Ночной пост №31
С детства не желал спать ночами — помню, как расстраивался и насильно разлеплял глаза перед телевизором в первых классах школы.
Время шло. Родители заставляли меня ложиться до полуночи, я делал вид, что подчиняюсь, а сам читал тайком под одеялом; лет в четырнадцать они отчаялись и отстали — ну, мама периодически заходила в комнату и для проформы произносила что-то вроде «тёма-ну-сколько-можно-ты-на-часы-смотрел-время-уже-пять-утра-я-уже-скоро-на работу-встану», а я кивал головой: да-да, сколько можно, угу, смотрел, уже пять часов, да, тебе скоро на работу, увы….
В основном я зачитывался, однако, на каникулах почитать можно было и днём — так что в эти счастливые периоды жизни я чаще всего смотрел ночами телевизор или слушал радио.
В ночную пору некоторые телеканалы перерождались. Например, по субботам после полуночи на ТВЦ выходила программа «Открытый проект», где двое молодых ведущих Соня Филатова и Валерий Марьянов приглашали в гости неформатных рок-музыкантов. По НТВ ночами крутили чб-классику — именно там я впервые увидел любимые до сих пор «Бонни и Клайд», «Рокко и его братья» и «Туз в рукаве». Ещё я очень любил засыпать под «Коломбо» или дожидался сериала «Закон и порядок», первые сезоны которого не смог затем найти даже на торрентах.
По радио тоже шли странные передачи. Помню, какой-то олд ставил ночами классику зарубежного метала и обозревал новинки. А другой мужик глубоким баритоном рассказывал философские концепции и давал взвешенные советы звонившим в студию гостям.
Я очень любил эти ночи наедине с радио или телевизором. Потом, с появлением интернета, это ощущение ушло, размылось. А совсем недавно я его не только вспомнил, но и почувствовал. В день, когда писатель Степан Гаврилов запустил проект «Занимательная Хонтология».
Для меня это не подкаст даже, а реинкарнация тех самых ночных передач. Ведущий рассказывает о странных, загадочных сторонах нашей жизни: малых теориях заговора, кодах и узорах, порталах, тайных обществах, слизевиках… каждый выпуск — самая настоящая история. С очень атмосферным саунд-дизайном.
Включаю «Занимательную Хонтологию» ночами, сижу на кухне при свете галогенной лампы и покачиваюсь из стороны в сторону. Чего желаю и вам:
https://podcast.ru/1728657940
P.S.
Кстати, обложка подкаста — графическая работа писателя Виктора Кертанова. Можно посмотреть, как он с помощью пенплоттера и кода создаёт различные паттерны, оммажи, шриховки и тд. Захватывающее зрелище.
P.P.S
Забыл сказать, что рекомендую послушать подкаст только тем, чьё имя начинается на «А»
С детства не желал спать ночами — помню, как расстраивался и насильно разлеплял глаза перед телевизором в первых классах школы.
Время шло. Родители заставляли меня ложиться до полуночи, я делал вид, что подчиняюсь, а сам читал тайком под одеялом; лет в четырнадцать они отчаялись и отстали — ну, мама периодически заходила в комнату и для проформы произносила что-то вроде «тёма-ну-сколько-можно-ты-на-часы-смотрел-время-уже-пять-утра-я-уже-скоро-на работу-встану», а я кивал головой: да-да, сколько можно, угу, смотрел, уже пять часов, да, тебе скоро на работу, увы….
В основном я зачитывался, однако, на каникулах почитать можно было и днём — так что в эти счастливые периоды жизни я чаще всего смотрел ночами телевизор или слушал радио.
В ночную пору некоторые телеканалы перерождались. Например, по субботам после полуночи на ТВЦ выходила программа «Открытый проект», где двое молодых ведущих Соня Филатова и Валерий Марьянов приглашали в гости неформатных рок-музыкантов. По НТВ ночами крутили чб-классику — именно там я впервые увидел любимые до сих пор «Бонни и Клайд», «Рокко и его братья» и «Туз в рукаве». Ещё я очень любил засыпать под «Коломбо» или дожидался сериала «Закон и порядок», первые сезоны которого не смог затем найти даже на торрентах.
По радио тоже шли странные передачи. Помню, какой-то олд ставил ночами классику зарубежного метала и обозревал новинки. А другой мужик глубоким баритоном рассказывал философские концепции и давал взвешенные советы звонившим в студию гостям.
Я очень любил эти ночи наедине с радио или телевизором. Потом, с появлением интернета, это ощущение ушло, размылось. А совсем недавно я его не только вспомнил, но и почувствовал. В день, когда писатель Степан Гаврилов запустил проект «Занимательная Хонтология».
Для меня это не подкаст даже, а реинкарнация тех самых ночных передач. Ведущий рассказывает о странных, загадочных сторонах нашей жизни: малых теориях заговора, кодах и узорах, порталах, тайных обществах, слизевиках… каждый выпуск — самая настоящая история. С очень атмосферным саунд-дизайном.
Включаю «Занимательную Хонтологию» ночами, сижу на кухне при свете галогенной лампы и покачиваюсь из стороны в сторону. Чего желаю и вам:
https://podcast.ru/1728657940
P.S.
Кстати, обложка подкаста — графическая работа писателя Виктора Кертанова. Можно посмотреть, как он с помощью пенплоттера и кода создаёт различные паттерны, оммажи, шриховки и тд. Захватывающее зрелище.
P.P.S
Забыл сказать, что рекомендую послушать подкаст только тем, чьё имя начинается на «А»
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Ночной пост №32
В 1959 году в Новосибирском цирке на арену вышел новый клоун. Почти без грима, робкий и растерянный, он вызвал у публики недоумение. Зрители ждали шуток, комичных реприз, трюков, а увидели перед собой… грустного и трогательного человека. Никто не смеялся. Цирковая труппа негодовала — новичок из Москвы нарушал многовековые традиции. Клоун покинул манеж под ропот окружающих.
Молодого артиста звали Леонид Енгибаров. К тому времени он уже был мастером спорта по боксу. Приобретённое на ринге упорство проросло и в цирковом искусстве — Енгибаров не сдался, вернулся в Москву и принялся оттачивать акробатические номера: жонглировал, эквилибрировал, держал баланс в «крокодиле», катался, словно гуттаперчевый, по ковру. А ещё доводил до совершенства философские пантонимы.
Амплуа грустного клоуна выглядело то ли протестом, то ли бунтом. По утверждению Енгибарова, клоун в цирке всегда был призван заполнять паузы между номерами, «сделать незаметными для зрителей смену ковра на манеже, вынос и перестановку аппаратуры, элементов бутафории, а также дать разрядку зрителям после выступления тех или иных артистов». Енгибаров же всегда воспринимал себя как самодостаточного артиста.
Через два года ему удалось завоевать сердце зрителя. Енгибарову начали аплодировать. У растроганных людей наворачивались слёзы. Народ стал ходить в цирк не на акробатов, диких зверей или фокусников, а на… грустного клоуна.
После репризы «Бокс» зрители Московского цирка вызывали Енгибарова на бис более двадцати (!) раз. Позже ему рукоплескали переполненные «Лужники». Дошло до того, что Енгибаров впервые в истории стал завершать цирковые спектакли.
Одна из советских газет назвала Леонида Енгибарова «клоуном с осенью в сердце». Это определение так точно охарактеризовало артиста, что осталось с ним навсегда, даже после смерти, наступившей неоправданно рано — артист умер от остановки сердца в 37 лет.
Вот что говорил о Енгибарове
Юрий Никулин:
Интермедия «Бокс» тронула меня до глубины души. Она — о насилии, точнее, об ответе на насилие, которое пытается затоптать доброту и любовь. А ещё после «Бокса» долго размышляешь о праве защищаться, и о том, к чему иногда приводит данное стремление.
Родился в Москве. Девять лет провёл на ринге. Заповедь «ударили по правой щеке, подставь левую» считаю в корне ошибочной. <…>
Люблю: Море, Осень и Винсента Ван Гога. Боюсь: благополучия.
Главное для меня в жизни — ответственность и волнение перед чернильницей и чистым листом бумаги. Думаю, это счастье.
В 1959 году в Новосибирском цирке на арену вышел новый клоун. Почти без грима, робкий и растерянный, он вызвал у публики недоумение. Зрители ждали шуток, комичных реприз, трюков, а увидели перед собой… грустного и трогательного человека. Никто не смеялся. Цирковая труппа негодовала — новичок из Москвы нарушал многовековые традиции. Клоун покинул манеж под ропот окружающих.
Молодого артиста звали Леонид Енгибаров. К тому времени он уже был мастером спорта по боксу. Приобретённое на ринге упорство проросло и в цирковом искусстве — Енгибаров не сдался, вернулся в Москву и принялся оттачивать акробатические номера: жонглировал, эквилибрировал, держал баланс в «крокодиле», катался, словно гуттаперчевый, по ковру. А ещё доводил до совершенства философские пантонимы.
Амплуа грустного клоуна выглядело то ли протестом, то ли бунтом. По утверждению Енгибарова, клоун в цирке всегда был призван заполнять паузы между номерами, «сделать незаметными для зрителей смену ковра на манеже, вынос и перестановку аппаратуры, элементов бутафории, а также дать разрядку зрителям после выступления тех или иных артистов». Енгибаров же всегда воспринимал себя как самодостаточного артиста.
Через два года ему удалось завоевать сердце зрителя. Енгибарову начали аплодировать. У растроганных людей наворачивались слёзы. Народ стал ходить в цирк не на акробатов, диких зверей или фокусников, а на… грустного клоуна.
После репризы «Бокс» зрители Московского цирка вызывали Енгибарова на бис более двадцати (!) раз. Позже ему рукоплескали переполненные «Лужники». Дошло до того, что Енгибаров впервые в истории стал завершать цирковые спектакли.
Одна из советских газет назвала Леонида Енгибарова «клоуном с осенью в сердце». Это определение так точно охарактеризовало артиста, что осталось с ним навсегда, даже после смерти, наступившей неоправданно рано — артист умер от остановки сердца в 37 лет.
Вот что говорил о Енгибарове
Юрий Никулин:
Он потрясающе владел паузой, создавая образ чуть-чуть грустного человека, и каждая его реприза не просто веселила, забавляла зрителя, нет, она еще несла и философский смысл. Енгибаров, не произнося ни слова, говорил со зрителями о любви и ненависти, об уважении к человеку, о трогательном сердце клоуна, об одиночестве и суете. И все это он делал четко, мягко, необычно
Интермедия «Бокс» тронула меня до глубины души. Она — о насилии, точнее, об ответе на насилие, которое пытается затоптать доброту и любовь. А ещё после «Бокса» долго размышляешь о праве защищаться, и о том, к чему иногда приводит данное стремление.
Ночной пост №33
Наверное, мне бы пошла борода средней длины или щетина. Глядя на себя в зеркало по утрам, я понимаю это — однако, на правой скуле неизменно зияет унылая проплешина.
Невозможность ношения бороды я осознал достаточно рано, смирился и принялся бриться начисто. Я вообще никогда не грезил изменением внешности, я всегда воспринимал её как данность — да, можно было исправить мелочи или нюансы, но кардинальные перемены меня не интересовали. Куда больше волновала собственная стать.
Я осознавал желаемую стать через литературу: герои Куприна, Лермонтова и особенно Хемингуэя выглядели совершенно иначе, я же в студенческие годы казался себе погнутым гвоздём или кем-то вроде гиены, а после тридцати — издёрганной и утомлённой змеёй с гримасой, зубовным скрежетом, ухмылкой.
В 2018-м году режиссёр Марина Разбежкина сказала на занятии, что наш язык тела несёт в себе историю рода, и если посадить кого-то из группы на стул, то за десять минут монолога она сможет предположить происхождение человека. С тех пор я убедился ещё и в том, что стать тоже имеет недостижимую планку. Чуть позже я наблюдал в Петербурге за потомственными интеллигентами, и их походка, осанка, движения рук, отточенные с детства, представлялись мне чем-то недостижимым.
Как бы я ни старался выпрямлять спину или ходить медленнее, располагаться за столом или на кресле в гостиной, я терпел поражения. В моей семье наклонялись над тарелкой, широко расставляя локти, и загружали в себя щи, откусывая от хлебного ломтя; мужчины разворачивали стулья и сидели на них, как на табурете, наваливались грудью на спинку; жестикуляцию я подсознательно перенимал у дяди, отмотавшего одиннадцать лет в лагерях.
Полтора года назад ради эксперимента я скопировал жест Мишеля Уэльбека — держал сигарету между средним и безымянным пальцем, но как бы я ни старался, кисть не выгибалась кокетливо и утончённо. Меня тянуло скомкать сигарету в кулак, катать фильтр между большим и указательным. Я опускал сигарету на уровень живота, не вынося танцующего перед глазами дыма. Я не был собой и быстро избавился от этого откровенного подражания.
После лекции Разбежкиной я перестал править собственный язык тела, и примерно в то же время принялся любоваться героями Марчелло Мастроянни и Алена Делона. Они обладали той пластикой и тем флёром, который я хотел бы заиметь, сложись моя жизнь несколько иначе.
В Алене Делоне меня подкупала именно его леопардовая стать: осознание собственной эффектности перетекало в уверенность и пружинистость, с лёгким налётом ленцы.
Уже постфактум я осознал, что молодой Ален Делон сыграл в обожаемой мной картине Лукино Висконти «Рокко и его братья» — истории о бедных сицилийцах, переселившихся в Милан. Спортивная, семейная, любовная и моральная драмы в одном флаконе, кроме того — атмосферный фильм о боксе; на мой любительский взгляд, фильм-учебное пособие для писателя. Эталон трагедии.
Алену Делону на тот момент было двадцать пять лет. Он сыграл Рокко, чувственного и сдержанного юношу. Никакой эффектности, ленцы или пружинистости в Рокко не заметно, в каком-то смысле он — христианский, мышкинского типа персонаж, абсолютно нетипичный для самых известных персонажей Делона.
Меня всегда привлекали роли, выпадающие из выданного обществом амплуа. Поэтому сегодня, узнав от друзей о смерти актёра, я вспомнил не Жан-Поля из «Бассейна» и даже не Даниэле из «Первой ночи покоя», а именно Рокко.
Жизнь коротка, человек хрупок, образы нередко исчезают в тумане. Хорошо, что у нас остаются фильмы.
Сразу пересматривать что-то не хочется, смерть в данном случае невольно принимаешь за повод. Пройдёт несколько недель — продолжу изучать ещё неувиденные роли Делона.
А утром буду смотреться в зеркало, начисто бриться, тереть красные от недосыпа глаза.
Наверное, мне бы пошла борода средней длины или щетина. Глядя на себя в зеркало по утрам, я понимаю это — однако, на правой скуле неизменно зияет унылая проплешина.
Невозможность ношения бороды я осознал достаточно рано, смирился и принялся бриться начисто. Я вообще никогда не грезил изменением внешности, я всегда воспринимал её как данность — да, можно было исправить мелочи или нюансы, но кардинальные перемены меня не интересовали. Куда больше волновала собственная стать.
Я осознавал желаемую стать через литературу: герои Куприна, Лермонтова и особенно Хемингуэя выглядели совершенно иначе, я же в студенческие годы казался себе погнутым гвоздём или кем-то вроде гиены, а после тридцати — издёрганной и утомлённой змеёй с гримасой, зубовным скрежетом, ухмылкой.
В 2018-м году режиссёр Марина Разбежкина сказала на занятии, что наш язык тела несёт в себе историю рода, и если посадить кого-то из группы на стул, то за десять минут монолога она сможет предположить происхождение человека. С тех пор я убедился ещё и в том, что стать тоже имеет недостижимую планку. Чуть позже я наблюдал в Петербурге за потомственными интеллигентами, и их походка, осанка, движения рук, отточенные с детства, представлялись мне чем-то недостижимым.
Как бы я ни старался выпрямлять спину или ходить медленнее, располагаться за столом или на кресле в гостиной, я терпел поражения. В моей семье наклонялись над тарелкой, широко расставляя локти, и загружали в себя щи, откусывая от хлебного ломтя; мужчины разворачивали стулья и сидели на них, как на табурете, наваливались грудью на спинку; жестикуляцию я подсознательно перенимал у дяди, отмотавшего одиннадцать лет в лагерях.
Полтора года назад ради эксперимента я скопировал жест Мишеля Уэльбека — держал сигарету между средним и безымянным пальцем, но как бы я ни старался, кисть не выгибалась кокетливо и утончённо. Меня тянуло скомкать сигарету в кулак, катать фильтр между большим и указательным. Я опускал сигарету на уровень живота, не вынося танцующего перед глазами дыма. Я не был собой и быстро избавился от этого откровенного подражания.
После лекции Разбежкиной я перестал править собственный язык тела, и примерно в то же время принялся любоваться героями Марчелло Мастроянни и Алена Делона. Они обладали той пластикой и тем флёром, который я хотел бы заиметь, сложись моя жизнь несколько иначе.
В Алене Делоне меня подкупала именно его леопардовая стать: осознание собственной эффектности перетекало в уверенность и пружинистость, с лёгким налётом ленцы.
Уже постфактум я осознал, что молодой Ален Делон сыграл в обожаемой мной картине Лукино Висконти «Рокко и его братья» — истории о бедных сицилийцах, переселившихся в Милан. Спортивная, семейная, любовная и моральная драмы в одном флаконе, кроме того — атмосферный фильм о боксе; на мой любительский взгляд, фильм-учебное пособие для писателя. Эталон трагедии.
Алену Делону на тот момент было двадцать пять лет. Он сыграл Рокко, чувственного и сдержанного юношу. Никакой эффектности, ленцы или пружинистости в Рокко не заметно, в каком-то смысле он — христианский, мышкинского типа персонаж, абсолютно нетипичный для самых известных персонажей Делона.
Меня всегда привлекали роли, выпадающие из выданного обществом амплуа. Поэтому сегодня, узнав от друзей о смерти актёра, я вспомнил не Жан-Поля из «Бассейна» и даже не Даниэле из «Первой ночи покоя», а именно Рокко.
Жизнь коротка, человек хрупок, образы нередко исчезают в тумане. Хорошо, что у нас остаются фильмы.
Сразу пересматривать что-то не хочется, смерть в данном случае невольно принимаешь за повод. Пройдёт несколько недель — продолжу изучать ещё неувиденные роли Делона.
А утром буду смотреться в зеркало, начисто бриться, тереть красные от недосыпа глаза.
Ночной пост №34
Удивительно, как в детстве и юности кажется, что всё это случится не с нами.
Мужики с коньяком на столе, скрывающие под натянутыми свитерами сердечно-сосудистые и гастроэнтерологические заболевания; женщины в выцветших халатах, распивающие чай на кухне в бигудях; старик с отвисшими щеками и приобретённой желтизной кожи, оглядывающий уставшими глазами сутулые плечи в зеркале—казалось, эти люди живут по каким-то иным, своим законам, казалось, нам такими не стать.
Каждое поколение смотрит на людей постарше с непониманием, и каждое в итоге оказывается за теми же столами, на тех же табуретах, хлопающее себя по животу. В отрочестве мама не отпускала меня никуда с ночевой, заявляла: «я вышла из двери, в которую ты сейчас заходишь»—я ей не верил, конечно, списывал на гиперопеку, а потом вырос и понял—да, действительно, она бывала в этих комнатах, наверняка знала их наизусть, и теперь уже я ожидаю ночью младшего брата со вписки, не находя себе места; виню во всём бессонницу, но ведь не сплю же?
В юности смотрел в интернете на людей, которые сидели в тюрьмах или убивали жён из ревности, спивались, умирали… Затем друга детства посадили за торговлю наркотиками. Одноклассницу убил гантелью ухажёр, стащил у неё ноутбук и деньги; далеко не убежал, поймали на следующий день. На соседа по дому весной пришла похоронка.
Не были мы никогда особенными, и не будем, вот она, жизнь, вокруг нас, не щадит никого, и среди детей в белых рубашках на любой школьной фотографии есть те, кто во взрослой жизни станет исчадием ада или его жертвой.
Стою возле метро и понимаю, что и сам стал мужиком в пуховике, угрюмо курящим рядом с мусоркой. Когда-то проходил мимо таких мужиков, думал «вот блин, тяжёлая у них, похоже, участь, совсем приуныли», а сейчас задумаешься—да ничего, просто с каждым годом проблем всё больше, печаль копится, надежды тают, а хмурый даже не потому, что всё ужасно—просто снегодождь на улице, не выспался, ко врачу надо, на работу надо, в магазин потом, убираться ещё…
Студенты идут мимо, скользят по мне взглядом, выдыхают пар из цветастых одноразок. Наверняка тоже думают, что не станут таким мужиком, как я.
А я им вслед, украдкой, про себя: подождите. Подождииите…
Всё это случится и с вами.
Удивительно, как в детстве и юности кажется, что всё это случится не с нами.
Мужики с коньяком на столе, скрывающие под натянутыми свитерами сердечно-сосудистые и гастроэнтерологические заболевания; женщины в выцветших халатах, распивающие чай на кухне в бигудях; старик с отвисшими щеками и приобретённой желтизной кожи, оглядывающий уставшими глазами сутулые плечи в зеркале—казалось, эти люди живут по каким-то иным, своим законам, казалось, нам такими не стать.
Каждое поколение смотрит на людей постарше с непониманием, и каждое в итоге оказывается за теми же столами, на тех же табуретах, хлопающее себя по животу. В отрочестве мама не отпускала меня никуда с ночевой, заявляла: «я вышла из двери, в которую ты сейчас заходишь»—я ей не верил, конечно, списывал на гиперопеку, а потом вырос и понял—да, действительно, она бывала в этих комнатах, наверняка знала их наизусть, и теперь уже я ожидаю ночью младшего брата со вписки, не находя себе места; виню во всём бессонницу, но ведь не сплю же?
В юности смотрел в интернете на людей, которые сидели в тюрьмах или убивали жён из ревности, спивались, умирали… Затем друга детства посадили за торговлю наркотиками. Одноклассницу убил гантелью ухажёр, стащил у неё ноутбук и деньги; далеко не убежал, поймали на следующий день. На соседа по дому весной пришла похоронка.
Не были мы никогда особенными, и не будем, вот она, жизнь, вокруг нас, не щадит никого, и среди детей в белых рубашках на любой школьной фотографии есть те, кто во взрослой жизни станет исчадием ада или его жертвой.
Стою возле метро и понимаю, что и сам стал мужиком в пуховике, угрюмо курящим рядом с мусоркой. Когда-то проходил мимо таких мужиков, думал «вот блин, тяжёлая у них, похоже, участь, совсем приуныли», а сейчас задумаешься—да ничего, просто с каждым годом проблем всё больше, печаль копится, надежды тают, а хмурый даже не потому, что всё ужасно—просто снегодождь на улице, не выспался, ко врачу надо, на работу надо, в магазин потом, убираться ещё…
Студенты идут мимо, скользят по мне взглядом, выдыхают пар из цветастых одноразок. Наверняка тоже думают, что не станут таким мужиком, как я.
А я им вслед, украдкой, про себя: подождите. Подождииите…
Всё это случится и с вами.
Ночной пост №35
Сегодня забирал остатки вещей со съёмной квартиры, которую покинул два месяца назад. Всё это время квартира стоит пустой, ожидая новых жильцов, которых я подыскал среди друзей. Хозяйка не знает, что я до сих пор наведываюсь туда, и это порождает некое ощущение таинства. А ещё немного переживаю быть замеченным.
Так и представляю: я курю на балконе, тушу бычок в переполненную банку, возвращаюсь в комнату и… хозяйка, снимающая показания счётчиков, обескураженно смотрит на меня, гадая, что я тут вообще делаю. Я на ходу придумываю причину, которая привела меня в прошлое.
В каком-то смысле это ведь прошлое.
Если очерчивать проведённые в этой квартире полтора года, вырисовывается угрюмая картина. Год бухал, то и дело вваливался в прихожую утром, беспокойно спал на матрасе, потом страдал от похмелья, уезжал опять… Выкурил сотни сигарет на балконе, преимущественно — ночью, сидя на порожке. Балкон не остеклён, и выход покурить подобен выходу на сцену.
Устроил самый настоящий погром: в лихорадке нервного расстройства решил, что буду жить в этой квартире долго, и мне непременно нужно сделать в ней ремонт. Ободрал в спальне обои, чтобы не передумать. Когда понял, во что ввязался, отговорил себя нанимать рабочих, нарёк этот ремонт послушанием; или аскезой, но не в современном блогерском значении. Речь именно о духовном тяжком труде.
Сначала отскабливал намертво приклеенные к гипсокартону пять слоёв обоев, затем грунтовал, ужасно шпатлевал, счищал шпатлёвку, тренировался ещё, наносил слой за слоем, шлифовал, задыхался в пыли, ходил весь вымазанный этой белой пылью, собирал её пылесосом и мокрой тряпкой. Из последних сил красил в три слоя… Весь процесс, учитывая моё стойкое нежелание его завершать, длился восемь месяцев. И каждый день незаконченный ремонт лежал пудовой гирей на моём горбу.
Зайдя первый раз в эту квартиру, близкий друг Никита сказал: «здесь ты напишешь свой лучший текст, Артём». А я написал повесть, ослеплённую нервным расстройством и разного рода психозами. Слабую повесть, абсолютно немощную, мертворождённую. Выбросил её вместе со строительным мусором.
Не переночевал в этой спальне ни ночи, докрашивал уже после переезда. За месяц шпатлёвка под краской дала трещины по швам, пошла рытвинами в недошлифованных местах.
Лучше метафоры для прожитых полутора лет и не придумаешь.
Единственное, что радует — я уже два месяца там не живу, и сегодня, выкурив прощальную сигарету на балконе, ничего не почувствовал.
Сегодня забирал остатки вещей со съёмной квартиры, которую покинул два месяца назад. Всё это время квартира стоит пустой, ожидая новых жильцов, которых я подыскал среди друзей. Хозяйка не знает, что я до сих пор наведываюсь туда, и это порождает некое ощущение таинства. А ещё немного переживаю быть замеченным.
Так и представляю: я курю на балконе, тушу бычок в переполненную банку, возвращаюсь в комнату и… хозяйка, снимающая показания счётчиков, обескураженно смотрит на меня, гадая, что я тут вообще делаю. Я на ходу придумываю причину, которая привела меня в прошлое.
В каком-то смысле это ведь прошлое.
Если очерчивать проведённые в этой квартире полтора года, вырисовывается угрюмая картина. Год бухал, то и дело вваливался в прихожую утром, беспокойно спал на матрасе, потом страдал от похмелья, уезжал опять… Выкурил сотни сигарет на балконе, преимущественно — ночью, сидя на порожке. Балкон не остеклён, и выход покурить подобен выходу на сцену.
Устроил самый настоящий погром: в лихорадке нервного расстройства решил, что буду жить в этой квартире долго, и мне непременно нужно сделать в ней ремонт. Ободрал в спальне обои, чтобы не передумать. Когда понял, во что ввязался, отговорил себя нанимать рабочих, нарёк этот ремонт послушанием; или аскезой, но не в современном блогерском значении. Речь именно о духовном тяжком труде.
Сначала отскабливал намертво приклеенные к гипсокартону пять слоёв обоев, затем грунтовал, ужасно шпатлевал, счищал шпатлёвку, тренировался ещё, наносил слой за слоем, шлифовал, задыхался в пыли, ходил весь вымазанный этой белой пылью, собирал её пылесосом и мокрой тряпкой. Из последних сил красил в три слоя… Весь процесс, учитывая моё стойкое нежелание его завершать, длился восемь месяцев. И каждый день незаконченный ремонт лежал пудовой гирей на моём горбу.
Зайдя первый раз в эту квартиру, близкий друг Никита сказал: «здесь ты напишешь свой лучший текст, Артём». А я написал повесть, ослеплённую нервным расстройством и разного рода психозами. Слабую повесть, абсолютно немощную, мертворождённую. Выбросил её вместе со строительным мусором.
Не переночевал в этой спальне ни ночи, докрашивал уже после переезда. За месяц шпатлёвка под краской дала трещины по швам, пошла рытвинами в недошлифованных местах.
Лучше метафоры для прожитых полутора лет и не придумаешь.
Единственное, что радует — я уже два месяца там не живу, и сегодня, выкурив прощальную сигарету на балконе, ничего не почувствовал.
Ночной пост №36
Пятничный вечер — у баров толпятся люди в пледах, теперь так возможно, климатическая весна началась официально. Люди курят и разговаривают, смелые потягивают пиво из бокалов, и по оживлённым диалогам понятно, что в 22:00 идёт лишь первый тайм их матча, самое интересное впереди. Посетители «Speaker Pub» скорее всего здесь же и накачаются, а «столовские» рано или поздно пойдут в «Энтузиаст», ну или заглянут в «Веладору», сменят пиво на мескаль.
Последние два года пятница была для меня долгожданным стартом. Нередко я отсчитывал часы до 18:00, когда можно было одеться, попрыскаться духами «Qomo» и отправиться в один из любимых баров. Я разминался быстро, потому что больше всего любил первое опьянение — чувство, сравнимое с возвращением домой после долгой прогулки.
Возможно, именно ради этого чувства я и пил, просто не мог потом остановиться. Вечер пятницы заканчивался утром субботы, с рассветом, или уже после, в зависимости от сезона. В пятницу я пил ударно, повышал и понижал градус, мешал что угодно с чем угодно, а в субботу просыпался в три часа дня, выпивал гору таблеток, заказывал наваристый суп, а потом неизбежно похмелялся — и опохмел утаскивал меня на дальнюю дистанцию, через пьяную субботу — к воскресенью, и так из раза в раз. Каждую неделю я выныривал только в понедельник перед первым совещанием, и приходил в себя к среде.
А там и следующая пятница не за горами…
Дело ожидаемо дошло до нарколога, точнее, чуть не дошло — психотерапевт порекомендовал мне специалиста, и порекомендовал настолько настойчиво, насколько это может сделать психотерапевт. Припёртый к стенке злоупотреблением, я отважился на волевой поступок, и отказался от алкоголя на полгода. Турбулентное было время: в первые месяцы искал оправдания, чтобы развязаться, под конец срока бравировал заявлениями «алкоголь мне больше не нужен, это пройденный этап».
Теперь в пятницу я бреду домой с тренировки или прогуливаюсь с Вероникой по Басманному району. Мне не хочется зайти в паб, выпить пару кружек пива. И дома я не открываю бутылку вина под ужин, я завариваю чай.
А ведь всё равно в воображении нет-нет да промелькнёт пьяный Сошников в банном халате и с растрёпанными волосами, прихлёбывающий на кухне игристое из горла — так, газиками снимает головную боль, чтобы поехать к друзьям на самогоночку в приподнятом настроении.
Лет десять назад разговорились с анархисткой, она пыталась отговорить меня от работы 5/2. «Если ты работаешь и ждёшь пятницу — уходи, это пытка, а не работа; я никогда на такую работу не соглашусь» — сказала анархистка.
Эта мысль меня зацепила, а через несколько лет она же проросла строчкой из трека рэпера Скриптонита: «Я искренне люблю работу. Жду следующее утро, как ты ждёшь субботу».
Раньше я ждал пятницу, чтобы отвернуться от однообразных, изъедающих меня будней. А теперь не жду. И учусь не отворачиваться.
Маленький, но прогресс.
Пятничный вечер — у баров толпятся люди в пледах, теперь так возможно, климатическая весна началась официально. Люди курят и разговаривают, смелые потягивают пиво из бокалов, и по оживлённым диалогам понятно, что в 22:00 идёт лишь первый тайм их матча, самое интересное впереди. Посетители «Speaker Pub» скорее всего здесь же и накачаются, а «столовские» рано или поздно пойдут в «Энтузиаст», ну или заглянут в «Веладору», сменят пиво на мескаль.
Последние два года пятница была для меня долгожданным стартом. Нередко я отсчитывал часы до 18:00, когда можно было одеться, попрыскаться духами «Qomo» и отправиться в один из любимых баров. Я разминался быстро, потому что больше всего любил первое опьянение — чувство, сравнимое с возвращением домой после долгой прогулки.
Возможно, именно ради этого чувства я и пил, просто не мог потом остановиться. Вечер пятницы заканчивался утром субботы, с рассветом, или уже после, в зависимости от сезона. В пятницу я пил ударно, повышал и понижал градус, мешал что угодно с чем угодно, а в субботу просыпался в три часа дня, выпивал гору таблеток, заказывал наваристый суп, а потом неизбежно похмелялся — и опохмел утаскивал меня на дальнюю дистанцию, через пьяную субботу — к воскресенью, и так из раза в раз. Каждую неделю я выныривал только в понедельник перед первым совещанием, и приходил в себя к среде.
А там и следующая пятница не за горами…
Дело ожидаемо дошло до нарколога, точнее, чуть не дошло — психотерапевт порекомендовал мне специалиста, и порекомендовал настолько настойчиво, насколько это может сделать психотерапевт. Припёртый к стенке злоупотреблением, я отважился на волевой поступок, и отказался от алкоголя на полгода. Турбулентное было время: в первые месяцы искал оправдания, чтобы развязаться, под конец срока бравировал заявлениями «алкоголь мне больше не нужен, это пройденный этап».
Теперь в пятницу я бреду домой с тренировки или прогуливаюсь с Вероникой по Басманному району. Мне не хочется зайти в паб, выпить пару кружек пива. И дома я не открываю бутылку вина под ужин, я завариваю чай.
А ведь всё равно в воображении нет-нет да промелькнёт пьяный Сошников в банном халате и с растрёпанными волосами, прихлёбывающий на кухне игристое из горла — так, газиками снимает головную боль, чтобы поехать к друзьям на самогоночку в приподнятом настроении.
Лет десять назад разговорились с анархисткой, она пыталась отговорить меня от работы 5/2. «Если ты работаешь и ждёшь пятницу — уходи, это пытка, а не работа; я никогда на такую работу не соглашусь» — сказала анархистка.
Эта мысль меня зацепила, а через несколько лет она же проросла строчкой из трека рэпера Скриптонита: «Я искренне люблю работу. Жду следующее утро, как ты ждёшь субботу».
Раньше я ждал пятницу, чтобы отвернуться от однообразных, изъедающих меня будней. А теперь не жду. И учусь не отворачиваться.
Маленький, но прогресс.
Ночной пост №37
Я рос и впитывал в себя мнения взрослых как губка. В частности: то в разговорах, то по телевизору я слышал любимую поколением родителей фразу Пушкина «любви все возрасты покорны» (видимо, почерпнутую ими из советской школьной программы). Где-то рядом мелькала более редкая и деревенская по духу идиома «седина в бороду — бес в ребро».
Так или иначе, обе фразы учили тому, что зарекаться в любовных вопросах не стоит. И всё равно после тридцати стало казаться, что влюбиться так же, как в юности, уже не выйдет — багаж опыта и разочарований тянул на перевес, а любовь до беспамятства — то было дело наивной юности, буйства гормонов.
Пару лет назад я стал замечать, что одинокие ровесницы вокруг меня нередко заменяли ожидание любви проектом «поиска здоровых отношений». Сначала, будто радаром, выявлялись одинокие мужчины в окружении (за отсутствием таковых использовался Тиндер), затем каждый из мужчин подвергался тщательному анализу на предмет соответствия необходимым критериям.
После наступал этап тестирования, которому подвергались прошедшие первичный скриннинг. Иногда мы с друзьями, посмеиваясь и удивляясь, замечали…
читать дальше
Я рос и впитывал в себя мнения взрослых как губка. В частности: то в разговорах, то по телевизору я слышал любимую поколением родителей фразу Пушкина «любви все возрасты покорны» (видимо, почерпнутую ими из советской школьной программы). Где-то рядом мелькала более редкая и деревенская по духу идиома «седина в бороду — бес в ребро».
Так или иначе, обе фразы учили тому, что зарекаться в любовных вопросах не стоит. И всё равно после тридцати стало казаться, что влюбиться так же, как в юности, уже не выйдет — багаж опыта и разочарований тянул на перевес, а любовь до беспамятства — то было дело наивной юности, буйства гормонов.
Пару лет назад я стал замечать, что одинокие ровесницы вокруг меня нередко заменяли ожидание любви проектом «поиска здоровых отношений». Сначала, будто радаром, выявлялись одинокие мужчины в окружении (за отсутствием таковых использовался Тиндер), затем каждый из мужчин подвергался тщательному анализу на предмет соответствия необходимым критериям.
После наступал этап тестирования, которому подвергались прошедшие первичный скриннинг. Иногда мы с друзьями, посмеиваясь и удивляясь, замечали…
читать дальше
1
Ночной пост №38
Что-то сейчас вспомнилось: мне пятнадцать, я сижу на лавке у панельной высотки, на улице уже стемнело. Мой кореш Лёха целуется с девочкой, а её подруга, с которой я переписываюсь уже две недели по смс, не вышла из дома, потому что её якобы не отпустили родители. И я сижу в метре от этой парочки и мне дико стрёмно, потому что я чувствую себя полным неудачником. А он ещё воркует ей что-то вроде «как вкусно, это что, клубника?», а она отвечает, что да, помада такая специальная…
Очень хочется уйти домой, но я сижу и жду, потому что у Лёхи в кармане куртки две сигареты.
Девочка Таня так и не пойдёт со мной гулять. В 2010-м Лёху закроют на четыре с половиной года строгого за торговлю наркотиками. Но пока на улице май, мы сидим у высотки за районным кинотеатром и кажется, что неслучившийся физический контакт — главная трагедия моей ещё не начавшейся жизни.
Что-то сейчас вспомнилось: мне пятнадцать, я сижу на лавке у панельной высотки, на улице уже стемнело. Мой кореш Лёха целуется с девочкой, а её подруга, с которой я переписываюсь уже две недели по смс, не вышла из дома, потому что её якобы не отпустили родители. И я сижу в метре от этой парочки и мне дико стрёмно, потому что я чувствую себя полным неудачником. А он ещё воркует ей что-то вроде «как вкусно, это что, клубника?», а она отвечает, что да, помада такая специальная…
Очень хочется уйти домой, но я сижу и жду, потому что у Лёхи в кармане куртки две сигареты.
Девочка Таня так и не пойдёт со мной гулять. В 2010-м Лёху закроют на четыре с половиной года строгого за торговлю наркотиками. Но пока на улице май, мы сидим у высотки за районным кинотеатром и кажется, что неслучившийся физический контакт — главная трагедия моей ещё не начавшейся жизни.
Так и не проходит подозрение, что 1 августа 2024-го я впал в кому, и с тех пор мне грезится мир, полный мечт, добытых из глубин подсознания.
Ровно год назад полюбил Веронику, а она полюбила меня — время описало круг, и теперь невозможно представить даже день, проведённый порознь.
Оттого и не пишется проза — чувства сгустились вокруг, для буковок их не осталось. Но я рад, я счастлив, потому что прозу внутри себя я со временем переизобрету, а любовь при этом останется.
Вокруг ад, всё полыхает, а я счастлив как никогда, хватаюсь за каждый день как за соломинку.
Ровно год назад полюбил Веронику, а она полюбила меня — время описало круг, и теперь невозможно представить даже день, проведённый порознь.
Оттого и не пишется проза — чувства сгустились вокруг, для буковок их не осталось. Но я рад, я счастлив, потому что прозу внутри себя я со временем переизобрету, а любовь при этом останется.
Вокруг ад, всё полыхает, а я счастлив как никогда, хватаюсь за каждый день как за соломинку.
Ночной пост №39
В выходные впервые в жизни очутился в Центральном Детском Мире, и вспомнил там, что в детстве у меня наблюдалась странноватая перверсия — я кормил мягкие игрушки хлебом.
И ладно бы я занимался подобными вещами лет в восемь, но нет — я продолжал кормить их аж до четырнадцати лет.
В памяти отпечаталось: лето 2004, до Евро месяц, я еду в плацкарте из Ульяновска в Иваново к бабушке на лето. Достаю из сумки игрушку, пихаю её за подушку на верхней боковушке, затем сую в резиновый рот сухарик. Мне стыдно, я боюсь, что соседи меня засмеют, но ничего не могу с собой поделать.
Родители не высмеивали меня, лишь многозначительно переглядывались. Запомнилась только одна фраза отца, долетевшая до меня с кухни: «я в 15 уже бабу трахнул, а он в 14 игрушки кормит…». Она меня, кстати, нисколько не задела — половое созревание у меня слегка задержалось, и я просто не понял, в чём проблема.
Через год мягкие игрушки были забыты, родители выдохнули. Иногда я вспоминал о прошлом и на меня нападала чёрная немочь — получается, игрушки умерли от голода, и я был тому виной.
В ЦДМ попытался вспомнить, каких именно игрушек я кормил. Точно была Понка из «Утиных историй». Потом, кажется, Чебурашка… И ещё Топик, конечно! Розовый бегемот, моя самая любимая игрушка лет с пяти.
Топик был последним, кого я перестал кормить. Можно сказать, что его символическая смерть стала концом моего детства.
В выходные впервые в жизни очутился в Центральном Детском Мире, и вспомнил там, что в детстве у меня наблюдалась странноватая перверсия — я кормил мягкие игрушки хлебом.
И ладно бы я занимался подобными вещами лет в восемь, но нет — я продолжал кормить их аж до четырнадцати лет.
В памяти отпечаталось: лето 2004, до Евро месяц, я еду в плацкарте из Ульяновска в Иваново к бабушке на лето. Достаю из сумки игрушку, пихаю её за подушку на верхней боковушке, затем сую в резиновый рот сухарик. Мне стыдно, я боюсь, что соседи меня засмеют, но ничего не могу с собой поделать.
Родители не высмеивали меня, лишь многозначительно переглядывались. Запомнилась только одна фраза отца, долетевшая до меня с кухни: «я в 15 уже бабу трахнул, а он в 14 игрушки кормит…». Она меня, кстати, нисколько не задела — половое созревание у меня слегка задержалось, и я просто не понял, в чём проблема.
Через год мягкие игрушки были забыты, родители выдохнули. Иногда я вспоминал о прошлом и на меня нападала чёрная немочь — получается, игрушки умерли от голода, и я был тому виной.
В ЦДМ попытался вспомнить, каких именно игрушек я кормил. Точно была Понка из «Утиных историй». Потом, кажется, Чебурашка… И ещё Топик, конечно! Розовый бегемот, моя самая любимая игрушка лет с пяти.
Топик был последним, кого я перестал кормить. Можно сказать, что его символическая смерть стала концом моего детства.
Ночные посты
Ночной пост №39 В выходные впервые в жизни очутился в Центральном Детском Мире, и вспомнил там, что в детстве у меня наблюдалась странноватая перверсия — я кормил мягкие игрушки хлебом. И ладно бы я занимался подобными вещами лет в восемь, но нет — я продолжал…
Бегемот этот, кстати, появился в нашей семье незапланированно.
Году эдак в 1996-м керамический завод, на котором мама работала химиком-технологом, находился на последнем издыхании. Денег не было, зарплату выдали бартером (для тех, кто уже не застал: на завод приехала т.н. «ярмарка», и каждый сотрудник набрал товаров на сумму получки).
Мама принесла мне «Несквик» с тем самым зайцем на этикетке, разборные гантели и розового бегемота.
Смеясь, я бегал по квартире с подарками, а мама утирала на кухне слёзы. В тот год мы стали вынужденными вегетарианцами — питались тем, что выросло за лето на огороде. Мяса не видели месяца три. Мама мечтала о средстве для мытья посуды.
В 2018-м году мой рассказ «Инопланетянин» попадёт в сборник воспоминаний о девяностых. На презентации медийные некогда журналисты будут рассказывать о «свободе» и «времени возможностей», а я — недоумённо таращить глаза. Единственной нашей возможностью в девяностые была возможность голода.
Именно тогда, кстати, я и стал кормить игрушки хлебом, а ещё — каждую ночь клал под подушку сухарь. Мама, падкая на мистику, утверждала, что в прошлой жизни я жил в блокадном Ленинграде. Родственники кивали и добавляли, что скорее всего я умер там от голода.
Пока печатал, задумался… А вдруг в Петербург меня потянуло именно по этой, мистической причине? И вдруг именно поэтому я так болезненно переживаю переезд, не могу хотя бы на время перелистнуть, поставить на паузу нашу с Петербургом историю? Быть может, меня просто тянет к своей могиле?
Вот ведь ещё какое дело:
Мои первые петербургские каникулы, октябрь 2010. Аня ушла на пары, а я маялся в посуточной хате от безделья. Увидел на полке зеркальный фотоаппарат. Никогда меня не привлекала фотосъёмка, а тут рука сама потянулась к ремешку. Кинул эту зеркалку в рюкзак и поехал наобум в какой-нибудь красивый парк.
Приехал. Тихо, всё в осенней листве. Озёра, гладь слегка рябит… Бродил по дорожкам, фотографировал, находился под глубоким впечатлением.
И тут увидел странный памятник. Подошёл. Табличка:
Артефакт, найденный в блокаду, где вагонетки использовались для доставки тел к кремации — на заводе сожгли более ста тысяч жертв, а их пепел захоронён в пруду, неподалёку от места установки мемориала.
Выходит так: умер от голода в блокадном Ленинграде, пепел ссыпали в котлован, потом на этом месте построили памятный парк, а из котлована устроили озеро.
2010 год, на берегу озера стоит последующая реинкарнация, растерянно держит фотоаппарат и не понимает, зачем она тут оказалась.
Году эдак в 1996-м керамический завод, на котором мама работала химиком-технологом, находился на последнем издыхании. Денег не было, зарплату выдали бартером (для тех, кто уже не застал: на завод приехала т.н. «ярмарка», и каждый сотрудник набрал товаров на сумму получки).
Мама принесла мне «Несквик» с тем самым зайцем на этикетке, разборные гантели и розового бегемота.
Смеясь, я бегал по квартире с подарками, а мама утирала на кухне слёзы. В тот год мы стали вынужденными вегетарианцами — питались тем, что выросло за лето на огороде. Мяса не видели месяца три. Мама мечтала о средстве для мытья посуды.
В 2018-м году мой рассказ «Инопланетянин» попадёт в сборник воспоминаний о девяностых. На презентации медийные некогда журналисты будут рассказывать о «свободе» и «времени возможностей», а я — недоумённо таращить глаза. Единственной нашей возможностью в девяностые была возможность голода.
Именно тогда, кстати, я и стал кормить игрушки хлебом, а ещё — каждую ночь клал под подушку сухарь. Мама, падкая на мистику, утверждала, что в прошлой жизни я жил в блокадном Ленинграде. Родственники кивали и добавляли, что скорее всего я умер там от голода.
Пока печатал, задумался… А вдруг в Петербург меня потянуло именно по этой, мистической причине? И вдруг именно поэтому я так болезненно переживаю переезд, не могу хотя бы на время перелистнуть, поставить на паузу нашу с Петербургом историю? Быть может, меня просто тянет к своей могиле?
Вот ведь ещё какое дело:
Мои первые петербургские каникулы, октябрь 2010. Аня ушла на пары, а я маялся в посуточной хате от безделья. Увидел на полке зеркальный фотоаппарат. Никогда меня не привлекала фотосъёмка, а тут рука сама потянулась к ремешку. Кинул эту зеркалку в рюкзак и поехал наобум в какой-нибудь красивый парк.
Приехал. Тихо, всё в осенней листве. Озёра, гладь слегка рябит… Бродил по дорожкам, фотографировал, находился под глубоким впечатлением.
И тут увидел странный памятник. Подошёл. Табличка:
Вагонетка Кирпично‑пемзового завода № 1 — подлинная реликвия времён Великой Отечественной войны. В 1942–1943 годах завод был переоборудован и служил местом кремации жертв блокадного Ленинграда
Артефакт, найденный в блокаду, где вагонетки использовались для доставки тел к кремации — на заводе сожгли более ста тысяч жертв, а их пепел захоронён в пруду, неподалёку от места установки мемориала.
Выходит так: умер от голода в блокадном Ленинграде, пепел ссыпали в котлован, потом на этом месте построили памятный парк, а из котлована устроили озеро.
2010 год, на берегу озера стоит последующая реинкарнация, растерянно держит фотоаппарат и не понимает, зачем она тут оказалась.
Ночной пост №40
Год назад спонтанно поцеловались в фотобудке. Получилась не фотокарточка, а самая настоящая обложка; жалко было выкладывать её просто так, оставили для особенного повода.
365 раз прозвенела полночь — и повод появился.
В юности ритуалы казались пустяковыми, вызывали присущий этому возрасту протест: «я могу любить и без разрешения государства», «мёртвые цветы приносят только на могилы»…
Когда сделал предложение и обнял Веронику, на секунду вокруг растворилось всё: звуки, люди, картинка, и я почувствовал, как мы стали абсолютно едины. То есть это было не объятие — произошло некое мистическое слияние, как в фильме или компьютерной анимации, где два градиента превращаются в один.
С ума сойти, никогда подобного не испытывал и не представлял, что предложение выйти замуж вызовет столь сильные эмоции. Весь оставшийся день ходил ошеломлённый, и жизнь теперь пошла иным ходом, всё по-другому, хотя вроде бы выглядит как и прежде.
Буквально неделю назад обсуждали с Таней, как сложно стало писать о любви, как наивно и кондово смотрятся эти попытки в наш век иронии и постмодерна. Даже любовь теперь описывают как травму.
А у меня нет никакой травмы, я хочу быть Шкловским, набирающим «Письма не о любви»: ну и что, если это звучит наивно — раз уж Шкловский наивен в выражении чувств, то мне это позволено и подавно.
Писать непросто — отдираешь с себя наросшую корку цинизма, отталкиваешь иронию-щит.
Третий день ходим и ощупываем языком непривычные для нас слова. «Невеста», «жених»…
«Невеста» — красивое слово, а вот «жених» звучит колхозно: «явился, жаних!», «ну жаних!.. первый парень на деревне».
Не хочу быть женихом, хочу быть наречённым. Высокому стилю не занимать красоты.
Год назад спонтанно поцеловались в фотобудке. Получилась не фотокарточка, а самая настоящая обложка; жалко было выкладывать её просто так, оставили для особенного повода.
365 раз прозвенела полночь — и повод появился.
В юности ритуалы казались пустяковыми, вызывали присущий этому возрасту протест: «я могу любить и без разрешения государства», «мёртвые цветы приносят только на могилы»…
Когда сделал предложение и обнял Веронику, на секунду вокруг растворилось всё: звуки, люди, картинка, и я почувствовал, как мы стали абсолютно едины. То есть это было не объятие — произошло некое мистическое слияние, как в фильме или компьютерной анимации, где два градиента превращаются в один.
С ума сойти, никогда подобного не испытывал и не представлял, что предложение выйти замуж вызовет столь сильные эмоции. Весь оставшийся день ходил ошеломлённый, и жизнь теперь пошла иным ходом, всё по-другому, хотя вроде бы выглядит как и прежде.
Буквально неделю назад обсуждали с Таней, как сложно стало писать о любви, как наивно и кондово смотрятся эти попытки в наш век иронии и постмодерна. Даже любовь теперь описывают как травму.
А у меня нет никакой травмы, я хочу быть Шкловским, набирающим «Письма не о любви»: ну и что, если это звучит наивно — раз уж Шкловский наивен в выражении чувств, то мне это позволено и подавно.
Писать непросто — отдираешь с себя наросшую корку цинизма, отталкиваешь иронию-щит.
Третий день ходим и ощупываем языком непривычные для нас слова. «Невеста», «жених»…
«Невеста» — красивое слово, а вот «жених» звучит колхозно: «явился, жаних!», «ну жаних!.. первый парень на деревне».
Не хочу быть женихом, хочу быть наречённым. Высокому стилю не занимать красоты.
3
Two Birds Stoned at Once
Chiodos
Ночной пост №41
В этом году особенно ностальгическая осень. Не первый раз уже выхожу из дома, ступаю на ковёр из жёлтой листвы (что скажешь, двор у нас красивый) и лювлю déjà vécu — «я это уже проживал».
Сегодня отбросило аж на восемнадцать лет назад. В тот день я пытался уехать в университет к первой паре, но все маршрутки были забиты, остановка кишела женщинами бальзаковского возраста, готовыми убить сумками за стоячее место в газели. Довольно быстро я плюнул на бесплотные попытки залезть хотя бы на ступеньку этой скотовозки и пошёл в сторону района «Универсам».
Почему туда? А не знаю. Мама взяла больничный и сидела дома, вернуться я не мог, звонить друзьям в 8 утра — ну кто мне ответит? Деньги на дорогу были уже не нужны — считай, сэкономил, купил на них синий «Pall Mall», ну или «Wings», сейчас уже точно не помню.
Вдоль улицы Камышинская тянулась аллея, которую уже засеяла листва. Аллея эта пустовала, гопы, занимавшие лавки вечером, либо спали, либо разъехались по шарагам. Я прогуливался туда-сюда, кутался в жёлто-чёрный шарф «Волги», курил дешёвые сигареты и слушал альбом группы «Chiodos».
И ничего примечательного в тот день не произошло — просто холодный уже ветер, дым дешёвых сигарет, лёгкая судорожность сознания из-за недосыпа и оркестровые соло «Chiodos» отпечатались в сознании коротким роликом, который пронёсся сегодня в сознании, пока я шёл от подъезда до первого перекрёстка.
А в следующий раз меня закинет куда-нибудь ещё: в Петербург, например, или на Алтай, или к мосту Бараташвили в Тбилиси, а потом деревья облысеют, пойдут дожди, снег выпадет и растает, и нужно будет терпеть до зимы, если она задастся конечно. В прошлом году вот совсем не задалась.
В этом году особенно ностальгическая осень. Не первый раз уже выхожу из дома, ступаю на ковёр из жёлтой листвы (что скажешь, двор у нас красивый) и лювлю déjà vécu — «я это уже проживал».
Сегодня отбросило аж на восемнадцать лет назад. В тот день я пытался уехать в университет к первой паре, но все маршрутки были забиты, остановка кишела женщинами бальзаковского возраста, готовыми убить сумками за стоячее место в газели. Довольно быстро я плюнул на бесплотные попытки залезть хотя бы на ступеньку этой скотовозки и пошёл в сторону района «Универсам».
Почему туда? А не знаю. Мама взяла больничный и сидела дома, вернуться я не мог, звонить друзьям в 8 утра — ну кто мне ответит? Деньги на дорогу были уже не нужны — считай, сэкономил, купил на них синий «Pall Mall», ну или «Wings», сейчас уже точно не помню.
Вдоль улицы Камышинская тянулась аллея, которую уже засеяла листва. Аллея эта пустовала, гопы, занимавшие лавки вечером, либо спали, либо разъехались по шарагам. Я прогуливался туда-сюда, кутался в жёлто-чёрный шарф «Волги», курил дешёвые сигареты и слушал альбом группы «Chiodos».
И ничего примечательного в тот день не произошло — просто холодный уже ветер, дым дешёвых сигарет, лёгкая судорожность сознания из-за недосыпа и оркестровые соло «Chiodos» отпечатались в сознании коротким роликом, который пронёсся сегодня в сознании, пока я шёл от подъезда до первого перекрёстка.
А в следующий раз меня закинет куда-нибудь ещё: в Петербург, например, или на Алтай, или к мосту Бараташвили в Тбилиси, а потом деревья облысеют, пойдут дожди, снег выпадет и растает, и нужно будет терпеть до зимы, если она задастся конечно. В прошлом году вот совсем не задалась.
Ночной пост №42
Нет, я никогда не научусь спать ночами, это бесполезно🦉
Чего я только уже ни пробовал: звуки природы, нидру, лежать до победного, не лежать до победного, безусловный режим, двухфазный сон… в конечном итоге заснуть рано я могу только от тразадона или миртазапина, более того — надо ещё заставить себя их выпить, а это не так-то просто (я тот ещё хитрец, когда дело касается самообмана).
Надо просто признать, что я обожаю не спать ночами. Вот как попробовал в четырнадцать лет — так и полюбил.
Я прекрасно помню первую бессонную ночь: я зачитался Библией, не отрывался где-то до пяти утра, и когда остановился (дочитал, что ли?), то за окном уже рассвело и пели птицы. Я встал с кровати и смотрел на залитый солнцем двор, абсолютно пустой — даже из соседних домов не доносилось ни звука, только щебет, очень громкий; был, кажется, июнь.
На меня тогда сошла такая благодать, вот без сарказма. Я расчувствовался и написал первое в жизни стихотворение, ужасно кривое и пошлое.
В школьные годы я не спал ночами только на каникулах. Обычно я читал или смотрел телевизор. Благодаря ночным бдениям я узнал про фильмы Уайлдера, Феллини, Висконти и ещё пары режиссеров — старые картины показывали ночами по НТВ. «Бонни и Клайд» Артура Пенна я посмотрел раза четыре, составители сетки вещания его почему-то особенно ценили.
Ещё я очень любил сериал «Закон и порядок», его крутили по РТР часа в три ночи.
Отец постоянно засыпал под телек, я пробирался на цыпочках в зал, ооочень плавно подкатывал кресло к экрану, переключал канал на панели под кинескопом — и тонул в синем море экрана.
Об этом, кстати, так никто и не узнал — ни отец, ни мама. Ни разу не проснулись, не помешали.
В каком-то смысле это сыграло со мной злую шутку. Бессонная ночь стала для меня таинством.
Нет, я никогда не научусь спать ночами, это бесполезно
Чего я только уже ни пробовал: звуки природы, нидру, лежать до победного, не лежать до победного, безусловный режим, двухфазный сон… в конечном итоге заснуть рано я могу только от тразадона или миртазапина, более того — надо ещё заставить себя их выпить, а это не так-то просто (я тот ещё хитрец, когда дело касается самообмана).
Надо просто признать, что я обожаю не спать ночами. Вот как попробовал в четырнадцать лет — так и полюбил.
Я прекрасно помню первую бессонную ночь: я зачитался Библией, не отрывался где-то до пяти утра, и когда остановился (дочитал, что ли?), то за окном уже рассвело и пели птицы. Я встал с кровати и смотрел на залитый солнцем двор, абсолютно пустой — даже из соседних домов не доносилось ни звука, только щебет, очень громкий; был, кажется, июнь.
На меня тогда сошла такая благодать, вот без сарказма. Я расчувствовался и написал первое в жизни стихотворение, ужасно кривое и пошлое.
В школьные годы я не спал ночами только на каникулах. Обычно я читал или смотрел телевизор. Благодаря ночным бдениям я узнал про фильмы Уайлдера, Феллини, Висконти и ещё пары режиссеров — старые картины показывали ночами по НТВ. «Бонни и Клайд» Артура Пенна я посмотрел раза четыре, составители сетки вещания его почему-то особенно ценили.
Ещё я очень любил сериал «Закон и порядок», его крутили по РТР часа в три ночи.
Отец постоянно засыпал под телек, я пробирался на цыпочках в зал, ооочень плавно подкатывал кресло к экрану, переключал канал на панели под кинескопом — и тонул в синем море экрана.
Об этом, кстати, так никто и не узнал — ни отец, ни мама. Ни разу не проснулись, не помешали.
В каком-то смысле это сыграло со мной злую шутку. Бессонная ночь стала для меня таинством.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Артём Сошников, «CheatGPT» (2026)
Традиционно бесплатно и для всех:
https://soshnikov.space/cheat-gpt
По ссылке можно скачать .pdf и .epub
Алёна замечает, что её муж Андрей последнее время ведёт себя неестественно. Под влиянием подруги она не выдерживает и заглядывает в проект «Личное» в ChatGPT мужа
Традиционно бесплатно и для всех:
https://soshnikov.space/cheat-gpt
По ссылке можно скачать .pdf и .epub
Ночной пост №43. Весничка
А ведь у меня тоже была птичка, которую я пытался спасти — я нашёл её у бабушки во дворе, в дебрях палисадника на окраине Иваново, под огромным усыхающим дубом.
Я принёс птичку домой, бабушка назвала её весничкой и нашла в кладовке давным-давно ненужную коробку из-под обуви.
Мы укрыли дно травой и поселили весничку на балконе. Каждое утро я просыпался с тревогой и надеждой одновременно, каждый день мы поили и кормили весничку, разглядывали её повреждённое крыло. Каждую ночь я переживал, что весничка замёрзнет или утром её заприметит пролетающий мимо хищник. Вряд ли вокруг ивановского аэродрома водилось много ястребов и орлов — но ведь однажды летом я уже видел, как коршун схватил воробья прямо в кустах у продуктового магазина.
Прошла неделя. Весничка поглядывала на нас, лёжа в траве. Я уже не верил, что мы выходим её самостоятельно. По-хорошему, весничку стоило отнести к ветеринару или орнитологу, но кто в девяностых думал о ветеринарах? Людей не лечили, не то что птиц.
И вот, однажды, зачитавшись ночью и проснувшись на следующий день ближе к обеду, я увидел пустую коробку и вмятину в пожухлой траве. Через полчаса из магазина вернулась бабушка. Она сказала мне, что птичка наконец-то улетела. Я отнёс коробку к мусорке, весь день поднимал взгляд на небо, а ночью мы с бабушкой наконец-то смотрели на яркие звёзды с балкона — и впервые за долгое время не думали ни о ястребах, ни об орлах.
Сейчас, сидя во дворе и провожая взглядом ковыляющего мимо старика-лабрадора, я уже не верю в счастливый финал. Не могло крыло зажить просто так. Думаю, что птичка умерла, а бабушка, не желая разрушать мою веру в жизнь, тихонько отнесла птичку обратно в палисадник, пока я спал.
Обидно? Едва ли. Жаль только, что я так и не узнаю правды — бабушка умерла пятнадцать с лишним лет назад.
Или улетела?
А ведь у меня тоже была птичка, которую я пытался спасти — я нашёл её у бабушки во дворе, в дебрях палисадника на окраине Иваново, под огромным усыхающим дубом.
Я принёс птичку домой, бабушка назвала её весничкой и нашла в кладовке давным-давно ненужную коробку из-под обуви.
Мы укрыли дно травой и поселили весничку на балконе. Каждое утро я просыпался с тревогой и надеждой одновременно, каждый день мы поили и кормили весничку, разглядывали её повреждённое крыло. Каждую ночь я переживал, что весничка замёрзнет или утром её заприметит пролетающий мимо хищник. Вряд ли вокруг ивановского аэродрома водилось много ястребов и орлов — но ведь однажды летом я уже видел, как коршун схватил воробья прямо в кустах у продуктового магазина.
Прошла неделя. Весничка поглядывала на нас, лёжа в траве. Я уже не верил, что мы выходим её самостоятельно. По-хорошему, весничку стоило отнести к ветеринару или орнитологу, но кто в девяностых думал о ветеринарах? Людей не лечили, не то что птиц.
И вот, однажды, зачитавшись ночью и проснувшись на следующий день ближе к обеду, я увидел пустую коробку и вмятину в пожухлой траве. Через полчаса из магазина вернулась бабушка. Она сказала мне, что птичка наконец-то улетела. Я отнёс коробку к мусорке, весь день поднимал взгляд на небо, а ночью мы с бабушкой наконец-то смотрели на яркие звёзды с балкона — и впервые за долгое время не думали ни о ястребах, ни об орлах.
Сейчас, сидя во дворе и провожая взглядом ковыляющего мимо старика-лабрадора, я уже не верю в счастливый финал. Не могло крыло зажить просто так. Думаю, что птичка умерла, а бабушка, не желая разрушать мою веру в жизнь, тихонько отнесла птичку обратно в палисадник, пока я спал.
Обидно? Едва ли. Жаль только, что я так и не узнаю правды — бабушка умерла пятнадцать с лишним лет назад.
Или улетела?
Ночной пост №44
В юности я узнал две поговорки.
Одну мне сказал бывший заключённый:
Вторую я услышал в фильме Эмира Кустурицы:
Я не воспринял поговорки превратно. По глупости подумал, конечно: «бескорыстно за правдой лучше не ходить, и делать добро для чужих не стоит», но тут же осёкся — что это за жизнь такая, без правды и без добра?
Думаю, обе поговорки не поучают, а предостерегают. И у похода за правдой, и у созидания добра есть последствия, чаще всего негативные; ступая на одну из тропинок, нужно отдавать себе отчёт, что они (минимум) принесут разочарование, а (максимум) разрушат тебе жизнь.
А уж стирать ноги до жопы или не стирать — выбор каждого.
Россию я люблю в том числе за огромное количество правдорубов и доброделов. Даже зная о последствиях, они не пасуют — вижу в этом симбиоз нордической отваги и христианского самопожертвования.
От корней далеко не убежишь.
В юности я узнал две поговорки.
Одну мне сказал бывший заключённый:
Артём, пойдёшь за правдой — сотрёшься до жопы
Вторую я услышал в фильме Эмира Кустурицы:
Делай добро — жуй говно
Я не воспринял поговорки превратно. По глупости подумал, конечно: «бескорыстно за правдой лучше не ходить, и делать добро для чужих не стоит», но тут же осёкся — что это за жизнь такая, без правды и без добра?
Думаю, обе поговорки не поучают, а предостерегают. И у похода за правдой, и у созидания добра есть последствия, чаще всего негативные; ступая на одну из тропинок, нужно отдавать себе отчёт, что они (минимум) принесут разочарование, а (максимум) разрушат тебе жизнь.
А уж стирать ноги до жопы или не стирать — выбор каждого.
Россию я люблю в том числе за огромное количество правдорубов и доброделов. Даже зная о последствиях, они не пасуют — вижу в этом симбиоз нордической отваги и христианского самопожертвования.
От корней далеко не убежишь.
Друзья, седьмого мая я переименую этот канал в «Ночные посты» — не пугайтесь.
Ночные посты — эссеистическое упражнение, исполняемое после полуночи. Нужно сесть за стол и написать текст на две-три тысячи знаков о том, что тебя волнует. Затем перечитать три раза и сразу же отправить в канал, не давая чувствам остыть.
Можно писать ночные посты нерегулярно, а можно устраивать марафоны, тренируя эссеистическую дисциплину — садиться за стол каждую ночь. В подобных марафонах тоже есть своя прелесть — никогда не знаешь, о чём напишешь следующей ночью, и зачастую вытаскиваешь из подсознания неожиданные мысли, познаёшь себя.
В 2022-м году я устраивал марафон на 26 ночных постов. Поймал себя на мысли, что раз-два в год перечитываю их до сих пор и получаю удовольствие от результата.
Ночные посты нередко проникают в прозу. Так, например, восемь из них стали неотъемлемой частью повести «Отражение в луже», ещё пять перекочевали в пока ещё неопубликованный «Венок из листьев аканта».
Решил посвятить этот канал данному упражнению. Вы всегда тепло реагировали на ночные посты и я надеюсь, что вам понравится новая концепция канала.
Ночные посты — эссеистическое упражнение, исполняемое после полуночи. Нужно сесть за стол и написать текст на две-три тысячи знаков о том, что тебя волнует. Затем перечитать три раза и сразу же отправить в канал, не давая чувствам остыть.
Можно писать ночные посты нерегулярно, а можно устраивать марафоны, тренируя эссеистическую дисциплину — садиться за стол каждую ночь. В подобных марафонах тоже есть своя прелесть — никогда не знаешь, о чём напишешь следующей ночью, и зачастую вытаскиваешь из подсознания неожиданные мысли, познаёшь себя.
В 2022-м году я устраивал марафон на 26 ночных постов. Поймал себя на мысли, что раз-два в год перечитываю их до сих пор и получаю удовольствие от результата.
Ночные посты нередко проникают в прозу. Так, например, восемь из них стали неотъемлемой частью повести «Отражение в луже», ещё пять перекочевали в пока ещё неопубликованный «Венок из листьев аканта».
Решил посвятить этот канал данному упражнению. Вы всегда тепло реагировали на ночные посты и я надеюсь, что вам понравится новая концепция канала.