Фермерство, скотоводство, торговые сделки и прошлое Дика Фостера. Его революционные идеи о разделе имений числящимся за ним душам для получения выгодных процентов. Продажа высококлассных животных.
Переход к светским раутам в поместье Фостеров. Долгие гостевые визиты в Большом доме, обсуждения искусства. Маленькая хозяйка, Паола, как способ взбодрить всех. 38-летняя спортивная женщина, похожая на молодого юношу, но лишь до облачения в вечерний туалет. Сражает как своей мощью, так и манкостью. Ее образ на лошади в бассейне прочно врезается в разум очередного гостя. Грэхем, давно овдовевший, не засматривается на молодых девушек и даже не прельщается юной сестрой Паолы. Везде он ищет образ хозяйки. Поскольку в нее влюбляются абсолютно все гости, он не стал исключениям, поддался ее чарам. Но акцент на протяжении всей книги оставался на Дике. Описание давало понять, что центральная фигура — та самая тонкая, но сильная, неизменно влекущая Паола. Однако ее мы видим только через призму чужих взглядов и мнений и изредка через диалоги. Совсем нет ее натуры, отклика и рефлексии. И трагедия хозяйки дома не в в том, что она окунулась в грех и ушла из брака, а в том, что стала персонажем Джека Лондона. Я, честно, не понимаю, почему это считается классикой. Преследовало ощущение, что повествование начнется от ее мужа, но потом произойдет смена ролей. Она так и не вышла из тени, и оттого все любовные метания кажутся слабее любого простенького фанфика, где ты не можешь сопереживать распаду морали, мукам выбора, страху перед будущим. Мне, честно, в книге нравится чисто описание ранчо, ее личного внутреннего садика, товарооборот и сделки. Касательно именно художественной наполненности — такая глухая пустота 😅 Бомбило, что при наличии потенциала он наглухо растоптан, а концовка сделана просто для того, чтобы хоть как-то завершить историю.

Фред знал, что Вилл хранит одежду у них дома. Таит от старухи Лонгботтом не тряпье, саму себя, ту внешнюю часть, что прячет, как заталкивает вещи на полку, подтыкая ногой, чтобы не вывалилось.
Молли гладила ее вельветовые топы. Как фея, напялившая мох. Джинни смеялась над тем, что Вилл покупала, слепо тратя заработанные деньги. А Фред смотрел.
И чего Фред не видел, так это платья на Святочный бал. В обычных условиях можно было запросто подумать: Лонгботтом спустила до последнего сикля, оставшись на нуле, она не отошла от ссоры и ест пинту мороженого за пинтой, что угодно, вплоть до того, что, закусив губу и гордость, Вилл пойдёт в платье, данном Августой.
Но Фред ведь видел, какие платья она рисовала. Должно было быть второе, запасное, которое она наденет, как только примчится в Нору.
Перебрав полки, Уизли понял. Платья нет.
Зато есть громко брошенная обида, размазанные слезы и молчание. Не пропустит же она бал, в самом деле? Когда еще среди гостей будет знаменитый болгарин и тьма вейл из Шармбаттона?
Видимо, тогда, когда Фреду придется спрашивать Молли о Вильгельмине.

— Профессор Трелони! — звонко зовет Лаванда, сверяясь со свитком. — А если Уран находится в моем знаке в период осеннего равноденствия, это значит, что меня ждет неожиданное богатство или…

— О, Лаванда, — громко, на весь класс фыркает Рон Уизли, развалившись на пуфике рядом с Поттером. — Можно мне тоже взглянуть на твой Уран? Говорят, он у тебя выдающийся.

По классу проносится волна смешков. Парвати Патил толкает Рона локтем, Лаванда густо краснеет.

Трелони мгновенно поджимает губы, её огромные глаза за стеклами очков сужаются от ярости на нарушителя спокойствия.

— Мистер Уизли! Ваше неуважение к небесным сферам поразительно, хотя и предсказуемо для столь… неразвитого разума. Раз уж вы и мисс Браун так увлечены этой планетой, к следующему понедельнику я жду от вас двоих подробный анализ движения Урана с индивидуальными предсказаниями на тридцать страниц. Сверх обычной нормы! И упаси вас Мерлин пропустить хоть одну фазу!

— Не дело оставаться одной на стреме, — заважничал парень, плотнее задернул мантию Лонгботтом и поднял взгляд на небо. Оно еще выглядело как от северного сияния с рассеивающимся зеленоватым туманом, по рыжим волосам блекло ложился отсвет. — Тебе что, совсем не страшно?

      — Как раз потому, что страшно, я и не могу запросто лечь спать, — глоток давался тяжело не из-за температуры напитка. Плотно сжатые от стресса челюсти уже сводило.

      — Не позвала никого, ну дуреха, — замечание не звучало укором. Вилл удивленно обернулась, позволив себе посмотреть на прямолинейный взгляд зеленых глаз. В упор, не моргая, не отводя, с точностью повторив жест. Масляный. Растопленный и мягкий, но неизменно не сводимый никуда в сторону. Вильгельмина притерлась боком, приникнув к плечу Фреда. Тяжелый выдох вырвался вместо всякого ответа.