». Он пишет, что праздник Ойя приходится на этот период.
Ойя действительно является богиней реки Нигер, которая в йорубской традиции называется Odò Ọ̀yá, «река Ойя». Она связана также с ветром и бурей. Шанго, в свою очередь, в йорубской традиции связан с царством Ойо, где он был алаафином, правителем. Вирт обращает особое внимание на двойной топор на жезлах Шанго и связывает его с символикой года и зимнего солнцестояния, с закатом старого солнца и рождением нового. Топор этот, по его мнению, связан с руной Dagaz, которую он понимает как знак дня, света и двойного богочеловека, в котором сходятся две половины года. Йорубский материал становится у него одним из предполагаемых примеров легендарной «атлантической» традиции. Тут, правда, надо заметить, что связывать Атлантиду и Африку, а в частности культуру йоруба, начал вовсе не он.
Продолжение следует.
Ойя действительно является богиней реки Нигер, которая в йорубской традиции называется Odò Ọ̀yá, «река Ойя». Она связана также с ветром и бурей. Шанго, в свою очередь, в йорубской традиции связан с царством Ойо, где он был алаафином, правителем. Вирт обращает особое внимание на двойной топор на жезлах Шанго и связывает его с символикой года и зимнего солнцестояния, с закатом старого солнца и рождением нового. Топор этот, по его мнению, связан с руной Dagaz, которую он понимает как знак дня, света и двойного богочеловека, в котором сходятся две половины года. Йорубский материал становится у него одним из предполагаемых примеров легендарной «атлантической» традиции. Тут, правда, надо заметить, что связывать Атлантиду и Африку, а в частности культуру йоруба, начал вовсе не он.
Продолжение следует.
Связывать йоруба с Атлантидой в европейской литературе начал Лео Фробениус, которого считают одним из основателей современной африканистики. В 1910 г. он увидел изящную бронзовую голову в роще Олокуна в священным городе Ифе. Фробениус принял ее за изображение самого Олокун, которого назвал Посейдоном атлантической Африки. Затем он развил гипотезу о связи Ифе с наследием Атлантиды. Современная наука этого, конечно, не принимает: бронзы и терракоты Ифе датируются XII–XV вв., но их истоки действительно загадочны, а связь с древней культурой Нок дискуссионна.
Г. Вирт пошёл другим путём. Разбирая предполагаемые «норд-атлантические» корни, он пишет об имени Olokun, которого тоже называет Посейдоном. Вирт связывает его со значениями «священного корня» ur / ul: запад, сумерки, вечер, темнота, темная морская вода.
Любопытно, что в самой мифологии йоруба есть сведения о том, что европейцы давно заключили особый договор с Олокуном, что и позволило им странствовать морями и океанами, покоряя весь свет.
Г. Вирт пошёл другим путём. Разбирая предполагаемые «норд-атлантические» корни, он пишет об имени Olokun, которого тоже называет Посейдоном. Вирт связывает его со значениями «священного корня» ur / ul: запад, сумерки, вечер, темнота, темная морская вода.
Любопытно, что в самой мифологии йоруба есть сведения о том, что европейцы давно заключили особый договор с Олокуном, что и позволило им странствовать морями и океанами, покоряя весь свет.