«Рассказывал на базаре садовник, будто два мужика легли под машину и оставили после себя записку: “В смерти своей никого не виним, уходим от хорошей жизни”»

— Михаил Пришвин, из дневника за 1930-й год

Дружба, как любовь, не поддаётся формулированию.

«Люблю — и всё». «Друг — и всё». А если начнёшь анализировать, классифицировать, оценивать, то очень скоро выяснится, что лучшим другом тебе был бы Адольф Гитлер.

И добрый он, и высоко порядочный, и сладкоежка трогательный, и животных любит, и верный семьянин…

Антисемит, правда, да с кем не бывает?

(Борис Стругацкий, писатель)

Третий Рейх в отдельно взятой школе

Ученики одной школы в Пало-Альто, штат Калифорния, не могли понять жестокостей нацистской Германии к евреям. Неужели обычные граждане не знали или, может быть, не хотели знать об их страданиях?

Чтобы объяснить ученикам, что привело к Холокосту, их учитель, Рон Джонс, решил использовать новаторские методы обучения. Начал он с того, что установил в классе новые жёсткие правила. Например, все ответы должны были даваться по стойке смирно, состоять не больше чем из трёх слов и начинаться со слова “сэр”.

Против этих и других произвольных правил никто не стал возражать, и атмосфера в классе начала меняться. Ученики придумали особое приветствие — поднять руку в виде чаши — а также речёвки, которые нужно было кричать в унисон по команде. “Своих” узнавали благодаря тайным рукопожатиям, а о тех, кто критиковал “новый порядок”, нужно было докладывать учителю, потому что они считались “изменниками”. За лозунгами последовали действия — в школе были повешены плакаты, призывавшие учеников вступать в организацию, объяснявшие, как “правильно” сидеть, говорить и т. д. Новую идеологию назвали “Третьей волной”.

Затем Джонс по секрету признался ученикам, что их новая идеология — часть общенационального движения, призывающего под свои знамена тех, кто готов бороться за политические перемены. Они «избранные, их выбрали, чтобы помочь в этом благородном деле», — сказал он. На следующий день был запланирован митинг, на котором новый кандидат в президенты должен был объявить по телевидению о создании новой программы: «Молодёжной третьей волны».

Более двухсот школьников заполнили актовый зал, с нетерпением ожидая его выступления. Возбуждённые участники “Третьей волны”, в одинаковых белых рубашках с самодельными нарукавными повязками развесили плакаты по всему залу. Самые мускулистые стояли на страже у дверей, а по залу расхаживали друзья учителя, играющие роли репортёров и фотографов.

Включили телевизор, и все замерли в ожидании. Школьники ждали грандиозного заявления. Вместо этого учитель показал им фильм о Нюрнбергском процессе. Это был конец эксперимента. Джонс объяснил, зачем собрал всех: «Вами манипулировали. Вы поддались манипуляциям и потеряли себя».

Так ученики на собственном опыте убедились, с какой легкостью можно управлять их поведением, если они будут бездумно подчиняться власти. Правда позже Джонс напишет:

«После этого я ещё четыре года преподавал в этой школе. За всё это время никто так и не признался, что посещал митинги “Третьей волны”. Нам всем хотелось об этом забыть».

Чуть больше года назад со мной произошла “перемена”.

Восхитительная перемена! Сплошное наслаждение! Я стала более энергичной и живой, я снова была молода. В свои 89! Меня даже начали интересовать мужчины. Я стала игривой, да-да, совсем как котёнок.

Потом друзья забили тревогу, они посчитали, что это не совсем… пристойно, что ли. «Ты всегда была такая тихоня, — говорили они, – а теперь флиртуешь, хихикаешь, рассказываешь анекдоты — ну можно ли так, в твоём-то возрасте?»

Я была сбита с толку — так захвачена происходящим, что ни о чём не задумывалась. Но в конце концов пришлось. Я сказала себе: «Ты пожилая женщина, жизнь клонится к закату. Чем объяснить эту неожиданную эйфорию?» И как только я подумала об эйфории, дело приняло другой оборот… «Дорогая моя, ты нездорова, — сказала я себе. — Тебе слишком хорошо, ты, должно быть, больна!»

Выяснилось, что я права. Анализ спинномозговой жидкости подтвердил нейросифилис. Но я не уверена, хочу ли вообще лечиться. Я уже двадцать лет не была такой живой и весёлой. На моей улице праздник.

Если станет хуже, будет, конечно, ужасно, но и полностью вылечиться — тоже кошмар.

(Оливер Сакс, “Человек, который принял жену за шляпу”)

Сидели мы с гитаристом одной известной группы, и беседовали о превратностях музыкальной жизни.

И вот он мне рассказывает, что есть у них в группе человек, который если пива в дороге напьётся, то так храпит во сне, что невозможно с ним в одном купе находится, а тем более спать.

А я ответил, что и у нас в группе такой штрих имеется, но мы с этим успешно справляемся, методом простым, как три копейки. Когда просыпаешься среди ночи от того, что это туловище снова дико храпит, просто берёшь подушку за край, немножечко скручиваешь и со всей дури лупишь товарища по башке. И сразу ложишься обратно.

«Ха! Так он через минуту ляжет и снова захрапит!» — сказали мне. Да, конечно. Но под такой храп тебе уже морально спать будет легче.

(Александр Балунов, “Король и Шут. Между Купчино и Ржевкой”)

«Как вода вся вытечет из ведра, если будет в нём хоть одна дыра, так и радость жизни не удержится в душе, если есть в ней вражда хоть к одному человеку»

— Лев Толстой, из записной книжки

«Каждый хочет, чтобы его информировали честно, беспристрастно, правдиво — и в полном соответствии с его взглядами»

— Гилберт Честертон

В Англии мне посоветовали не улыбаться.

Мы работали на Брайтонской зерновой бирже – это такое огромное тёмное складское помещение. Я без конца улыбался, а фотограф мне это запрещал. Наконец я спросил его: «Почему?»

— Потому что вы похожи на идиота, когда улыбаетесь.

(Чак Паланик, писатель)

Прямота — самое неоспоримое понятие самурайского кодекса.

Один буси определяет прямоту как силу решимости: «Прямота есть способность принимать решение, сообразуясь со здравым смыслом, без колебаний, умереть, когда правильно будет умереть, нанести удар, когда правильно будет нанести удар».

Мэн-цзы называет благожелательность умом человека, а прямоту – его путём. «Как прискорбно, — восклицает он, — забросить путь и не идти по нему, утратить ум и не знать, что надобно его искать! Когда люди теряют домашнюю птицу или собаку, они знают, как искать их, но когда люди теряют ум, то не умеют его найти».

Как без костей голова не может удержаться на позвоночнике, так без прямоты ни талант, ни обучение не сможет сделать из человека самурая. Даже на закате феодализма, когда у военного сословия появилось время на всевозможные развлечения, эпитет “гиси” (нравственно целостный, или прямой, человек) считался почётнее любого другого.

“Сорок семь верных ронинов”, легенда о которых лежит в основе нашего народного образования, в разговорной речи называют “сорок семь гиси”.

(Инадзо Нитобэ, “Бусидо. Кодекс чести самурая”, 1905)

Пришли Немцы! Сначала было трудно поверить.

Вылезли мы из укрытия и видим — идут два настоящих немецких солдата. У одного в руке лопнувшее куриное яйцо, и он очень боится разбить его окончательно. Несёт на ладони.

Немцы никакой агрессии не проявляли. Спросили, где бы умыться. Мы отвели их к нашему пруду. Немец с яйцом всё не знал, куда его положить. Кто-то взял яйцо у него из рук и обещал сохранить, пока он будет мыться.

И он во время мытья всё время оборачивался и глядел с беспокойством на свою драгоценность. Баба начала вздыхать и жалеть их: бедные, какие молоденькие, голодные. Гляди, как яйцо-то бережёт.

Никакого воинственного впечатления эти немцы не произвели. И вообще, наше «завоевание» произошло как-то совсем незаметно и неэффектно.

Даже немного обидно: пришёл какой-то немец с разбитым яйцом в руке, и оно для него имело гораздо большее значение, чем все мы.

(Олег Будницкий, “«Свершилось. Пришли немцы!» Идейный коллаборационизм в СССР в период Великой Отечественной войны”)

Верующий атеист

Полушария мозга связаны между собой пучком нервных волокон, называемым мозолистым телом. Все сигналы полушария передают друг другу исключительно через эту структуру.

Однако бывают случаи, когда необходимо хирургическим путём рассечь мозолистое дело. Так, к примеру, делают страдающим эпилепсией, болезнь которых не поддаётся лечению иными способами. В результате человеку удаётся избавиться от судорожных припадков, однако есть у операции и побочный эффект — независимое функционирование полушарий мозга. В каждом из полушарий, фактически, находится своя личность со своей индивидуальной памятью, способностями и характером.

К примеру, Вилейанур Рамачандран описывал в своей хирургической практике пациента с разделёнными полушариями, одно из которых говорило, что верит в Бога, а другое объявляло себя атеистом. По словам нейрохирурга, этот случай подрывал основы теологии:

«Когда такой пациент умрёт, окажется ли одно из его полушарий в преисподней, а другое — в раю?»

«Мне вспомнился один день 1933 года. Тогда, сидя в кафе “Муэт”, мы с грустью пришли к выводу, что ничего значительного с нами уже произойти не может...»

— Симона де Бовуар, французская писательница

«7 октября. Неразрешимый вопрос, сломлен ли я? Гибну ли я? Все признаки говорят за это; почти единственное, что говорит против, — надежда»

— Франц Кафка, из дневника

Ретабло — это традиция, зародившаяся ещё в средневековой Испании.

Суть её — небольшие картины, которые заказывают художникам для того, чтобы с их помощью отблагодарить святых за спасение от какой-нибудь беды. Помимо изображения самой “беды”, на картине также должен быть текст с её подробным описанием. Выше образец такого ретабло, но уже наших дней.

«Друзья Николаса Гутьерреса устроили ему мальчишник. Но вместо цыпочки ему подарили транса. Он благодарит Святого Патрика за то, что вовремя это заметил и не стал посмешищем».

Пришло время Золотого юбилея. Пятидесятилетие бабушкиного правления.

Кажется, в тот день был ланч, и званый обед, но все признавали, что главное событие произошло вечером в саду Букингемского дворца — это был концерт величайших музыкантов столетия. Пол Маккартни спел “Её Величество”, Брайан Мэй — “Боже, храни королеву”.

Многие говорили, что это изумительно, что бабушка — такая модная, такая современная, разрешает и действительно наслаждается этим современным роком. Сидя позади неё, я тоже невольно об этом думал. Я смотрел, как она притопывает ногой и время от времени покачивается.

Но концерт продолжался, и я начал уставать. У меня болела голова от громкой музыки. А у неё — никаких признаков усталости. Всё так же притопывает ногой и покачивается в такт. Вдруг я присмотрелся поближе. Заметил что-то у неё в ушах.

Что-то... золотое? Я подался вперёд. Возможно, не совсем золотое. Нет, что-то более ярко-жёлтое. Да. Жёлтые затычки для ушей...

(Принц Гарри, мемуары “Запасной”)

Мою мать часто вызывали в школу для беседы о моей плохой успеваемости.

В нашем классе места распределялись от последнего ряда к учителю в нисходящем порядке в зависимости от успехов. Хотя места в классе перераспределялись каждый год, я всегда сидел перед учителем вместе с самыми тупыми учениками.

Мне не хотелось бы быть здесь слишком суровым к себе, поэтому скажу, что я хорошо успевал по математике, физике и химии. Но у меня всегда были плохие отметки по географии, истории и японскому языку. Когда дела становились совсем плохи, родители бранили меня и запрещали мне заниматься моими игрушками.

Я повиновался им до тех пор, пока мне не удавалось немного исправить отметки, а потом снова возвращался к тому, что мне нравилось больше всего — электронике.

(Акио Морита, “Sony. Сделано в Японии”)

«Что “человека мало колотят по голове — он заслуживает плетей”, я, пожалуй, готов согласиться с Вами, если Вы докажете, что человек до сих пор наслаждался блаженством и что он не забит и не заколочен до отупения судьбой...»

— Антон Чехов, из письма

«Едва человек успеет по-настоящему набраться ума-разума, как его уже кличут старой перечницей»

 — Эдгар Хоу

О женщинах Лев Толстой говорит охотно и много, как французский романист.

Но всегда с тою грубостью русского мужика, которая неприятно подавляла меня. Сегодня он спросил Чехова: «Вы сильно распутничали в юности?»

Антон Павлович смятенно ухмыльнулся и, подергивая бородку, сказал что-то невнятное, a Лев Николаевич, глядя в море, признался: «А я был неутомимый…»

В конце фразы он употребил мужицкое слово, так просто, как будто не знает достойного, чтобы заменить его.

(Максим Горький, из воспоминаний)