Рукопись моя об империализме дошла до Питера, и вот пишут сегодня, что издатель (и это Горький! о, телёнок!) недоволен резкостями против… кого бы Вы думали?.. Каутского! Хочет списаться со мной!!! И смешно и обидно. Вот она, судьба моя. Одна боевая кампания за другой – против политических глупостей, пошлостей, оппортунизма и т. д. Это с 1893 года. И ненависть пошляков из-за этого. Ну, а я всё же не променял бы сей судьбы на «мир» с пошляками.

(Письмо Арманд, 20 декабря 1916)

Поклон всем нашим.
Здорова ли мама? Поцелуй ее за меня.

(Письмо сестре Марии, 24 декабря 1894)

С Новым годом!! всех с Новым годом!

(Письмо матери, 3 января 1911)

Нам нужны деньги. Хватит на 2 месяца, а потом шиш. Мы ведь теперь «содержим» негодяев, которые в ЦО плюют и блюют на нас. Это называется «положительной работой».

(Письмо Кржижановскому, 4 января 1904)

На днях мы предприняли здесь с Надей и с одним приятелем прекраснейшую прогулку на Салэв. Внизу везде в Женеве туман, сумрачно, а на горе (около 1200 метров над уровнем моря) - роскошное солнце, снег, салазки, совсем русский хороший зимний денек.

(Письмо матери, 8 января 1904)

Кстати, Кржижановский стал теперь великим охотником до пения, так что мои молчаливые комнаты сильно повеселели с его приездом и опять затихли с отъездом. Но у него не имеется нот и песен. У нас ведь немало было, кажись, этой дряни (от тех времен, когда мы, бывало, тоже «кричали»). Если они теперь никому не нужны, то хорошо бы их послать ему: он был бы рад.

(Письмо матери и М. Елизарову, 17 января 1898)

Париж – дыра скверная во многом. Приспособиться ВПОЛНЕ к Парижу я до сих пор (через год после поселения ЗДЕСЬ!) не мог.

(Письмо сестре Анне, 1 февраля 1910)

Ну и удружил! Дать адрес и связи меньшевику Мандельбергу. Это верх наивности.
НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ Мандельберга Н Е подпускать на версту, а если уже сделали эту глупость, то отберите у него адрес и надуйте его.

(Письмо Алексинскому, 2 февраля 1908)

Нельзя ли нам КУПИТЬ у Шейдеманов и Ко (ведь это продажная сволочь) письма Маркса и Энгельса? или купить снимки?

(Письмо Гольдендаху, 2 февраля 1920)

Христа ради, посадите Вы за волокиту в тюрьму кого-либо! Ей-ей, без этого ни черта толку не будет.

(Письмо Розенфельду, февраль 1922)

Только напрасно зовете Вы этот яд «метафизикой». Его надо звать ИДЕАЛИЗМОМ и агностицизмом.
А то ведь метафизикой махисты называют материализм! И как раз КУЧА виднейших современных физиков ПО СЛУЧАЮ «чудес» радия, электронов и т. п. протаскивает БОЖЕНЬКУ –
и самого грубого и самого тонкого, в виде философского идеализма.

(Письмо Горькому, февраль 1913)

От этого усиливается влияние таких людей, как Лурье. Хороший парень, – как поэт, как журналист, как лектор. Но мы, дураки, ставим его к законодательной работе и этим портим, ГУБИМ и его, и работу. Следите, христа ради, построже.

(Письмо Енукидзе, 13 февраля 1922)

Тов. Инесса! Звонил к Вам, чтобы узнать номер калош для Вас. Надеюсь достать.
Пишите, как здоровье. Что с Вами? Был ли доктор? Привет!

(Записка Арманд, не позднее 16 февраля 1920)

На днях кончился здесь карнавал. Я первый раз видел последний день карнавала за границей – процессии ряженых на улице, повальное дурачество, тучи конфетти (мелкие кусочки цветной бумаги), бросаемых в лицо, бумажные змейки и пр. и пр. Умеют здесь публично, на улицах веселиться!

(Письмо матери, 20 февраля 1901)

Все у нас потонули в паршивом бюрократическом болоте «ведомств». Большой авторитет, ум, рука нужны для повседневной борьбы с этим. Ведомства – говно; декреты – говно. Искать людей, проверять работу – в этом всё.

(Письмо Цюрупе, 21 февраля 1922)

У нас чудесная зимняя погода без снега. Я купил коньки и катаюсь с большим увлечением: Симбирск вспоминаю и Сибирь. За границей никогда не катался.

(Письмо матери, 24 февраля 1913)

Автор небрежно важничая, фельетонно намечает философские вопросы, пошло. Книжечка ни то ни сё; для философской книги небрежно, фразисто, мелко, пошло; – для популярной претенциозно.

(О книге Ф. Даннемана «Как создавалась наша картина мира», 1915)

Насчет собаки я эту затею бросил. Нервы уже не те, и охотиться не смогу. Если не достали, прошу не доставать и все хлопоты бросить. Если достали, я вероятно подарю другому охотнику. Всего лучшего!

(Записка Крестинскому, 2 марта 1922)

Жалею, не занимался я чешским языком. Интересно, очень близко к польскому, масса старинных русских слов. Я недавно уезжал, и по возвращении в Прагу особенно бросается в глаза ее «славянский» характер, фамилии на «чик», «чек» и пр., словечки вроде «льзя», «лекарня» и пр. и пр. Погода теперь стоит теплая, весенняя, прокачусь, поди, недурно в Вену.

(Письмо матери, 2 марта 1901)

P. S. Ну вот, в чем другом, - а в редкости писем меня уж не обвинить! Когда есть что писать, - пишу сугубо часто.

(Письмо сестре Марии, 2 марта 1897)

Воспользовались ли Вы статьями Вл. Чернова в последних книжках «Русского Богатства» о субъективном методе, Бердяеве и проч.? Ах, как хорошо бы было хоть несколько строк посвятить отделке этого пустомели!

(Письмо Л. Аксельрод, 3 марта 1902)