Узкая улица окрашивается в белый, ноги перестают чувствовать землю. Разрушенный город перестает быть городом, а глаза не находят за что зацепиться. Видят лишь пустоту, к которой мозг привык больше, чем к безопасности. Оставшийся зрачок, давя панику, ищет знакомую фигуру.
Пустота собирается в мутное, блеклое пятно. Искомый силуэт царапает пространство, быстрые шаги делают его контуры чётче. Мои шаги.
—Эй, друг. Что случилось?
Он оборачивается. Молчит дольше чем обычно. Мои пальцы рефлекторно скручиваются в криво нарисованные кулаки.
—...Ничего особенного.
Взгляд мой просачивается сквозь капюшон, хватается за трещину в черепе, заползающую в опустевшую глазницу. До слуха доходит щелчок. Живой, настоящий. По-своему странный. Кто-то щёлкает челюстью. Звучит болезненно. Кроме него этот звук издавать больше некому. Гнилостный запах бьет по носу. Я не замечаю, как свожу брови к переносице. Разве может пустота пахнуть?
Ноги сами несут меня вперед, запрещая реагировать на колючий страх, бьющий по черепной коробке. Вывод о лжи в его словах остаётся не озвученной мыслью.
Руки хватаются за чужие плечи. Мне ужасно больно, но череп Смерти всё равно касается моего плеча. И ткань плаща съедает глухое рычание, а я странно хорошо чувствую вибрацию по телу.
—Уходи. —хрипит он не своим голосом. И когда я не ухожу, толкает меня несильно, но я, всё же, почти падаю на подобие земли. Повторяет снова, и речь его всё менее узнаваема. Что-то противно скрипит в голове. А может, напротив. И я делаю шаг назад. Затем ещё один. Насильно. Друг всё меньше напоминает друга.
Я растворяюсь в облаке битых пикселей. Боль режет мне глаза, а я не позволяю себе даже зажмуриться.