Почти что не об архитектуре, но всё же о власти камня.

Не без злорадства слежу за тем, что происходит с российским павильоном на Биеннале в Венеции.

Если вдруг вы упустили, в чём история, то вот коротко, что происходило последние месяцы.

Организаторы Биеннале объявили, что Россия снова участвует в выставке в этом году – первый раз после начала полномасштабного вторжения в Украину. Жюри (отдельное от организаторов) сначала сказало, что не будет выдавать призы «участникам из стран, лидеры которых обвиняются в преступлениях Международным уголовным судом». Иными словами, что награды не светят участникам из России и Израиля. А прямо перед открытием Биеннале жюри и вовсе уволилось в полном составе.

Всё это время организаторы и сочувствующие отвечали на критику уклончиво.

Флагманский аргумент: искусство вне политики.
Второй по весу: искусство – пространство для диалога.
Третий – замечательный, обозначающий ценность частной собственности в Европе: мы не можем запретить России пользоваться павильоном, так как он ей принадлежит.

Не уклончиво было бы сказать: нам нравится, что Россия ведёт чудовищную колониальную войну в Европе, мы считаем, что это очень правильно. Ещё прямее было бы: нам абсолютно наплевать, мы устали от вашей возни на периферии.

Искусство на Биеннале не может быть вне политики из-за устройства самой выставки. Нельзя выступать в национальном павильоне, представляя национальные культурные достижения, и делать вид, что это никак не служит политическим целям страны (больше о структуре выставки можно почитать в статье Антона Хитрова на медузе, ближе к концу текста).

В конце XIX века, когда учредили венецианскую биеннале, всемирные выставки воспринимались как who is who цивилизованного мира. Кто не был частью этого эксклюзивного клуба, тот вполне буквально оказывался за пределами самой цивилизации. Способ мышления естественный для периода, учитывая, что хедлайнерами этих выставок были колониальные империи.

Поразительно, но нигде эта мысль не закреплена на архитектурном, физическом уровне так, как в Венеции. Притом, что в Биеннале принимает участие около ста стран, в Giardini della Biennale – одной из двух главных точек на карте выставки – находятся всего тридцать национальных павильонов. Страны строили их себе постепенно с 1907 по 1995. Это так называемые постоянные павильоны. Все остальные – блуждающие: страны арендуют под них помещения, разбросанные по всему городу. В них, как правило, можно запросто попасть с улицы. В павильоны Джардини – только по билету.

Выходит, что в логике Биеннале закреплено различие постоянной цивилизации и временной. «Кооператива Джардини» и тех, кто на правах бедного родственника лишь на время становится частью клуба серьёзных игроков.

И здесь я возвращаюсь к значению архитектуры. Национальный павильон в Джардини – не абстракция, не открытая сцена. Это вполне конкретные (pun intended) стены, пространство между которыми каждые два года осмысляют художники. Сменяемость искусства и незыблемость стен вместе создают здесь связную культурную реальность. В этой реальности нет военных преступлений, а есть какие-то дрейфующие льдины любимых Европой композиторов, художников, писателей, и проч. Поэтому пока существуют эти национальные павильоны, они всегда будут инструментом политики.

Что же с павильоном России? Он открылся сегодня только для прессы и профессиональной публики и закроется послезавтра. О том, какую славу ждут для себя те художники, которые принимают в этом участие, я даже не начинал думать. Но вспомнил свою собственную интервенцию на Биеннале 2022 года, Мёртвый Павильон – перформанс, для которого Оксана Девочкина написала икону, а я собрал ветровой орган, который гудел как падающие бомбы. И провели мы его, конечно, в тех самых садах Биеннале – Giardini della Biennale.

Слева – «Монумент защитникам Москвы», эскиз, 1942 год, архитектор Леонид Павлов.
Справа – «Дворец итальянской цивилизации», 1939–1943, архитекторы Giovanni Guerrini, Ernesto La Padula, Mario Romano.

Насколько мне известно, архитектор Павлов попал в Италию только в 1950-е годы. Но советскую прессу он читал с большим вниманием. А в ней, в нескольких изданиях, появились планы Всемирной выставки в Риме – большой экспозиции, затеянной Муссолини, частью которой был и Дворец итальянской цивилизации. Сегодня он более известен как «Квадратный Колизей». Павлова идея этого здания, очевидно, глубоко поразила.

И всё же удивительно, что в 1942 году – в самый разгар войны! – он делает прямую отсылку к архитектуре «врага». Хотя на самом деле и «Квадратный Колизей», и триумфальная арка Павлова суть одно – реакция тоталитарного государства на модернизм. Сталинизм и итальянский фашизм могли бы вести долгие разговоры на латыни.

Сами модернисты, кстати, тоже считали тот самый античный Колизей одним из совершеннейших архитектурных творений, но вывод делали иной. Тогда как они видели в этом икону рационального, ясного, функционального, и Павлов, и его итальянские коллеги напирали на имперские чувства.

Оставшаяся только на бумаге арка удивительно нерациональна в своей инженерной части: даже на эскизе видно, что её нужно подпирать контрфорсами со всех сторон, чтобы она не развалилась; Павлов, стало быть, не собирался использовать достижения более прочных и экономичных железобетонных конструкций (возможно, из-за условий войны).

«Квадратный Колизей» украшает римский квартал EUR. В нём сегодня находится штаб-квартира дома моды Fendi.

#италия #рим #россия #москва

Впервые и только однажды в этом мае: прогулка с выходом на закрытую крышу CEU.

Единственная возможность попасть в новое здание Центрально-Европейского университета и обнаружить лучший вид на город (какой доступен человеку демократических взглядов).

Это почти жанр литературы, архитектурная поэма о том, как даже в самые тёмные времена венгерское общество умело объединиться и взять историю в свои руки.

Откроется самое неожиданное. В числе прочего, что кирпич при коммунизме – это inside joke для своих, и что великий архитектор Миклош Ибль – настоящий панк.

В финале мы попадём в место абсолютно выдающееся и с точки зрения архитектуры, и с точки зрения истории города – в закрытую для всех прочих часть университета CEU. Нам же она откроется во всём великолепии – и с видом на Будапешт.

Прогулка, конечно же, посвящена парламентским выборам и окрыляющему чувству перемены. (Источник фото)

Суббота, 23 мая, 14:00

Старт – от Астории

Места ограничены

Билеты

В апреле 2026 года весь мир следил за маленькой страной, зажатой между соседями где-то в Восточной Европе.

В последние годы Венгрию прославляли не самобытная культура, не уникальный язык и даже не архитектурное изящество столицы, а политические сводки: авторитарный режим Виктора Орбана всё сильнее закручивал гайки, ужасая одних и восхищая других. Казалось, что конца этому нет. Что Орбан здесь навсегда.

Но 12 апреля 2026 случилось удивительное: власть, которая казалась вечной, рассыпалась за одни сутки. Парламентские выборы принесли победу оппозиции – две трети венгров выбрали новую власть.

Для многих такая чёткая гражданская позиция венгров стала неожиданностью. Но историки архитектуры знают: для Будапешта это далеко не первая победа либерального сообщества.

Ещё до того, как Австрийская империя стала Австро–Венгрией, а Буда, Пешт и Обуда объединились в один город, пештская интеллигенция уже была серьёзной силой, с которой приходилось считаться.

Именно это к своему удивлению обнаружили организаторы конкурса на строительство здания Венгерской академии наук в 1850–е годы.

Конкурс провели, выбрали трёх финалистов. Все проекты были выполнены в псевдоготическом стиле. Оставалось определить победителя. Но стоило иллюстрациям попасть в прессу, как началось невиданное.

Архитектура внезапно стала главной темой городских разговоров. В кафе, театральных фойе, буржуазных гостиных и аристократических салонах обсуждали только одно: каким должно быть будущее здание Академии. Всё упиралось в стиль.

Готика воспринималась венграми как символ немецко–австрийского культурного влияния. Для жителей Пешта это было напоминанием об имперском давлении – и они были готовы стоять насмерть, лишь бы главное интеллектуальное здание города не построили в этом стиле (да, Будапешт – это город, где даже архитектурный стиль может быть политическим!).

В итоге готика проиграла: в 1865 году Академию наук построили в стиле неоренессанса. А ещё через два года уступки пришлось делать уже самой Австрии – в 1867 году Венгрия получила автономию внутри империи.

#венгрия #будапешт

Привет! Этим летом случилось много незапланированных путешествий. Все они были счастливыми, но обрушились таким грандиозным количеством впечатлений, что я оказался очень похож на льва с картины Сано ди Пьетро, прославленного «Страдающим средневековьем». Лев тоже был под впечатлением от Иеронима: тот не бросился прочь, а излечил льву раненную лапу («вот так и мы»).

С этими новыми впечатлениями — многие из которых итальянские — я возвращаюсь к обычному режиму ведения блога.

Совсем уж без дела, впрочем, я не сидел и до этого: как летний проект, я решил внимательно прочитать «Божественную комедию» — в оригинале и двух комментированных переводах. О находках и опыте этого чтения я пишу у себя в фейсбуке.

Ну а теперь я начинаю разбирать фото и видео архив за лето и совсем скоро мы вновь углубимся в понимание городов.