нежный дазай, я думаю о нежном дазае.

он целует обратную сторону запястья чуи каждый раз, когда аккуратно держит его руку в своей. он пересчитывает кончиками пальцев веснушки, пока тот спит, трепетно-задумчиво потирает давний шрам от карандаша, прижимается к губами к точке пульса на шее и зарывается носом в рыжие волосы. он позволяет эмоциям просачиваться сквозь броню, которую так долго строил — он позволяет чуе видеть его расстроенным, потерянным, раздраженным и пустым, потому что чуе можно, чуе можно всё, и он никогда не мог по-настоящему хоть в чем-то ему отказать.

дазай с долей смущения признает, что его израненное и истерзанное сердце, проклятая и грязная душа всегда принадлежали чуе, как и чуя — с его человечностью, жизнью внутри и бурлящей кровью в венах — всегда принадлежал дазаю.

мы с вами уже говорили про двойной чёрный и их нежную связь с arctic monkeys. а что насчёт сигарет после секса?

чуя подпирает подбородок ладонью и задумчиво смотрит на осаму, который вдалеке о чем-то улыбчиво разговаривает, активно жестикулирует и головой погружен в беседу. у чуи слабым румянцем вспыхивают щеки и приятно-неприятно сводит живот, когда дазай перехватывает его взгляд и нежно, отвратительно улыбается — у него видна ямочка, сверкают глаза, будто он не накахару увидел, а неизведанное чудо света; сердце чуи бьётся и вот-вот выскочит из груди, пока в голове лишь проигрываются строчки «k» — давно забытой, любимой.

«я помню, как впервые осознал, что тоже тебе нравлюсь. что ты тоже думаешь обо мне, мечтаешь обо мне, может, тоже проводишь бессонные ночи, не в силах перестать думать обо мне..»

дазай посмеивается и осторожно забирает из дрожащих рук очередную бутылку, игнорируя пьяное нытье чуи. он — бесформенное месиво, которое никогда не перестаёт жаловаться, даже когда осаму решается поднять его и донести до дома. он чувствует приятную тяжесть на спине, понимая, что чуя выбился из сил и засыпает на нём, сопит ему в ухо. то, как чуя полностью доверяет дазаю, то, как чуя вверяет свою беззащитность в хрупкие забинтованные руки, то, как чуя никогда в нём не сомневался. чуя сонно-недовольно ворчит, когда его несдержанно целуют в лоб, а из соседнего бара играет «nothing’s gonna hurt you, baby».

«я помню, как впервые почувствовал, что держу в руках что-то по-настоящему бесценное — истинное сокровище. что-то глубоко во мне просто знает, что пока он со мной — с ним никогда не случится ничего плохого, я просто не позволю тому произойти».

однажды они оба потеряют терпение и одновременно потянутся друг к другу — с отчаянно горящими, расстроенными и тоскливыми глазами, с цепкими руками и болящими сердцами. однажды чуя болезненно зажмурится, когда прижмётся губами к губам, и поймёт, что теперь всё хорошо. однажды дазай задрожит в чужих руках, мигом потеряв контроль над своим телом и сердцем, и, когда не почувствует страха, поймёт, что теперь всё на своих местах. всё так, как и должно быть — с чуей в его объятиях, с пухлыми от поцелуев губами и с красными от чувств, чувств, чувств лицом.

«your lips, my lips
apocalypse»

дазай медленно выныривает из сумбурного сна, досадно понимая, что до будильника еще несколько часов, и мысли вновь мешают спать. он не чувствует теплой, приятной и привычной тяжести в своих объятиях, и поворачивает голову.

с каких пор у чуи проблемы со сном?

синяки под глазами кажутся серьезными, лицо — осунувшееся и исхудалое, а сам чуя — бледный, совсем на себя непохожий и очень уставший. тусклые голубые глаза, обычно такие яркие и выразительные, пялятся на потолок.

на задворках сознания дазай вспоминает, что в пятнадцать, в шестнадцать, в семнадцать и даже в восемнадцать, чуя мог заснуть в любой позе в любое время дня. чуя мгновенно вырубался — что в спокойные дни, что в дни тяжелых и изнурительных миссий — чему дазай невольно завидовал.

дазай чувствует привкус сожаления, и горькость этого оседает на языке. за время его четырехлетнего отсутствия в жизни чуи он пропустил позорно, позорно многое для человека, который всегда хвастался тем, что он знает своего напарника лучше, чем себя; лучше, чем кого-либо.

дазай чувствует пропасть между ними, огромное расстояние, которое они не уничтожат за несколько месяцев совместного проживания и попыток в отношения, и не факт, что уничтожат вообще. есть много вещей, которые дазай все еще не готов рассказать чуе, и есть много вещей, которые чуя с поджатыми губами держит в себе. это ранит дазая, и его сердце жестоко над ним смеется — он никогда не хотел этого для них. дазай несдержанно прижимает охнувшего чую к себе, желая преодолеть хоть какое-то из сотен расстояний, которые между ними висят.

самое раздражающее — это то, что чуя не вырывается из объятий. чуя не ударяет его и не отходит, не оставляет в одиночестве и в холоде, как тот этого заслуживает. чуя — податливый в его руках, теплый и любимый, чуя — все, чего дазай когда-либо желал. самое раздражающее — это то, что чуя, вероятно, догадывается, какие переживания царапают грудь дазая.

— я не могу дышать, — голос хрипло исходит из места, куда чуя уткнулся веснушчатым носом, между плечом и шеей дазая, слушая его прерывистое дыхание.

— я рад. — дазай только прижимает его к себе поближе, и губы дергаются в легкой улыбке, когда чуя, несмотря на усталость, все равно недовольно пыхтит и пытается его ущипнуть. — я не могу тебя отпустить! что, если моя собака сбежит от меня?

тишина повисает между ними, и им обоим впервые дискомфортно, чертовски неуютно в напряженном молчании. сердце дазая пропускает удар, и он знает, что чуя думает о том же.

— я никогда не сбегал от тебя.

не я — тот, кто сбежал.

чуя говорит тихо и приглушенно. он целует шею дазая, и дазаю плохо от осознания — чуя его утешает. стыд наваливает огромной волной и тяжело давит ему на грудь, а прикосновения чуи ощущаются горящим лезвием; обжигающими, как никогда прежде. дазай не заслуживает этого, абсолютно не заслуживает — ни теплой человечности, которой чуя окутывает его и держит в безопасности, ни преданности, которую чуя преподносит ему с рук, ни любви, которую чуя никогда и не хотел скрывать.

дазай поднимает руку, чтобы поиграть с кончиками волос чуи, желая сосредоточиться на чем-то, что не так невыносимо, на чем-то, что не так сильно ранит и режет изнутри.

он крепко обнимает его и прижимает к своей груди, тихо дыша ему в волосы, позволяя сладкой горечи и сожалениям осесть в воздухе, чувствуя, как чуя все-таки засыпает.

да, не чуя — тот, кто сбежал от него.

дазай просыпается с одной конкретной мыслью в голове. она отпечаталась на задворках сознания очень давно, но словно запылилась и забылась, словно перестала быть такой важной, хотя и дураку понятно, где кроется истина.

ветер обмывает комнату прохладой. занавески мельтешат перед глазами, и дазай вдыхает свежий воздух полной грудью и довольно жмурит глаза — на душе так хорошо, так свободно, что улыбка сама лезет на лицо. это странно, но со странностями у дазая разговор короткий, и живут они рука об руку.

продолжение в комментариях…

личный дневник оды сакуноске [найден осаму дазаем после его смерти в вещах погибшего. твердая обложка и кожаный переплет];

18.06.хх
«осаму добавил пять кубиков сахара в зеленый чай и сплюнул всё на анго. о боги»

19.06.хх
«пришел к дазаю с тортом, в итоге — зашил ему вены. на его напарнике лица нет. дети»

20.06.хх
«он выглядит удивительно печальным для того, кто так сильно влюблен»

21.06.хх
«сделал могилу сиротам. нелепо и криво, руки дрожали. накахара чуя принес им цветы»

22.06.хх
«позволь своим трещинам зацвести. (осаму дазаю, если он будет жив)»

23.06.хх [последняя запись, предположительно — предсмертная]
«колокола сегодня звенят особенно шумно. дазай пошутил, что смерть дышит в затылок. дурачье»

однажды — когда-нибудь в далёком, далёком будущем — дазай найдёт в себе смелость, чтобы распечатать конверт, жгущий сердце с рождества. нет марки или любого другого опознавательного знака, но ему и не нужно; он знает, от кого это — имя отправителя выжжено у него на коже.

«знаешь, я бы предпочел гореть вечность, чем иметь дело с тобой вновь. я пытаюсь ненавидеть тебя, осаму, я правда пытаюсь, но у меня не получается.

не думай, что ты был милостлив. я оставил свой след на тебе так же, как и ты на мне; ты принадлежал мне — ты и вся твоя душа — и это всё равно было чертовски больно. словно яд под моей кожей, словно нож в ребрах, словно проклятье на моих губах.

ты вплетен в моё сердце самыми нежными цветами, и я действительно жесток, раз пишу это. мне не жаль тебя — никогда не было — и ты заслужил мою жестокость. ты не прочтешь моё письмо, пока не станет слишком поздно. это ранит, потому что мы оба знаем, что опустошило тебя, но—

но ты должен знать, что я умирал медленно. ты никогда не хотел, чтобы я умер от мучительной порчи и её бесчеловечного огня, и я сдержал своё слово.

с рождеством. прошу, не звони».