С праздником, дорогие!
С Рождеством в Рождество всего мира!
С Рождеством Пресвятой Владычицы нашей Богородицы!

Без её Рождества мы не были бы христианами,
без неё не были отмолены молитвами наших матерей,
без неё не были бы тщетой наши слабодушные молитвы.

Радуйся, Благодатная, Господь с Тобою!
Радуемся и мы с тобою..
Пресвятая Богородица, спаси нас! Укрепи нас во спасение Душ наших ради сына Бога твоего.
Укрой нас своим одеялом от всякого зла...Пресвятая Владычица...

И эти «Сникерсы» — как капля крови бытия войны, как будто там жизнь и смерть понарошку...

Листья… Сникерс-Мысли…...

Мы встретились — калики перехожие земли русской: кто воевал, заходил с боями в Харьков, кто отправлял фуры на Донбасс, кто ходит молитвенными крестными ходами по всей Руси. Нам было радостно вместе — мы говорили на одном языке. Долго и со слезами говорили. Дивно пела Таня, наша Лаврская, русская Дивно-Любоевич — душу вытаскивала до слёз.

Потом был фильм — наших о наших. Там рассказывалось о парне-историке, который сам ушёл на фронт добровольцем. Это была премьера… Там были ребята, которые сейчас воюют. Показ запрещён.
На показе сидел отец — советский прокурор по партийной совести… Его Богом данный сын, пятый сын, историк по образованию, взял историю в ружейные руки…

Была сцена: они — Богом данные, его зовут Богдан — уходили на боевое задание, в карман клали по четыре «Сникерса». Это правило на фронте: четыре «Сникерса», чтобы не есть несколько дней, если не сложится вернуться в срок.

Лена Михайловна (Донбасс) написала пост: наш парень ростом 160 см, два года на фронте. Шёл на боевое задание, забрал через 17 дней голода четыре «Сникерса» у русско-украинского парня, он был из ВСУ, совсем мальчишка, — с лежалыми, четырёхмесячными после его гибели «Сникерсами». Он вкусно их съел, а потом плакал…

Мой друг Женя… Мне говорят, что он погиб, пропал без весточек в январе — в выжженных войной степях под Покровском. В моей дурацкой голове звучит дурацкая мысль: были ли у него «Сникерсы»? И почему-то хотелось всё время его укрыть, чтобы ему не было холодно. Женю нашли, схоронили дома, на Аллее Героев, в Новосибирске, в июне, в закрытом гробу. Остались сиротами детки — Миша, Маша и жена Аня.

Такие истории мне рассказывала моя бабушка-блокадница — про блокаду: мерзлая картошка, кусочек хлеба граммов в пятьдесят, голод, смерть… И эти «Сникерсы» — как капля крови бытия войны , как будто там жизнь и смерть — всё понарошку.

Люди, будем людьми — ради Христа.

Господи, закончи эту войну…

Листья. Сникерсы. 28 сентября 2025 года.

Листья… Вера. Надежда. Любовь и архимандрит Никандр.

Сегодня ел персик, прямо сейчас ем, и всегда вспоминаю моего отца — архимандрита Никандра.
Он их любит сильно. Персик — это прямая ассоциация с ним.

Я пришёл через него к Вере. Его духовным сыном был отец Дионисий — мой кум, а я — крестный его детей.
Через него я сделал много шагов и задал много вопросов… Он мне сходу не отвечал, но всегда как-то любил. Всегда — как будто гладил и говорил. Уже больше двадцати лет, как я к нему прибился.

Он пишет книги, много книг, хотя у него нет и десятка классов образования. Он — лауреат Макарьевской премии.
Он очень много дал мне. Вместе с ним я обрел Веру — это всё, что у меня есть.

Веру — через тюрьму и несправедливость. Я сидел в камере. Телефон там назывался «фонарик» — я его никогда не брал, потому что «фонарики» были у воров. А если взял фонарик вора — нужно было чем-то заплатить, что-то отдать взамен.
Первый фонарик я взял только для того, чтобы позвонить ему. И я плакал:
— Отец, сколько можно? Ушла жена, дети… Я в тюрьме. Куда дальше?

Он не говорил ничего лишнего, и как будто ждал моего звонка. Но одно он всегда говорил:
— Иди до конца. Верь.

Он дал мне Надежду.

Я очень люблю простоту, которая от Бога.

Господи, научи меня…
Научи меня говорить просто — не своими словами, а словами, которые лечат людей.
Словами, которые не звучат громко, но лечат душу и ведут к Тебе.

Только так рождается настоящая Любовь.

Вера. Надежда. Любовь… мне больше ничего не нужно. Дай Бог.

30 сентября 2025 года

Листья.

Потеряла Леночка колечко…
Родители были коммунисты-атеисты. Я не знала, как обращаться к Богу. Но я подумала: если я у Него попрошу найти такое дорогое мне сокровище, то должна же и Богу отдать что-то дорогое. Отблагодарить, типа)).
А что у меня есть дорогое, чтоб отблагодарить Боженьку?! Только вот эти 4 клубнички и 4 черешни. Мне очень хотелось их съесть. Но найти колечко хотелось ещё больше. Я взяла в салфетку ягоды. Вырыла маленькую ямку под деревом и положила их туда, присыпав песком.
После посмотрела на небо (няня говорила, что Господь живёт там) и взмолилась:
— Боженька, эти ягоды — Тебе. Боженька, пожалуйста, помоги найти моё колечко.

Листья… мысли… Властелина Колец.
Тик… так… тики-тики-так… так, так — как-то так…

Катится обручальное колечко по жизненной дорожке, переливаясь и отслеживая солнышко, ослепляя своей позолоченной независимостью от всего окружающего.
Тик-так, тики-так, как-то так…

Ищет Леночка колечко…
Закопала четыре клубнички в поисках таинственного обручального колечка, обручённого с самой жизнью…

Много уже пережито, наступает время расставаний.
Женское счастье — это когда один мужчина целует. А когда целует много мужчин… и когда у тебя мужская, воинская кличка «Донбасс»; когда целовальщики — это солдаты, ребята-ампутанты, потерявшие конечность… ставшие твоими детками… грузишь в них фуры в их военную страду, в свою родную сторону… в угольково-горняцко-кирочную, сказочно-шахто-кроваво-добрую страну Донбасс.

Катится колечко. Тик-так, так и так, как-то так…
Катится колечко, катится Леночка, катится жизнь… к Жизни вечной — Бог даст, достанется колечко Тане и Луке…
Покатят свои колечки туда же Таня и Лука.

Катись, колечко, катись… тик-так… как-то так…
Слава Богу за всё.

Листья… 3 октября 2025 года.

Листья. Мысли.
С праздником, дорогие.

Сегодня стоял на службе — у настоящего народоводца, преподобного Сергия...

Вчера был день рождения президента.
Ну и Бог бы с ним…
Но все нарочито советовали его поздравить — как-то назойливо,
с желанием заработать себе что-то получше,
и уж точно не в Царствии Небесном...
Моё мнение: эти люди — козлы,
которые не хотят, чтобы наш президент попал в Царствие Небесное.

А потом была сцена — на исповеди, около распятого Христа.
Исповедь уже закончилась, людей не было.
И вдруг пришла женщина, которая потребовала исповедь.

Наш староста, стоявший на требе, пошёл стучать в привратные двери в рай:
— Выходи, Господь, она требует исповеди. Ты же обязан её обслужить.

Через некоторое время очень скромно, чуть преклонившись, вышел батюшка —
один из самых тихих и молодых в нашем храме, можно сказать, житейски неопытный.
А женщина, наоборот, опытная.
Перед собой сразу поставила мужа — видно было, как он гнётся под её рукой.
Кто здесь главный — ясно.

Батюшка только вышел,
а мужик будто сгинул из врат исповеди и Царствия Небесного —
видно, пришлось идти по её заповеди, в её время, под её власть.
А в Царствие Небесное, как говорят святые отцы, силком не загоняют…

Она всё справила, переикорначила — по-бабьи, по-пушкински:
как та старуха,
договаривалась с Царствием Небесным, как с золотой рыбкой.
Царствие — за деньги и за власть.

Прямо на Евангелие, на исповеди, — бросила деньги.
Бабки от бабки.
Бросила небрежно, сказав при этом:
— Грешная я.

Она знала закон: за деньги всё простят.
Здесь, в её жизни, и Царствие Небесное — купим.
Она ради этого и пришла. Купить.
Она это знала.

А потом пошла к причастию —
споткнулась прямо у чаши, чуть не упала.
Испугалась.
Всё поняла.
Наверное, скоро умрёт.

Как жалко её.
Как жалко всех нас —
тех, кто рассчитывает на деньги,
зная, что в гробу, в Царствии Небесном, их не бывает.
И всё равно делаем то же самое.

Все мы — для Царствия Небесного.
Так при чём здесь Бог и Его Царствие?..

8 октября 2025 года.

Фото от Логинов Юрий

Листья... Мысли.Прочтитал сейчас..


На старой фотографии — юноша с газетой в руках.
На первой полосе — страшные слова:
«Катастрофа “Титаника”. Огромные людские потери».
16 апреля 1912 года. Лондон.

Его зовут Эдвард Парфетт.
Ему шестнадцать. Он беден, но честен, трудится, чтобы помочь семье.
Через два года его призовут на войну.
Он будет связистом, потом разведчиком. Храбрым, награждённым, живым.
А в октябре 1918-го, всего за несколько дней до конца войны, он погибнет —
бомба упала на дом, где Нэд собирал свои вещи, чтобы наконец вернуться домой.
Ему было двадцать два.

Я часто думаю о таких людях — о тех, кто несёт новости,
о тех, кто, не дожив, всё равно проживает жизнь честно и до конца.


2025.

Как страшно жить…

Слушая новости, вспоминая хамство соседа, чей локоть вонзается в бок в переполненном метро, видя войну и человеческую боль — становится страшно.

Но как хорошо жить, когда делаешь добро. Когда душа оживает от тихой, сладкой струи причастия к добру.

Я прилетел из Китая вчера вечером. Летаю туда уже тридцать лет — видел джонки и рикш, видел, как всё менялось на моих глазах... Теперь моя жена и дети ездят на китайском автомобиле. Мне страшновато — видя, как моя страна не успевает догнать этот Китай по экономическим законам.

Но знаю: работают не экономические, а Божьи законы.
Они — и есть надежда.

Дай мне, Боже, силы надеяться.
Я знаю, Ты смеёшься надо мной…
Я вижу Тебя — с морщинистой от людских грехов кожей,
как у моего дедушки.
Прости, Боже, Ты ведь был человеком — сам знаешь.

Но я Тебя люблю. Очень.
И без Тебя — мне надеяться не на что.

Аминь.
23 октября ..2025 года...

Фото от Логинов Юрий

Листья. Мысли… Совесть эпохи. И мы.

30 октября 2025 года.
День поминовения всех православных христиан,
безвинно убиенных или безвинно пребывавших в заключении.


---

Бабуля

Моя бабушка не умела писать — ставила только закорючки.
Она была дочерью дьякона в селе Тербуны Липецкой области.
Его расстреляли в тридцать шестом году.

Мой дед, Семён Солодовников, по линии мамы,
был простым сельским парнем из той же деревни.
Он уехал в Питер на заработки, там женился.
На четвёртом ребёнке его жена умерла при родах.
Тогда он вернулся в деревню и забрал мою бабушку.
От неё все отказались, и она погибла бы от голода…
Но она родила ему мою маму — Тому.
Она стала его пятым ребёнком.

Именно бабушка, по его рассказам,
во время блокады спасла всю семью.
Когда матери ели своих детей,
она сохранила жизнь своим —
и своей христианской, Божьей по воспитанию, жизнью.


---

Я.
Всё очень просто.
Когда я был подростком, я издевался над своей бабушкой.
Я очень её любил — всегда.
Но порой она мешала моей подростковой жизни,
и я говорил об этом ей.

«Бабушка, у тебя нос картошкой», — говорил я.
Она обижалась и хотела быть красивой…
А ещё я говорил:
«Вот спутники летают, а ты всё в церковь ходишь».

Она тихо уходила — и в дождь, и в снег —
на воскресную службу.
И отмолила всех нас. Почти всех.


---

У меня ничего нет.
Я повидал богатство и власть —
и понимаю теперь, что власть и богатство — мишура.

Молиться можно только за тех, кто сам этого хочет.

Бабуля, моли Бога обо мне.

А всем следующим — совет:
всё пройдёт. Уже сейчас.Но сейчас именно ты ,сам шагаешь в Вечность..и Умирать будешь в одиночку ...Аминь

Листья. Мысли. Жизнь. В чём застану — в том и сужу.

Вчера умирала моя мама.
Дети заболели гриппом, была высокая температура.
Жизнь шла своим чередом.

Вчера мама поела холодца за обедом, погуляла, вечером спустилась, ужинать не стала — была температура.
Ночью я по непонятным причинам проснулся, увидел открытую дверь и увидел, как моя мама умирает.
Это был совершенно другой человек.
Она ничего не слышала, не понимала.
Я подразумеваю, что она уже не хотела никому нравиться.
Она говорила, что ей никогда не было так плохо.
Её рвало, она не могла ни стоять, ни сидеть, ни лежать.
Время — два часа ночи.

Я прошу маму вызвать скорую помощь.
Она говорит: «Нет».
Я говорю: «Да».
Молюсь и вспоминаю всю нашу с мамой жизнь.
И вдруг остро понимаю то, что это нужно ей, не мне — вот сейчас, то, что происходит.

Потом приезжает скорая помощь.
Удивительная, обычного вида русская, с русским женским лицом врач, с широкими плечами, натруженная мирскими заботами, не гламурной, физической жизнью, с простым невзаглядку лицом, разбавленным временем и жизнью, начинает кудахтать возле моей мамы.
Ей не всё равно.
Она говорит и убеждает ехать в больницу.
Мама не хочет.
Мы вместе с ней накидываемся, она помогает, приносит носилки, которые готова нести вместе со мной и немаленьким телом мамы — под восемьдесят килограммов.

Откуда в ней всё это берётся?
То, что ей платят за эту работу? Нет.
Такого не бывает.
За это платит только Бог.
Но разве Его дождёшься?

Едет русская скорая по русским дорогам, с ухабами.
Мама лежать не может, вцепилась в мою руку своими ласковыми, костлявыми, нежными ручками и истово кричит:

> «Ну когда мы приедем?»



Когда-то я за них цеплялся, а теперь она из меня вытаскивает душу и память.
Мама. Сын.

Дальше — Центральная районная больница города Пушкино.
Лучшая, чем двадцать лет назад,
но всё равно — районная, не московская.
Главное — люди.
В русских больницах работают уже давно не только русские — таджики, дагестанцы, азербайджанцы, врачи через клятву Гиппократа.
Они все помогали.
Они все реально хотели нам помочь.

Был рентген, приёмная.
Моя мама из косметологической дивы превратилась в обычного человека, не желающего умирать.
Палата номер семь, пульмонологическое отделение.
Соседки-бабушки, их крики о помощи, вздохи и внутренняя и внешняя тошнота.
Бабули в палате молчали, молчали, смиренно слушали наши рвоты, пытались помочь.

4:38 утра.
Маме было очень плохо.
Она не хотела умирать.
Говорила такие слова:

> «Вот как боялась так помирать… а придётся…»



Ночь была бессонная. Невыносимая, бессонная — от безнадёги и смысла в своих силах.
Я ушёл в 6:10.
Поймать такси в наших краях невозможно — все отказывались.
И вдруг приехал Заур.
Таксист Заур.
Через много минут после того, как все отказывались.
На мой вопрос — почему он приехал, когда все отказались, — он сказал:

> «Я же понимал, что его никто не повезёт, то есть вас, и приехал. А человеку надо».



Вокруг меня было очень много человеков.
А потом — отец Александр.
Ему двадцать четыре.
Он пришёл к моей маме и поговорил.
Поцеловал и исповедовал её так, как никто никогда её не исповедовал за всю жизнь в предсмертную правду.
Он не стал её причащать — они договорились на завтра, когда моя мама поймёт, что нужно всех простить.

Утром, в 12:38, я приехал к ней.
Моя мама не хотела умирать.
Была совершенно другой.
Хотела жить.
Просила расчёску, косметику.
Ей восемьдесят семь лет.

Господи, спасибо Тебе за хороших людей.
Господи, спасибо Тебе за всё.
Господи, за то, что Ты нас учишь и любишь до конца нашей жизни,
превращая конец в радость и жизнь.

Вера. Надежда. Любовь. Христос Воскресе..

👉 Александру Алексеевну похоронили рядом с сыном. Гражданская панихида прошла в Центральном доме литераторов, где Евгений Евтушенко прочел вот такое свое стихотворение:
В мягком стареньком кресле сидит она,
ласково глядя
на гостей молодых,
на веселье, на споры и пыл.
Угощает вареньем:
«Айвовое...
Из Багдади...
Обязательно кушайте...
Он его очень любил».
Для нее он всегда был худым и простуженным,
до варенья охотником и пастилы —
словом, просто Володей,
которому нужно
дать поесть,
чай согреть
и постель постелить.
Сразу было ей ясно,
когда тосковал он о ком-то,
но она не могла разобраться во многом другом
и ту самую страшную желтую кофту,
чуть вздыхая,
гладила утюгом.
Он гремел на эстрадах,
веселый и грозно остривший,
но она-то ведь знала,
как дома потом,
ей в колени упав головою остриженной,
он дышал тяжело
со стиснутым ртом.
Без него ей так трудно,
да и мало уж силы...
В мягком стареньком кресле
сидит она, руки сложив.
Ей сегодня гости опять про сына
говорят, что не умер,
что с ними,
что жив,
говорят про бессмертье,
про все такое...
Ну а ей бы —
припасть к нему просто на грудь,
его жесткую голову
медленно
тронуть рукою
и за то, что так часто он курит,
опять упрекнуть...Мысли мамы Владимира Маяковского.

Листья.Мысли..Моё сообщение опять не прочитал мой сын. Он обязательно прочитает — наверное, вечером. А может быть завтра. А может быть послезавтра. Или, может быть, через неделю. Наверное, когда-нибудь прочитает.

Мне сегодня сообщение написала моя мама. Она всё время шлёт мне слова: говорит, что любит меня, что я самый лучший, желает счастья и здоровья. Я тоже читаю не сразу: вспоминаю, читаю, забываю. Уже привык к тому, что она пишет — её пожелания счастья и любви.

Скоро она уйдёт. И я тоже скоро уйду. Но ее поцелуй — на стекле моей жизни с другой стороны сквозь моё собственное зеркало, он останется вечно.

Прости меня мама. Было… И я вас, дети,любимые прощаю. Такова жизнь: мы проходим через то, что сами когда-то закладывали. Я виноват в том, что сегодня ты мне не ответил сын — ведь я сам слишком мало и нечасто отвечал своей маме.

А скоро мы все умрём — и я, и моя мама, и мой сын. Такова жизнь. Но как важно нам всем помнить, что она короткая и в то же время вечная.

Аминь.7 ноября 2025 года.

— Всемирную, отвлечённую любовь иметь легко.
— Настоящая, христианская любовь проверяется тогда, когда перед тобой стоит живой человек — со своими привычками и слабостями.
Достоевский.
Листья. Мысли… Хачапури.
Прилетел в Кисловодск. Первый раз я был здесь во вторую чеченскую — в Минеральных Водах тогда были теракты. С тех лет езжу сюда уже 24 или 25 лет. Ухожу сюда от людей — очень устаю, и стыдно, что не умею долго терпеть тех, кого люблю.
«Заря» в горах — здесь мало людей, и есть возможность подумать. Прилетел час назад. Открыл бутылку вина, ел хачапури. Хрумкаю и думаю о том хачапури, которое сделала она — своими руками, с заботой обо мне. Ещё положила мои яйца, упаковала чемодан. Это нужно просто беречь.
Не достоин я такого хачапури… Но Бог почему-то мне его дал. Всем вам хачапури. Аминь.
23 ноября 2025 года.

Дорогие,
В пятый раз мы проводим Ёлку Бодрова.
Ёлку в честь Сергея Бодрова.

Мы — это Чемоданы Добра из Страны Добра России.
Мы — чемоданы по всей стране.
Ёлка Бодрова через цепочку Чемоданов Добра шагает по стране
и доходит до воинов на СВО.

Это ёлка для детей, которые нуждаются в нашем тепле.
Для наших собственных детей.
Для детей тех, кто потерял родителей.
Для детей, которым сейчас просто нужно добро.
Простое. Настоящее.
В огромных чемоданах добра.

Эта ёлка — в память о Сергее Бодрове.
Человеке правды.
А правда, настоящая правда, как известно, со Христом
и всегда — в добре.

Присоединяйтесь к нашей ёлке.
Будьте вместе с нами.
Будьте счастливы.
Будьте радостны от того, что помогаете другим.

Давайте соединим наши ручки,
наши пальчики,
наши голоса,
наши чемоданы
в одну большую цепь Чемоданов Добра по всей стране.

Соединимся вместе
через доброту наших сердец,
через доброту каждого из нас.

Вместе.
В добре.
Мы победим.

Заявки и информация:
🔗 chemodandobra.ru

Сообщество проекта:
🤍 vk.com/zarazisdobrom

Он.

> Езда в автозаке —
как в клетке зверёк.
Начертаны знаки —
статья или срок.

А в боксе морозном
видны тут и там
рисунок скабрёзный,
проклятья ментам.

Искусство убого.
Но вот на стене
«За всё слава Богу!»
является мне.

Неведомый брат мой.
Дрожала рука?
Тиши благодатной
не знаю пока.

И маюсь, и трушу…
Хранит голова,
но в бедную душу
не входят слова.

И шепчет шершаво,
хоть дух мой поник:
«За всё Богу слава», —
засохший язык.

Май, 2022






ЛИСТЬЯ.Христовы.

Он

Спецкорпус — новое здание в СИЗО.
И двор для прогулок здесь самый благоустроенный.
В старых корпусах Лукьяновской тюрьмы,
в названиях которых слышатся отзвуки далёкого прошлого —
«Столыпин», «Катька», —
дворики напоминают каменную клетку,
накрытую пенопластом
с небольшим кусочком голубого неба.

А вот мы,
«изменники и коллаборанты»,
видим на прогулке много неба.
И даже кроны деревьев.
Тех, что за забором.
На свободе.

На прогулке,
когда смотрю на верхушки тополей
за тремя рядами колючей проволоки,
я узнаю эти деревья,
как своих знакомых.

Если от двух беспокойных, шумящих тополей
пойти направо по улице Дегтярёвской,
то минут через двадцать
я окажусь возле своего дома.
Где живёт моя жена,
наша кошка Мурка,
куда приезжают мои дети
и два маленьких внука —
Николай и Фёдор.

Мой дом совсем близко.

Если пойти налево —
придёшь к дому Олеся Бузины
и к бывшему зданию газеты,
где мы когда-то работали вместе.
Там, возле своего дома,
он был убит.
Четырьмя пулями в спину.

Снова смотрю
на знакомые тополя.
Тюремное заключение
в родных местах —
это дополнительное неудобство.

Ян Таксюра




Я

Когда он описывает тюрьму,
он фактически пишет то,
что я видел в России.

Те же персонажи.
Те же люди.

Только на Украине этого ещё больше.
Больше хуторского.
Больше сального.
Более оголённого.

И это, к слову,
бросается в глаза всем западенцам
и либералам
и подчёркивает один и тот же
сермяжный факт:

мы — огромный сгусток
переплетённых
кацапо-хохляцких семей.

И на Украине.
И в России.

Мы братья по тюрьмам.
По крови.
По истории.

Потому что сейчас происходит
именно это —
брат идёт на брата.

Каин — на Авеля.

А кто Каин —
большой вопрос.

Предательство
всегда совершается
на крови.




Он

Придёт время
и меня, наверняка, будут спрашивать:
— Вас пытали?

Иголки под ногти
не загоняли.
Но внезапный перевод
из камеры в камеру —
это небольшая пытка.

Тяжёлая железная дверь открывается.
На пороге —
люди с дубинками
и газовыми баллончиками.

Уводят по несколько человек.
Уводят в неизвестность.
И это, пожалуй,
тяжелее всего.

Ко мне подходит
мой духовный противник
и одновременно
ценитель моих сочинений —
протестант Николай.

Мы обнимаемся.
Я отдаю ему сигареты.
Сигареты —
местная валюта.

Потом подходит парень.
Лет тридцати.
Широкая грудь.
Богатырь.

— У вас есть что-то от сердца? —
спрашивает он.

Я даю ему капли.
Он капает в кружку,
посматривая на дверь.

— Не могу… —
говорит он.

Я смотрю в его глаза.
Там страх
и отчаяние.

— Запомни, — говорю я. —
«Господи, Иисусе Христе,
помилуй меня, грешного».

Он кивает,
едва шевеля губами.

Потом его фамилию выкрикивают.
И он убегает.

Ян Таксюра




Я

И ещё —
самое главное.

Иисус
для меня
и для него
один и тот же.

И мне перед Ним стыдно.
За нас.
За меня
и за него.

Перед Иисусом Христом,
Сыном Божиим.

Господи Иисусе Христе,
Сыне Божий,
помилуй нас.
Листья.30 декабря. 2025 года.

Листья. «Сапсан»… Еду.
Еду, еду, еду я домой.
Ездил с детьми в Питер на Рождество — родной, любимый, уже ставший традицией исторический выезд.
К бабушкам и дедушкам, к прабабушкиным и прадедушкиным местам.
Мы ездим туда много раз в год.
Стараемся обязательно заезжать на могилу отца.
На могилы отца — там ещё бабушка, прабабушка и весь род царских железнодорожников,
возивших Царскую семью из Питера в Москву в середине XIX века…
Со всеми могилами, скелетами в шкафу
и жизнью России в XIX–XX веке.
Он велел похоронить себя там — ещё до смерти,
до которой, казалось, было далеко.
Я тогда сокрушался, говорил:
«Ну ты чего, ещё рано умирать».
А сейчас почему-то всё понимаю.
Мы стали много ездить в Питер через него,
вместе с сыновьями, их половинками…
пока без внуков…
Потому что если бы его могила была здесь, под Москвой,
мы бы просто не собирались.
А так — я, дети — мы едем,
мы собираемся,
мы приезжаем к нему.
Спасибо, отец.
Едем обратно.
Сзади нас — пожилая пара, лет за семьдесят пять.
Медлительно, томительно мудрые.
Отношения — сверхмудро-умилительные.
Жизнь у них течёт медленно,
у этих сообщающихся сосудов — в жизнь вечную:
остановки, паузы в словах,
скромные движения.
Но в этом — настоящая правда жизни.
Он её постоянно чем-то подкалывает — «шут с ним».
Она это понимает.
Смысл их общих шуток ясен сразу:
они всю жизнь смеялись над одним и тем же.
Вместе лет пятьдесят или шестьдесят…
или всю жизнь — с переходом в жизнь вечную.
Можно сколько угодно говорить о том, что соединяет пару,
но прикольно и сладко, наверное, главное —
уметь смеяться над собой
и над одним и тем же с ней же.
Блин, это факт…
А ещё она сказала:
«Как жалко Путина —
вокруг него столько козлов,
и столько от него зависит…
Боже, Царя храни…»
Они — это и моя жизнь.
Слушая их, я прислушиваюсь к себе и близким.
Мне с ними было легко.
Они были «мы».
И я будто был с ними — своим.
А ещё был разговор —
для всех нас, для Родины.
Он рассказывал ей анекдот
про иностранца, который путешествовал по России.
И вот при нём русские громко ругали свою страну, Россию.
Он с ними согласился —
и они его побили.
На этом, наверное, всё.
Это свойство настоящего человека:
ругать своё — и любить своё.
Жить — и не сдаваться.
Делать то, что должен,
и будь что будет.
Аминь.
9 января 2026 года. По новому стилю.