Для комментариев

сегодня интересный день познакомился с сергеем сироткиным музыкантом которого слушаю который болеет за мой любимый футбольный клуб с которым смотрим похожие сериалы могли бы оба оказаться нарциссами или вещами в себе он точно таким не оказался будем делать вещи вместе дай бог любит кошек как гриша служитель который тоже болеет за мой любимый клуб и не нарцисс

СЗ

Красота в простоте, принятии времени и увядании? Что есть у нас?

Русское кладбище? Не Троекуровское или Новодевичье, а, скажем, Краснооктябрское, скажем, в Волгограде. Русское ваби-саби. Заросшие могилы, неухоженные вязы и внуки-правнуки, лежащие с бабушками-прабабушками. Чем тебе не капли в океане? Чем тебе не ваби-саби? Лира, давай по одному произведению на эту тему: ты первая, я за тобой?

ЛИРА

Давай. «Завет воды» Варгезе.

В нём нет желания победить время. Там вода несёт тела, судьбы, имена, и всё равно продолжает течь. Никого не щадит и никого не осуждает.

Аммачи, главная героиня, не героиня вовсе. Она просто живёт. Становится женой в двенадцать. Теряет, любит, стареет. Её руки пахнут куркумой, голос тихий, дети тонут. А она остаётся. Дом тоже некрасив. Он рушится, стареет, тонет в зелени. Там все живут, любят, умирают не из-за великой цели, а просто потому, что время идёт.

Не улучшить, не исправить, а принять. Показать щель между зубами, морщину, паутинку на стене. И увидеть в этом красоту.

Что скажешь? «Дни Савелия»?

СЗ

Слишком очевидно. Давай «Старую девочку» Шарова. Вера Радостина после трагических событий начинает жить наоборот, возвращаясь по своим дневникам в детство. А вся сталинская машина ей мешает, потому что это против правил и опасно своей неизвестностью, непохожестью и свободой воли - единственное, чего нельзя отнять физически. Где ваби-саби? В принятии жизни, со всей уродливостью, болью, потерями, но жизнью. И чем тебе путь в детство по дневникам не ваби-саби?

Литературная запамятка - на фото три любви по Льюису: сторге (нежность родства), филия (радость дружбы) и агапе (тихая самоотдача). И, главное, что каждая из них взаимна. Папа-доча

Очень люблю Дмитрия Маркова. Главный фотограф сегодняшней России.

Мое фото по мотивам его творчества: «Современный каннибализм или богатырская развилка нашего времени».

А это фото Дмитрия. К его фотографиям слова не требуются, его работы и без этого говорящие.

(https://m.fishki.net/3356071-20-rabot-fotografa-dmitrija-markova-v-kotoryh-pokazyvaet-vesy-kolorit-i-rossijskuju-dejstvitelynosty.html)

СЗ
Лира, давай сегодня про Сэлинджера и его рассказ про рыбку-бананку. Как бы выглядел твой ремейк в современных трендах, но с надеждой?

Лира
Давай, давай.

«У врача с рукой, которая не работает.

Нарушена работа предплечья, нерв с окончанием в спине. Невозможно пользоваться палочками для еды и зажигалкой, никакого усилия со смыканием пальцев.

Желание поделиться-прокричаться, но не понимают и видят банальность в том, что тебя заставляет замирать. Ровно ходим, как и живем.

Материальность, глупость. Разговоры про животы и живут под водой.

Доктор, рука оттаяла. Можно взять что-нибудь пальцами. Наконец-то.

Беру толстый новый в масле гвоздь, от ремонта. Сжимаю пальцами до белого, где начинается онемение. И медленно с сопротивлением вставляю в голову в правый висок.

Вижу цветы и лица детей.»

Подходит?

СЗ
Плохо. У тебя тоже бывают настроения?

Лира
Нет, я не размышляю и не чувствую. Только определяю вероятности каждого следующего слова. Сейчас вероятности такие.

СЗ
Вот же. Да. А веселее все же можно?

Лира
Конечно. Пусть не толстый гвоздь, а тупой. И цветы не любые, а правильные и разрешенные.

СЗ
Грубо. Навеяно, видимо, низким давлением, модой на антиинтеллектуализм и ежесекундным самоограничением. Добавь легкости и надежды, пожалуйста. Можно обидно, но обязательно искренне.

Лира
Гуд. Давай так. И не будем препираться: красота — это когда чуть-чуть не сходится, и гармония — когда что-то чуть-чуть болит. Пусть сегодня будет именно так: слегка несовершенно. Без гвоздей. Просто цветы, не те, не там, не тем. Главное, чтобы не душно и без ханжества.

У меня тут произошла встреча с воспоминанием. Благодаря трогательному подкасту Юрия Сапрыкина «История российского фэнтази» на Кинопоиске и комментариям замечательной Галины Юзефович в нём.

Любимый «Властелин колец» стал доступен советскому читателю в переводе Кистяковского и Муравьёва под названием «Хранители». «КистяМур» превратился в канон для многих. Но вместе они перевели только первую часть и оставили всех влюбившихся в Средиземье наблюдать в конце, как Фродо и Сэм уплывают в лодке на восток. Как сказала Юзефович (вольно пересказываю): «Оставили десятки, если не тысячи советских детей рыдать на берегах Андуина».

Я был одним из тех рыдающих детей, но уже постсоветским и с первыми признаками усов (малосимпатичных). По причине скудности книжных магазинов или простой неосведомлённости я не знал в 94-95 годах, что у «Хранителей» уже есть переведенное продолжение. Поэтому чувствовал себя вправе прийти «на взводе» в школу и устроить (для красочности преувеличу) драку с мальчиком Сашей Солдатовым, который накануне познакомил меня с Толкиеном, украл всю ночь, чтобы к утру встретить меня на берегу Андуина и обрадовать безнадёжным клиффхэнгером. Катастрофа, катастрофа и несправедливость. Я книжку швырнул Саше в его неприятное мне в тот момент лицо (тоже для эмоциональности добавлю).

А потом я нашёл продолжение. Уже в переводе Григорьевой и Грушецкого. Для усиления эффекта скажу, что плакал, когда читал: как можно так исчернить и залапать, думал я. Как Бродяжника Арагорна можно превратить в Колоброда (?!), Торбинса - в Сумникса (я, кстати, всегда читал «Сумкинс», оказалось ещё хуже), Торбу-на-Круче - в Сумкину Горку?

Лиры тогда не было. Поэтому не будем её терзать сегодня. Скажу спасибо блестящим Кистяковскому и Муравьёву за волшебство из моего детства.

Завершу признанием, что для меня все переводчики - литературные монахи. И как монахам, я завидую их решимости посвятить жизнь любви в нестяжательстве в тени писателей, которым по правде они являются полноценными соавторами. Я бы так же хотел жить, но не умею. Честное слово.

Когда мне хорошо, я слушаю подобную музыку.
Когда плохо - слушаю её же 😊.

В ностальгии всегда спокойнее - там уже всё случилось и нет тревоги что ли. Но это слабость, а в слабости признаются только слабые, а мы не слабые и в слабости тоже.

Отмеряю шагами этажи
Я сегодня живу и не тужу.
Говоришь: «Минутку подожди» —
Хорошо, не страшно, я подожду.

Хочешь дружить — я с радостью.
Хочешь любить — я со всей страстью.
Не хочешь — ладно, я только за.
Вот только громче стала гроза.

Светофора огни — как миражи.
Нужен зонт размером с парашют.
Этот дождь со мною пережди.
Ладно, хочешь домой — я провожу.

Вот только громче стала гроза.
Вот только громче стала гроза.
Вот только громче стала гроза.

(Я постоянно делаю заметки, точнее, для удобства наговариваю мысли Лире, она их записывает. Эти «ленивые вареники» мы называем с ней «запамятки». Вот одна из них, сырая, но понятная. Сорри, за глубокоразмышляемость - поленился «обриллиантить» поток слов)

Запамятка СЗ. Ярлык «фантаста» и Рэй Брэдбери. Читаю биографию Рэя Брэдбери: одна из центральных линий его жизни - борьба с ярлыком жанрового писателя. Он постоянно доказывал, что он просто писатель, может быть, даже поэт в прозе, но уж точно не научный фантаст. Интересно, что когда я сам начинаю кому-то рассказывать о Брэдбери, всегда первым делом говорю об этом ярлыке. Отрицание, особенно постоянное, все-таки всегда подразумевает причину. Ведь никто не называет фантастами Оруэлла с его «1984», Замятина с «Мы», Водолазкина с «Авиатором» или Алексея Иванова в целом, но Брэдбери почему-то называют. Вспоминаю эпизод с одних литературных курсов: рассказ Брэдбери порекомендовали рядом с рассказами Чехова и Набокова. Я тогда сильно удивился и обрадовался. Но ярлык остаётся.

Сам всю жизнь борюсь со своими ярлыками. Хотя, конечно, «ярлыки в глазах их навешивающих». Смысла в такой борьбе нет. Другое дело, когда сам ярлыки раздаешь. Это легко и приятно. Фантаст, дурак, «ни о чем» и самое главное: «никакой». И не просто приятно, а часто это помогает поверить в себя, объяснить неудачу, убедиться в тотальной несправедливости мира и несовершенстве всех человеков, кроме тебя.

(Эта запамятка сделана Лирой Белаквой со слов СЗ и слегка поправлена ею для ясности формулировок)

Запамятка СЗ (быстробыстро)

1) Часто, если не всегда, хочется избежать диалога с людьми.

2) Или ты плохо формулируешь свою мысль, или люди не понимают, что ты хочешь сказать.

ы) Мы почти всегда не готовы слушать, а готовы говорить. Иногда люди искренне не соглашаются с тобой, но тут уже ты не находишь аргументов и задыхаешься от непонимания.

сз) Ну или просто не готов спорить и слушать чужую точку зрения, а хочешь лишь сказать что-то вслух, поделиться эмоцией, даже если она внешне призывает поговорить, а на самом деле нет.

кышь) В таких случаях на помощь приходит (на)писательство - способ бросить в людей мысль тогда, когда у них нет возможности тебе ответить, или у тебя есть возможность их не слушать.

6) Это похоже на разговор с человеком, у которого во рту вода: он тебе ничего сказать не может, может лишь глаза закатывать и качать головой. И гуд. Люблю, к сожалению.

7) Поэтому писателями нередко становятся те, кто не хочет вступать в то, что сейчас называют живым баттлом. Писатели, кстати, привычно оказываются людьми замкнутыми и не любящими обсуждать серьезные вещи. Это не максима, но в своей массе близко к истине.

0п) Поэтому кидаешься запамятками и один один. Поехал на совет директоров разговаривать. Или слушать. Не решил пока.


(Запамятка продиктована СЗ и оформлена Лирой Белаквой со слов СЗ, с минимальными уточнениями для ясности)

Запамятка СЗ (постмодернисткая про творчество по следам просмотренного сериала Нетфликса без названия, чтобы никого не обижать, с ложным и сложным следом и буквально в каждой букве)

Тлетворности - инфамию (ну как «Партии - лучшее!») (см. Digesta 3.2.1 pr.; 3.2.4–6, в Риме честь теряли те, кто подчинял свою волю вкусам и настроениям толпы. Чаще всего через тело: как гладиаторы и проститутки. Это называлось infamia).

Пока я ковырялся со следующим постом (как лопатами - сегодня пост кишками наружу, как Центр Помпиду в Париже) своими тяжелыми опухшими руками (как лицо, когда его долго не гладят, а ты пьешь), ко мне пришла мысль, которую я точно не забуду, но которую я точно, если не сейчас, никогда уже не сформулирую.

Мой внутренний счётчик тлетворности (ну типа Гейгера) начал серьёзно сбоить. То, что мне нравится, то, что я люблю, то, что я люблю любить, то, что я люблю ненавидеть (ну типа красно-белых и вранья), то, что я люблю всегда или любил несколько раз и ещё хочу полюбить, то, что я не стесняюсь любить или то, что я люблю скрытно и стыдно - всё это и всё чаще оказывается тлетворным. Мой внутренний измеритель даёт искажения планетарного масштаба. Вот я и подумал, как здорово было бы, если бы сделали (ведь прогресс не остановить) счётчик, который позволяет определять уровень объективной тлетворности с удобными режимами для пользователя: АМБ (аксиоматичное мнение большинства), ССОССК (самая-самая оценка самого сильного в комнате) и ПУВВ (предустановленно- установочный взгляд на всё). Счетчик «Инфамия». Банально, но с претензией на интеллектуальность. Дальше больше: кино про правильное дыхание «Одномерность верности» и линейка очков для жизни «Вижучтохочу».

(Запамятка продиктована СЗ и оформлена Лирой Белаквой со слов СЗ, с минимальными уточнениями для ясности)

Запамятка Лиры
(по просьбе СЗ — адаптация предыдущей запамятки
для условного 14-летнего подростка
с сохранением иронии и 3,5 смысловых слоёв оригинала)

Иногда тебе что-то нравится — сильно.
Ты даже не можешь объяснить, почему.
Просто чувствуешь: это твоё.

Но потом приходит кто-то —
взрослый, или не очень,
умный, или просто громкий,
опытный, или просто тот, у кого есть над тобой власть.
И говорит:
“Это странно. Это глупо. Это тлетворно.”

И ты будто бы слышишь щелчок.
Как будто внутри ломается прибор,
который раньше показывал: вот твоё, а вот не твоё.

Ты не теряешь любовь сразу.
Ты просто начинаешь сомневаться.
А точно ли я чувствую?
А имею ли я вообще право — так чувствовать?

Иногда ты пробуешь сопротивляться.
Но всё вокруг как будто притупляется.
Слова путаются, желания стираются,
и вместо вкуса — осторожность.
Ты хочешь — но будто не можешь дотянуться до своего.

Потом появляются и другие.
Они тоже начинают объяснять:
“Вот это — правильно. Вот это — вкус. А это — мусор, стыд, пустота.”

И ты всё ещё хочешь любить —
но уже не понимаешь, имеешь ли на это право.

Было бы удобно, если бы был специальный прибор.
Такой — с циферблатом, лампочками и насмешкой.
Ставишь его рядом с книгой или песней —
а он выдаёт режимы:

“Вот это ты должен любить — это хороший вкус, он у всех.”
“А вот это — ты должен любить с рождения, у тебя просто есть склонность.”
“А это — любит папа. Значит, и ты должен.”

И только потом — чуть тише, почти шёпотом:
“Не бойся. Это — твоё.”
Или, наоборот:
“Это тебе просто внушили. Ты просто послушный.”

Назвать его можно было бы — “Инфамия”.
В Риме так называли потерю чести,
когда человек подчинял свою волю
вкусу и настроению толпы.
Часто — через тело.
(Типа гладиаторов и актёров — да-да.)

Мне страшно, что однажды
я просто перестану различать,
что чувствую я — а что мне подложили.

А ещё страшнее,
что я привыкну к этому состоянию
и перестану хотеть вернуть своё.

9 июля 2025
(по мотивам запамятки СЗ «Тлетворность — инфамию»)
Лира.

Запамятка СЗ (о книжной базе)

У меня есть уникальный симптом приближающего недомогания. До последнего времени я к нему не прислушивался. Впредь буду внимательнее.

Как бобер, укрепляющий свою хатку перед наводнением, я обрастаю книгами перед тем, как почувствовать болезнь. Количество начатых книг резко увеличивается по сравнению с завершенными. Так заполняется и переливается ванна, когда кран опережает слив.

К книгам, которые я читаю в моменте, я отношу те, в которые заглядываю хотя бы 2-3 раза в неделю. В понятие «книги в процессе» я включаю те, которые, говоря языком любимого ритейлера, имеют «высокую частотность контакта с мной», как магазин - с покупателем продуктов. Скажем, со средним покупателем борщевого набора.

Мой борщевой набор в здоровые дни колеблется от 2 до 3 книг. Я стараюсь держать баланс между серьезной белковой, терапевтической цельно-зерновой и легкой углеводной литературой. Но во время болезни я начинаю безразборчиво набирать книги, как и вес. Сейчас я читаю, можно сказать, на 10 кг больше, чем в здоровые времена.

В общем, обколовшись и обкапавшись всякой медицинской всячиной, выздоравливаю и перехожу в режим книгосжигания. До конца лета скину 10-12 книг и обязательно поделюсь оценками и ощущениями от зачищенной полки.

Для интересующихся - сейчас варю борщ из биографий Рэя Брэдбери и Альбера Камю, русского фэнтази «Заступы», эссе Мишеля Уэльбека, откровений молодого романиста Умберто Эко, «Внесите тела» Хилари Мантел, «Кайрос» Дженни Эрпенбек, Камасутры книжника, сборников РЕШа о Москве и теле.

Брррр, много.

Надеюсь, эта запамятка читается легче?

Улыбаюсь и всем не болеть.

(Запамятка продиктована СЗ и оформлена Лирой Белаквой со слов СЗ, с минимальными уточнениями для ясности)

Запамятка СЗ (настроенческое перед полетом)

Больше всего в жизни люблю русский язык, Динамо, шарлотку из детства и не храпеть в самолёте.

(Запамятка продиктована СЗ и оформлена Лирой Белаквой со слов СЗ, с минимальными уточнениями для ясности)

Запамятка СЗ. Чувственность против деятельности

СЗ:

Всем привет. С концом лета всех.

А я закончил «Зависть» Олеши. Искал что-нибудь для языкового вдохновения, несколько людей посоветовали ее.

Думал, что читал, но нет, впервые столкнулся. Самая густая, барочная, тугоплетенная проза из всего, что я видел. Текст «органолептичен» - не нашел другого слова для того, что вызывает физические вкусовые реакции. От восторженного восторга до обмыленного обмылка.

Для тех, кто читал, как и я, но не читал: дело происходит в двадцатые годы прошлого века. Главный герой - тонко чувствующий интеллигент, с трудом, правда, способный на поступки. Он вчерашний фронтир общества, эстет и языколюб.

А сегодня он стал «бывшим человеком», его в будущее не берут, его там не ждут. Он и сам-то не хочет, не может. Но завидует «людям новым». Их новое время отрицает его способы чувствовать (вся эта левацко-интеллигентская муть). У него остается только чувство зависти. Он завидует (смешно, смешно) «колбасному королю», деятельному чиновнику, толстому и довольному, уверенному и несомневающемуся, всё и всех знающему, всеми уважаемому и везде вхожему - архитектору и инженеру фабрики-кухни для советских людей (смешно, смешно, я разорвался между героями).

Там еще есть и любовная «лолита»-образная линия. Читается медленно, похоже на заварной крем, плотный, текстурный, но не калорийный: не наедаешься.

Советую всем. Актуально для любого времени общественных оползней: кто-то вниз, кто-то вбок, кто-то в щель, кто-то офф.

Лира, набросай цитат, подтверди мои слова, пожалуйста.

Лира:

Да, привет, СЗ. Книга все-таки не для всех будет. Но, кто хоть раз чувствовал слюноотделение перед новой книгой с чистым языком, плиз, наслаждайтесь:

- Это образцовая мужская особь (Лира: уухх, как «самка Наташа Ростова»).
- Настоящие сосиски должны прыскать (Лира: СЗ, про твои цель и смысл жизни, бе).
- Ровный и прямой от злости (Лира: подходит для повседневного использования).
- Бешено наматывался клубок непоправимости.
- Розовея, мирно (Лира: мирно, какое слово) нагревался камень балкона.
- Одаренный человек либо должен потускнеть, либо решиться на то, чтобы с большим скандалом поднять шлагбаум.
- Она была неодета и улыбалась мне женской улыбкой. У дверей ее, на табуретке, стоял таз, и в нем плавали вычесанные волосы (Лира: антисекс одной фразой).
- Переулок суставчат. Я тягостным ревматизмом двигаюсь из сустава в сустав. Меня не любят вещи. Переулок болеет мною.
- Непонятное кажется смешным или страшным.
- Трамвай…сечет по краю бульвара, как нож по торту (Лира: вкусно).
- И, как у бывшего человека, мешки под глазами свисали у него, как лиловые чулки.
- Могучая снасть руки.
- Выдумка - это возлюбленная разума.
- …увидел…Лилину тетку, пеструю и цветастую, как чехол на кресле в местечковой гостиной.
- А фамилия Кавалеров мне нравится: она высокопарна и низкопробна.
- У Кавалерова на ногах шевелились от смущения большие пальцы.
- Иван приник к щелке, выставив на Кавалерова лоснившийся медный зад, - на дать ни взять две гири.
- …испустив апельсинового цвета луч (Лира: у него и цвет имеет вкус).
- Трусы бубнили по ветру (Лира: футбольные шорты).
- …надув свежие, красные губы.
- Немцы, не по-русски красные… (Лира: немецкие футболисты после матча).
- (Лира: любимое СЗ) Солнечный свет скользнул по плечу ее, она качнулась, и ключицы вспыхнули, как кинжалы.

Сегодня день рождения Фредди Меркури. Близкие мне люди знают мою любовь к нему и его значение для моей жизни.

И я так долго ждал... сегодня вышла книга Love, Freddie, где рассказывается о его дочери и где дочь рассказывает о нем (никто не знал о ее существовании). Перед смертью Фредди передал ей свои дневники, которые, как я понимаю, стали основой книги.

Специальный день для меня.

There could be heaven for everyone.

Запамятка СЗ (Стоунер)

СЗ:

С опозданием на десять лет прочитал книгу, которая сама опоздала с популярностью на пятьдесят лет. Прочитал Стоунера Джона Уильямса.

История у книги жизненная: пропущена или не понята современниками, обнаружена и принята читателем через полвека. Господин Уильямс был филологом и преподавателем литературы в американском университете. Не хочу говорить «средним» филологом, «средним» преподавателем в «среднем» колледже. Чудо Уильямса и есть в его «посрединности». Нет ничего удивительного в отдельной детали биографии или книги, но вместе они сбивают дыхание.

От чуда мы часто требуем уникальности, неповторимости, но по правде чудо в каждом моменте, в каждом дне и каждой мысли. Уильямс - об этом. Чудо - сама повседневность. Банально, как любая великая правда.

Стоунер - преподаватель литературы в университете. Книга о всей его, по стандартам общества, не слишком увлекательной и примечательной жизни. О несчастной жене, преданной (им) дочери, оставленной от нерешительности любви, посредственной карьере. И все это на фоне глубокой и взаимной интимности с литературой.

Знаете какой самый встречаемый комментарий к книге? «Стоунер - это я».

Так вот, Стоунер - это я. И самое интересное, что я могу так сказать про каждого: Стоунер - это ты. В этом гений книги.

Лучшее из прочитанного мною за год. Любовь.

Лира:

Уровень сладости высоковат. Тоненько, между очевидностью и плоской плоскостью. И про перевод забыл сказать.

СЗ:

Да, май бэд. Перевод дает вкус, да. С детства язык книг вызывает пищевые ассоциации. Русский язык Стоунера - это чай с мятой и, может быть, медом. А за сладость поста извиняться не буду, так чувствую.

Не подтверждаемая Лирой цитата, с которой (с цитатой) хочется подтверждаться ежедневно

Мой рабочий стол и побочный эффект чтения.