Несказка

Наслушалась как-то лягушка успешных подружек, насмотрелась их сториз. Решила тоже самореализоваться. Подышала 4-4-4, сделала парочку буддийских аффирмаций — каждую в разных асанах. Заказала онлайн глиняную крынку и налила безлактозное «регулярное» молоко.

Сначала все было хорошо, все наблюдали и хлопали. Через пятнадцать минут лягушка утомилась и утратила интерес, быстро опустилась на дно и с удивлением захлебнулась.

Подружки доболтали и разошлись. Только безлактозное молоко испортилось.

Когда хочется «похтонить», говорят: на море бы, в провинцию.

А если поблизости нет моря и ты не в провинции, то хотя бы придумать расстояние до всего: ночью во дворе панелек — в окнах лампы, чай и чужие жизни. Помогает радости сырая листва и грязь в небе.

Вот такие в точности слова хочется написать, но они уже написаны:


В России расстаются навсегда.
В России друг от друга города
столь далеки,
что вздрагиваю я, шепнув «прощай».
Рукой своей касаюсь невзначай
ее руки.
Длиною в жизнь любая из дорог.
Скажите, что такое русский Бог?
«Конечно, я
приеду». Не приеду никогда.
В России расстаются навсегда.
«Душа моя, приеду».
Через сотни лет вернусь.
Какая малость, милость, что за грусть —
мы насовсем
прощаемся. «Дай капельку сотру».
Да, не приеду. Видимо, умру
скорее, чем.
В России расстаются навсегда.
Еще один подкинь кусочек льда
в холодный стих.
…И поезда уходят под откос,
…И самолёты, долетев до звёзд,
сгорают в них.

Борис Рыжий

P.S. вот как-будто и вся наша география.

Делаю наброски о сумасшествии
поиска бессмертия —
на фоне технологического прогресса,
пренебрежения к вопросам
его смысла и опасности.

Пришла мысль, которой делюсь,
иначе забуду —
это ж страшно представить,
тебе тысяча лет,
ты прожил всю историю,
осознал повторяемость всего,
бесполезность попыток
что-то исправлять.

Когда тебе тысяча,
из интригующего остается,
пожалуй,
только «позырить», что будет там,
в самом конце.

Что бы тогда сделал я?
Я бы превратился
в медленного наблюдателя,
в дерево, что ли.
Так это же баобабы!
Кажется,
кто-то когда-то уже дожил до бессмертия.

Поступило несколько вопросов. Отвечу на философский — чем я здесь вообще занимаюсь? Если честно, не знаю. Как всегда в жизни происходит — куда-то да приведет. Пока самое близкое слово к тому, что я чувствую: балуюсь.

Вот, например, можно про бессмертие и Кьеркегора. Можно подумать, что всерьез. А можно про штиблеты. Не всегда понимаю, где я сам, где шучу, где прячу, затыкаю, а оно лезет.

Но штиблеты плохой пример — это не та тема, на которую я шучу легко. У каждого свои границы.

Спросите моих детей, какое стихотворение они слышали от меня чаще всего, они ответят: одно — про штиблеты. Знаете? Хорошо в деревне летом, пристает г**** к штиблетам. Почему? Потому что это про беззаботность, удобрения, еще живы бабушки и дедушки, а дома ждет то ли Жюль Верн, то ли графиня де Монсоро.

Поехал серьезничать на планерку Смысловой.

Очень редкое по красоте кино о поздней осени, опавшем лесе и тоскливой фатальности под звуки мнущейся листвы на фоне Михаила Юрьевича.

Не смотрел ничего лучше в этом году.

Запамятка СЗ. Дэвид Солой «Плоть»

На днях назвали победителя Букера. Им стал рожденный в Квебеке, выросший в Лондоне, живущий в Вене венгр с романом «Flesh» (видимо, «Плоть»).

Ни автора, ни книгу я не знал до короткого списка. Почитал отзывы, про самого Солоя и нерешительно делюсь мыслью.

«Плоть» — про жизнь мальчика-мужчины, про то, как он живет со своим телом в этом мире: связь с взрослой женщиной в пятнадцать лет, армия, иммиграция, облака богатства и потеря себя. Во мне это отозвалось вопросом, который я давно записал себе на «после смерти чтобы не забыть спросить» — где заканчивается тело и начинается «я».

Помню, пришел к врачу и говорю: «Спасибо большое, я так себя легко чувствую после двух недель антидепрессантов: настроение, ясность, память, юмор — все, как в мои восемнадцать. Но возник новый вопрос: а где я-то настоящий: злой и душный без таблеток или душка с зубастой улыбкой под флуоксетином?». Доктор ответил профессионально по-докторски: «В смысле? Не понял». Зато понял я в этот момент Гончарова и его Обломова. Штольц же банально был гормонально одаренным человеком, а Обломову лишь не хватало ингибитора серотонина (как говорил Пушкин, «прозака бы тебе, дружище»). На время влюбленности в Ольгу Обломов поднял уровни окцитоцина, фенилэтиланина и вазопрессина. Но, к сожалению, ему не хватило дисциплины духа, терапию он не завершил, а завершил роман и свою жизнь с явным дефицитом эндорфинов у себя и читателя.

Конечно, «Плоть» не про это, но как причудливо она затриггерила дофамин для этой запамятки.

Сегодня в Правилах жизни вышло моё интервью, где я попытался ответить на вопросы «почему» и «для чего» наша Смысловая.

Интервью я не даю, но здесь решающим аргументом стал журналист — Максим Мамлыга. Людей, так искренне влюбленных в книжный мир, как Максим, не встречаешь каждый день. Или вообще не встречаешь. Вот мне повезло.

Погоржусь. В 250-ый день рождения Джейн Остен Смысловая 226 выпустила свой первый медиапроект, посвященный творчеству писательницы. Наслаждайтесь.

Получилось на мировом уровне. Достойно The New Yorker, The Atlantic и Paris Review. Но, не без сомнений, мы им отказали и решили оставить эксклюзив за собой и вами 🙂.

Добрые слова в адрес авторов и команды Смысловой 226 приветствуются и засчитываются сверху в список правильностей.

Подсмотрел тут. Фотография 2004 года.

Как порой можно изображением точно передать мысль. Я на нем с ней застрял:
«Полет и свобода не чужды никому: ни чиновникам, ни сотрудникам разных органов, ни серьезным дядькам с деньгами». В общем, наб(д)людательная философия.

Потом читаю дальше и вижу, что эти дядьки после публикации фотографии нашли издателя и поблагодарили. А также объяснили, что приехали тогда в Москву из Рязани «в гости на свадьбу».

И сразу и мысль, и идея стали другими. Ну как же я сразу не разглядел, а? И как часто бывает так же?

Итогом моего года стала аллергия на подведение итогов.

Мода — это вчерашнее новое. Делай для завтра, что любишь сегодня. Не наоборот.

❤️‍🔥 2(0)26

Вчера неожиданно для себя и окружающих разразился монологом о задолбавшей публицистике и отсутствии интереса в медиа к важному (для меня важному 🤓, конечно).

А сегодня, заковырявшись в Прусте, наткнулся вот на что:

«Не стану с вами спорить, – отозвался удивленный Сванн. – Я упрекаю газеты за то, что они всякий день привлекают наше внимание к незначительным предметам, а между тем мы за всю жизнь прочитываем книги три, от силы четыре, в которых говорится о главном. Если уж мы каждое утро лихорадочно разрываем бандероль, которой заклеена газета, тогда надо бы изменить обычай и печатать в этой газете, ну, не знаю… да хотя бы „Мысли“ Паскаля!»

Представил, что вокруг только заумь и только главное, и вспомнил одного писателя, который предложил представить мир без рая и ада, где и небо серое.

И тогда еще раз подумал. И не стал ничего представлять дальше.