МЕДЕЯ

Заклинаю тебя, святая ночь, гнутым серпом,
заклинаю тебя, Луна, черепом и лучом
с черного солнца, падалицей, мышиным горбом,
красной утробой и белым мертвым плечом.

Заклинаю ветер, чтоб из могил вставал,
руки раскрыв для объятья живым, смешным,
чтоб сам себя на поду, как сом, подавал
огню и земле и плотнел, словно тело, в дым.

Мокнет в тумане Арго, твой кораблик, коралл,
в который легли с тобой, краснея губой –
ты меня, как бамбук, гранитную, разломал,
и волны на берег бегут чубастой слепой ордой.

Заклинаю тебя, Геката, река, лягва!
Узкие бедра цариц, рождающие пожар
головой вперед, входящий в шалаш, вигвам,
в терминал со смертником, как с мухой янтарный шар!

Семь драконов пусть мышцы твои понесут, Давид,
когда выйдешь на белый ринг в чем мать родила.
Поворот земли пусть твою речь хранит,
когда на канатах прикончишь его, как в песках козла.

Словно тех быков – паровозов дыма, огня,
ты взнуздаешь его, мятного мальчика снов,
завернешь в ракушку броска и снесешь на коня
черных далей, в пещеру сомнамбул-псов.

А потом за то, что стан твой как семь огней,
и за то, что в губах твоих кокаин, резеда,
и что продолговат и когтист, и ментоловых дев нежней,
я сожгу твои ребра, как сруб - и будет светла слюда.

Я убью твою дочь, Давид, невесту-сестру,
и бутылкой с отбитым дном ей в сугроб лица
я вобью свою жизнь, как вынимают икру
из лосося на берег, где харкает в кровь лиса.

Будь ты проклят, Давид, мой мальчик, камушек, лев.
В босс-парфюме язык твой бос, как падаль, непогребен.
Словно рой осиный слепился в единый хлеб –
твое черное солнце горит со всех моих белых сторон.

Откушу кусок, обольюсь дурною слезой,
как солдатка-Маша, запричитаю в углу,
что не лечь нам в длину еще раз, дружочек, с тобой
и не спечься в двойном огне, как в печке углю.

Ляг, могильный мой камушек, с темной ночью внутри.
А по камушку кровь шумит да трава идет –
ляг мой камушек под ноги мне, невзапрямь умри.
На твоей могиле пусть Солнце мое встает.

На могиле твоей подковы шумят, как река,
города шелестят, где-то ржавый скрипит кран,
а внутри подковы – Божья пустая рука,
и пружиной небесной заводит свой рог баран.

***

Снег, белый снег, белее, чем висок,
кружится медленней, чем прядь льняная,
снег наступает из иных высот,
и волк поет, и музыка иная.

Высокий крест всем телом снега стерт.
Ах, барышни, не грейте соболями
душистую геральдику аорт,
бубновый туз смерзается над вами!

И смерзся полоз, колокол трещит,
душа застыла возле поднебесья,
и белый снег продолжила бы песня,
но в этом хладе и она молчит.

Все в мире - снег. Подведена черта.
Застыли в небе ангелов рыданья.
Но снег на крест падет, чтобы у рта
растаять там, где нет уже дыханья.

1978 г.

Мне нравится девиз Татлина: "Глаз под контроль осязания!", но я бы добавил к нему на сегодня второй:" Глаз под контроль прямого восприятия". Это когда между глазом и вещью не успела вклиниться ни одна забота, ни одна концепция, ни одна "идея". Бездонный миг зрения того, что есть. Прозрение в прямом смысле. Способность к нему на сегодня утрачена людьми почти полностью.

ШАР / В ПАМЯТЬ О

Я стою около шара, его не вложишь в руку. На нем не задержишься, его не выговоришь. Не обнимешь, те вместишь. Зачем по утрам я натягиваю на себя рваную майку и курю дешевые сигареты. Зачем с воплем полосую руку бритвой, и бутылка с красным вином переносит меня ближе к серебряному телу в мужском пиджаке.
Стеклянные псы грызут запястья стеклянного Лазаря. Пахнет масляной краской, обнаженные тела светятся с холстов.
Я скажу тебе Ы вместо шара, я скажу тебе гексаграмму «свершение», вместо шара. Посмотри, как в нем дрейфуют вырванные языки, полные букв, как колбы – спирта и головастиков. А еще был старый еврейский художник в огромной дохе, он шел к тебе и из тысяч карманов дубленки смотрели бесконечные глаза, частью погасшие, частью прозревшие, бормотали шкодливые красные языки. Его звали Евгений, он был сед.
Если рыбу вынуть из воды – застынет стеклянный пузырь, если человека из жизни – затвердеет весной сирень.
У художника висела на боку финка, память о бесславной войне.
Все мы тогда катали стеклянные шары, не замечая, но они не двигались с места.
Луна светила в нас, в твоих темных губах блуждали буквы, и ты еще не говорила хриплым холодным как гелий басом.
В кухне над коммунальной плитой плавал Шагал, вдетый пальцем в палитру, как в петлю воздушного шара, и жена его друга, с желто-седыми волосами, пахло прогорклым маслом.
Ужас это форма блаженства – смотри, как бегают эти маленькие крысы через дорогу, поблескивая зубами. Может быть, они прогрызут путь от тебя ко мне.
На полу в лунном свете – жабры без рыбы и воздух без легких. Бутылка гамзы и гребок в воде локтем вверх. У клинка в ножнах не бывает рук, у двух тел в длину не бывает двух тел.
И ты думаешь, что лежишь, не двигаясь, но похож на вывернутую внутрь тысяченожку, работающую себя и пространство внутренним бегом, как многовесельная байдарка, что уплывает веслами внутрь корпуса. Не изменяясь снаружи – все дальше и дальше, к лужам, ступенькам и источникам. Вот вовсе исчезла. Не заметил никто.
Рука – вывернутая тысяченожка, берущая внутрь, и нога - тысяченожка, бегущая внутрь, и ребра, растаяв, когтящие - шар.
Шар.

ИЗ ВАЛДАЙСКИХ 97 года ВАРИАЦИЙ О БАХЕ

ВЗРЫВ ОРГАНА

Он взорвался внутрь себя, исчез и свился в точку,
рядом черный аист чистил металлические перья.
Он свернулся от удара – в плошку,
И вокруг безмолвно синие ходили звери.

Он ввинтился сам в себя всем строем,
каждой гайкой, звуком, полостью, педалью;
он ушел вовнутрь, как пламя в Трою
или Шакья-Муни в созерцанье.

Словно листья в ствол, дитя в утробу, сфера
всех небес прозрачных, зодиаков –
в мышеловку черного предела.
Он ушел, как в ангела Иаков.

Как в малейшую фигурку вся семья из сорока матрешек,
он свернулся и висит лучком, улиткой свитым,
как дневной звезды ненастный ежик
в тех краях, где после смерти путь невидим.

Сквозь пустыню комнат, где не происходит ничего,
гать ведет через ручей – круг к кругу прижимая, в белых завитках –
и ведет в страну, где Милость, Слово и Число,
и где ангелы витают в белых париках.

Пусть звезда-Полынь горит – выходит гатью в жизнь звезда-орган,
и жужжит она внутри, как стая ос.
На бок валится сирени бьющийся букет, летит стакан,
клавиши сбежались в пачку белых папирос.

О НЕБО...

О небо, говори со мною
свой непослушный рот едва я приоткрою,
чтоб леонидов и комет огонь и воркотня
мне грудь избив, расширили меня
до черепицы крыш и сада из Катулла
и зяблика, что жизнью нам мерцает
и в воздухе стоит и улетает
в сады где Лесбию червяк недавно ждал,
как будто он в огнях большой вокзал
и где Валерий бился чтоб войти
туда откуда вышел он лицом
и песней на губах с воробушком-птенцом,
собой исчезнуть вновь как корибант
для гнутых губ для гулкого ребра.

О неба сильный рот, задуй мне в дудку,
как хоронили словно незабудку
бомжиху Юрьевну и лоб ее нетлен
как белый флот проплыл всего взамен,
а ты во мне смеялось
звездой звало и розой озарялось
и в глубине земли
как гвозди черви пели и росли.

Мы не напрасны, я и твой Катулл
слезой сбежим с посеребренных скул,
как будто мир еще совсем не начат
а только всходит первая трава,
что нас укроет, но едва-едва,
и жидкий глас птенца нас с ним оплачет.

О небо говори, сколь мощны пропилеи
твоих садов, как гулко вещество
пошедшее на кровь, птенцов, зверей и
на звуком тронутое существо.

Твоей гармонии двоякое лицо
соединит распад с нетленьем,
проступит в бабочке, как в кладезе кольцо
ее домировое дуновенье.

А мы, длинней червя и ниже птицы,
одни смыкаем общие ресницы
и с ними и с кукушкой и со львом,
и звук один в глуби твоей поем.

ЗАМЕТКИ О СТИХОТВОРЕНИИ-ИССЛЕДОВАНИИ И СТИХОТВОРЕНИИ-ЯВЛЕНИИ

Заманчивая пост-метафизическая идея о стихотворении-исследовании не кажется мне плодотворной и сколько-нибудь играющей на повышение модуса реальности. Я понимаю, откуда она взялась. Грубо говоря, исследует что-либо левое, аналитическое полушарие, обслуживающее область науки, скажем, лингвистики или философии. А поэзия - прерогатива правого. Следовательно , предполагается процесс редукции слова поэзии (логоса) к слову науки (вербуму), но, это и есть игра на понижение, ибо гносеологически искусство (поэзия) первичнее, чем наука, и это во-первых. А, во-вторых , наука пользуется терминологическим словом-вербумом - вытесняющим и подменяющим, в силу своей жесткости и однозначности, неуловимую реальность жизни как высшей ценности человека, доступной кружению логоса, слова страждущего и слова нефиксированного. И поэзия-восприемница греческой языковой традиции, русская поэзия, - пользуется словом-логосом, по глубокому замечанию Мандельштама и в соответствии со статьей Аверинцева о поэтике Мандельштама. Слово-логос не "исследует", но являет, или даже про-являет высшую реальность из которой человек состоит изначально, хоть и забыл об этом. Последние десятилетия слово-вербум, слово, восходящее к латинизированным культурам, в заманчивом, на первый взгляд, процессе стихотворения как исследования, стремится вытеснить слово-логос, ибо для исследования, конечно же, терминологический вербум удобнее и сподручнее. Смыслы не кружат над ним, словно душа над телом, по выражению О. М. и не мешают аналитической работе с материалом. Таким образом научный метод стремится подменить поэтический процесс, чаще всего связанный в поэзии великих авторов с откровением, а не с анализом, стремиться встать на его место.
Добавим, что слову-логосу присущи пение, аура и жизнь, и как сказано, в силу этого - открытость для передачи сверхсловесного, максимально реального, в отличие от призрачных феноменов ( ставших, увы, из неверных заместителей реальности самой реальностью) - то, от чего стихотворение-исследование, вдохновленное идеями Хабермаса и отчасти Гуссерля, отказывается за ненадобностью. И хотя по большому счету "мысль изреченная есть ложь", но слово-логос - сверхмысленное слово, ибо в идеале "звучит в тишине" - выходит в силу своей природы из райского поля абсолютной потенциальности и несет в себе способность указать на него как на наше безмерное жизненное поле и основание. Слово-вербум же в лучшем случае указывает не на глубину реальности, а на ограниченные (по природе) мысли и психологию пишущего и "исследующего". Слово-вербум - предельно, слово-логос - запредельно. Вот почему с ним затрудняются иметь дело в период "торжества точных наук" - его трудно проконтролировать, использовать, приручить его "безмерное" к "миру мер". Но стихотворение призвано его выдержать, чтобы человек, выдержавший такое стихотворение рос в сторону своего предназначения, покидая вчерашнюю куколку.

Стихи о Боттичелли

САНДРО И МОРСКОЙ ЕРШ

Гавриил, парящий в складках, как будто в ряби.
Мадонна изогнута, как траулер выбирает
сеть с живым серебром из самого сердца хлябей –
Сандро ищет объем и глубь и подбородок кусает.

То расплющится в башню, то камбалой пляжа ляжет,
то станет мадонной, стулом, притоком Арно.
Он ищет кирпич пространства и узел пряжи,
начальный модуль, вход для объема, арку.

Ерш слюдяной, розы объем живой,
лепестки и шипы, створки и плавники!
Потому-то стоит он на небе свирепой звездой
и ей же, но рыбьей, виснет на дне реки.

Зонт шипами наружу, мадонна в слюде,
выгнутая как груша, ангела предварить,
пронизанная ножами, повисшая в пустоте,
чтобы, как ерш, стеллой морей парить.

Гавриил навстречу летит, весь лунной слюдой промок,
словно к пяткам приклеен, тянется вслед океан
всех остальных вещей, и, дойдя до ног,
вынимает из бездны сеть, привязав к ногам.

Сандро плохо, он видел костры из картин и книг –
тот же ерш, только красный, с языками из жабр.
Они дышат и воздух хватают, и крик
во рту бесшумен и кругл, как шар.

Луна в лучах, голова в огне или тело на
шелке простынь, жалящее твое в сто игл,
перекатывающееся внутри – и одна на двоих волна,
а потом ложится в черное небо, как в ил.

Модуль плотного мира, объем с шипами, повесь
на них чего хочешь – шелк, панбархат, шифон,
и будут Людовик и Сталин, Наполеон и весь
в Гуччи и Прадо подиум, дом, сезон.

И Сандро смотрит, как в Бога, в морду ерша,
и терновый венец переходит ему на бровь,
и он в небе стоит, безымян, как стекло этажа –
небо пенится смыслом, словно ладонями кроль.

МАЯТНИК

А если б не олень, как заплелась бы роща?
Шнурует землю крот и кровь – ребро,
и мы от ласта делаемся площе
и проще, легче, чем упавшее перо.

Огонь живет в плечах, как арсенал Гермеса,
травинка горяча, и смертный прах
нам нужен для того, чтобы лишил нас веса,
свой чернозем набрав, тот звездный ковш в цветах.

Зачем река длинней руки простерта?
Я тело раздавал, чтоб древовидный луч
шел в кольцах годовых. И красная реторта
одна на всех живых – двугубый легкий хрящ.

Орфей-аэроплан играл земли углами,
стопа расширена, как Эвридики плач.
И звезд коленчатых возня над нами
нас сводит в гроб и удлиняет в луч.

Все говорливое уложится в наперсток,
над Сан-Мигеле бабочка летит,
и тяжелее маски в синих блестках
на мне лицо неровное лежит.

И детство, и барак качнет землетрясенье,
и старики замрут, мигнет и вспыхнет свет.
И вновь все умерли – но длится их веселье,
а на стене растет улитки лунный след.

Кто свяжет нас в одно?.. И шебуршится птица,
как будто это сам я под стрехой.
Земля черна, и тише кровь струится,
и замер маятник - солдат живой .

Меня иногда спрашивают - почему в вашей поэзии так много всего. Я несколько раз отвечал на такие вопросы, а сейчас предоставляю возможность сделать это Чарльзу Олсону (перевод Александра Скидана):

...процесс сочинения, посредством которого этот принцип утверждается таким образом, чтобы упорядочить и явить порождающие форму энергии. Думаю, все это можно свести в одну фразу (впервые вбитую мне в голову Эдвардом Далбергом): ОДНО ВОСПРИЯТИЕ ДОЛЖНО НЕМЕДЛЕННО И НЕПОСРЕДСТВЕННО ВЕСТИ К СЛЕДУЮЩЕМУ ВОСПРИЯТИЮ. И этим все сказано, в этом вся суть, во всех начинаниях (даже, я бы сказал, в том, как мы управляемся с повседневностью как реальностью каждодневного труда) — не рассусоливай, не зевай, справляйся с нервами, с их скоростью восприятия, с их реакциями, реакциями в долю секунды, не тормози, гражданин хороший! А если ты к тому же берешься за поэзию, ДАВАЙ ДАВАЙ ДАВАЙ применяй этот способ работы в любом стихотворении, во всех его точках, всегда, повсюду одно восприятие должно должно должно МГНОВЕННО ПЕРЕХОДИТЬ В ДРУГОЕ!

РИСУНОК НА ВАЗЕ.
ОРФЕЙ С ЛИРОЙ.

Как ребра, лиру вырвал из себя
и опустил со стоном на колени,
она была без головы сова
и расходилась, как рога оленя.

Топорщилась и морщилась хрящом,
когда из ребер проросла богиня,
собой окутав ребра, как ручьем,
и шевельнув, и прошептав им имя.

Но испаряется, как лед сухой
божественная голова, в заливах
и снах, лишь бедра, выгнуты дугой,
покуда здесь, как будто он пронзил их

самим собой и внутрь вошел, как фалл,
как дуба ветвь, как пульс и как избыток,
как будто сжался марганец в кристалл,
упал в ручей и красной мышцей вытек,

вослед бессмертной растворяясь дотла…
И ей вдогонку лира у колена
застыла льдом, как в вазе из стекла,
чтоб лопнуть, как под топором полено.

А он горит, словно ночной фонарь
над яблочной Москвой-рекой, над баром,
рождая Анн и птиц, и вещим паром
клубится, словно торс или букварь

А лира выгибалась и была
пространством сердца, твердым эхом длинным,
что шло как новый орган из ствола -
клешней и щупальцем, губой и бивнем,

тараня мир и растворяясь им
до той невидимости буквы и сознанья,
которой с сотворения творим
творенье и Творца – в немом касанье.

Сколько же в нашем мире тихих ослепительных исчезновений! Чистых уходов в отсутствие. Крик птицы. Отшумевшее дерево. Прошедший трамвай. Произнесенные и отзвучавшие слова таксиста. Улыбка. Цвет Чистых прудов под тучей. Смерть человека. Уход поезда. Невозможно перечислить все. И каждое исчезновение рождает бесшумную ноту своего неприсутствия. Каждая вещь уходит на своей единственной ноте. Их миллионы, миллиарды таких "звуков". Мир окутан ими как аура. Иссяканий, угасаний больше чем вещей. Вещь может исчезать от нас по нескольку раз на дню. Но мы не замечаем чистых исчезновений - мы думаем о самих вещах, а не о бесконечной тишине их отсутствия. Тем не менее с нами говорит само отсутствие. Сами исчезновения, ясные и тихие вспышки бессловесных послесловий. Они говорят вне назидания, вне ностальгии, вне слов. О чем же они нам говорят, складывая свою мировую симфонию?

ЧЕНСТОХОВСКАЯ ДЕВА

Вадиму Месяцу

Настает только то, что уже настало внутри.
Пан Владислав ртуть сердца достал из ребер, в ладони держит,
серебряное озерцо держит, жидкое, расплывчатое,
течет оно сквозь пальцы, течет.

Только то, что уже настало внутри, то вовне и есть.
Я лик твой люблю как изнанку собственных век.
Я сведу к ним коров из здешних лиловых мест,
чтоб лизали их языком, как соленый снег.

Панна моя сидела перед Святым Лукой
за тысячу триста лет прежде, чем родилась,
держа младенца-Христа белой своей рукой,
а тропинка от Иудеи, как косы ее вилась.

Татарва осаждает замок, и бьет стрела
в твой пречистый лик, и течет вдоль по шее кровь.
Я, как стая собак, когтист и, как клюв орла,
напряжен, и луч света летит сквозь раскрытую настежь бровь.

Когда в оловянное зеркало падал тебя,
уточняя нас до белых детей на горе,
под горой пела татарская тетива,
но нас уже не было ни в одном дворе,

кроме того, где тело мое, как ртуть,
слилось с телом твоим в ладонях, что держат Христа,
и я ко рту прижимался, туп,
как к сохе прижимается борозда.

Я толкался в тебя, но лоб завивался в нимб,
как в фуганке в стружку обессилевшая доска,
и я втек и вытек в тебя, как бескрайний Нил,
и все, что от нас осталось – пляж золотого песка.

А теперь снег летит, моя панночка, снег да стрела,
долетают и входят посреди золотых кудрей.
Колокольчик звенит серебристый, сжигая дотла
тебя и меня головешками снегирей.

Кровь - это кров и край. Это край людей,
и брызгает, когда переходишь его, она,
в родах, в соитье и от крестных сквозь кость гвоздей -
теперь уже на весь мир, словно земля, одна.

Серебряное сердечко мое висит на Ясной Горе ,
где тысяча костылей, чтоб с колен поднялась земля
и сожгла свою боль на синем, как снег, костре,
как сжигает пейзаж, покуда летит, блесна.

Это был ложный ход - уподобиться птице. Думаю, что даже рыба более приспособлена для того, чтобы двигать махолет-орнитоптер. Вся система мышц человека выстроена под другое , вертикальное усилие. Леонардо об этом догадался, когда планировал очередной махолет, где человек стоял. Однако, полет человека, как и Земли, возможен, но не за счет мускулов и крыльев, а за счет внутреннего движения энергии, при котором крылья играют скорее вдохновляющую, чем прагматическую роль. Рекорд махолета на сегодня составляет 11 секунд в воздухе. Самолета с приводным винтом - несколько часов. Брайен Аллен воспользовался педальным усилием.

Птица летит за счет внутреннего родства с воздухом, как русалка плывет под водой за счет родства с водой. Сравнение немного грубое, но проясняющее суть дела.
А вот еще один снимок Альбатроса.Это был ложный ход - уподобиться птице. Думаю, что даже рыба более приспособлена для того, чтобы двигать махолет-орнитоптер. Вся система мышц человека выстроена под другое , вертикальное усилие. Леонардо об этом догадался, когда планировал очередной махолет, где человек стоял. Однако, полет человека, как и Земли, возможен, но не за счет мускулов и крыльев, а за счет внутреннего движения энергии, при котором крылья играют скорее вдохновляющую, чем прагматическую роль. Рекорд махолета на сегодня составляет 11 секунд в воздухе. Самолета с приводным винтом - несколько часов. Брайен Аллен воспользовался педальным усилием.

Птица летит за счет внутреннего родства с воздухом, как русалка плывет под водой за счет родств тоа с водой. Сравнение немного грубое, но проясняющее суть дела.
А вот еще один снимок Альбатроса в комменте.

ГАРМОНИЯ

рассказ 2012 г. об уличном музыканте
– зима южный снег море собаки –
суть сюжета вот в чем: музыкант достиг в фальши той виртуозности, которой
достиг Моцарт в гармонии –
кипарисы розы под снегом катер в штормящем море –

музыкант в обрезанных на фалангах пальцев перчатках
зима 2012 г. –
банка из-под кока-колы погромыхивает желтые розы в снегу
за протекторами фонтаны мокрого снега

но много раньше мальчишка
стоит в сухом цементном бассейне и фальшивит не менее виртуозно
здесь дети играют после уроков в футбол
толкаются и вопят -
губная гармошка –
пластмасса красный верх белый низ след зубов по краю
южный город, 53 г.

родственники Гераклитову ребенку
партия в шашки

мальчик
6-го марта 1953 г. - траур в детских садах
на фабриках и заводах вой сирен и клаксонов

красный рот
губная гармоника
он и сейчас там стоит
в широких штанах в кепке с пуговицей наверху
смотрит на бортик бассейна
нигде сейчас и всегда

несколько месяцев еще
из лагерей пойдут поезда
со вчерашними зеками
белые как косяки гусей
под звуки детского логоса
пророчествующего в фальши

..слово, которое есть истинное слово, потому что оно говорит о самой вещи, не есть что-то для себя и ничем не хочет для себя быть: nihil de suo Habens, sed totum de illa scientia de qua nascitur [ничем не обладает само по себе, но лишь благодаря тому знанию, из которого рождается]. Его бытие заключается в том, что оно раскрывает, делает очевидным. То же самое относится и к мистерии Троицы. Также и здесь важно не земное явление искупителя как таковое, но прежде всего его совершенная божественность, его единосущность с Богом.
Х.-Г. ГАДАМЕР. ИСТИНА И МЕТОД

Здесь ключевые слова "ничем не хочет для себя быть" и "раскрывает". Их удивительным образом можно отнести к (истинным) красоте, цветку, мудрецу, слову, поэзии, самопожертвованию. Что они раскрывают? Почему они не хотят ничем для себя быть? Ответ на эти вопросы это уже выстраивание себя, удаление ржавчины и ракушек со дна своего "судна", да что там - прыжок в становлении! Какая чистая формула, принадлежащая, кстати ( в пересказе немецкого философа) Блаженному Августину!

ЭДИП ЗАВЕРШАЕТ СКИТАНИЯ

Телескоп – ведро для звезд,
дом Эдипа-царя ах царь! царь!
зачем ты носишь с собой букварь
где на сотню верст
роща тянется как янтарь
и миллион слов, все на «М», все без звука,
все они – мука.

В глазницах моих розы стоят в земле,
соловей на плече как колодец глубок
говорит мне богиня Ананке кати клубок,
ты смертен как все ты так же, как все, убог
твой соловей фальшив и сам ты оглох

Я говорю ей – да, слева течет вода
которую можно выпить наощупь ртом.
понимаешь, что будет с тобой потом? –
говорит мне богиня, я отвечаю – да!

чудо-юдо мудрец в репейнике борода
морда разбита, ублюдок среди людей,
ты сфингу свалил, ее ли судьба лютей?
безглазый обрубок. Я говорю ей, да!

не ушли от меня, ни ветр, ни огнь, ни вода
ни Зевс, ни Ахилл – все взвешены, предопределены
люди боги и бухты, все вы – чужие сны
ты уже понял? Я отвечаю, да!

Я уже там – нигде, я уже он и она,
уже свиристель, что ослеп, отжился, оглох,
река без рыб без реки, без дна,
свист вены без вены без гроба на гробе мох,

я ушел на войну я рождаюсь в избе опять,
вот белой тарелкой в воздух плывет лицо
я спать кузнечик я баба в ночи кричать
я жизнь без формы без скорлупы яйцо
и вселенная ищет пустое мое крыльцо
себя и меня во мраке двойном зачать