Боррель давно находится в изоляции от здравого смысла. Видимо, от аномальной жары.

То ли ещё будет зимой…

Мы не сомневались.

⚡️Серотонин заявил об окончательном уходе из России.

Открытка @vlagr.

Мужчины и женщины ходят в спортзал с одной целью - иметь красивое, стройное, упругое женское тело.

Кто доброй сказкой входит в дом?

Москва дулась, ревела дождём и осыпала блёстками молний. Люди врассыпную хоронились по домам, кабакам, борделям и лазаретам. Стихия явилась шедевром Моцарта и прозорливые мира сего оказались в Большом. Красноярские гости давали миру свой взгляд на «Дон Жуан».

Зал наполнялся резво как бокал игристого вина. Вот слушатели опер всех ждут свой «наркотик» у партера. Девицы в разных платьях на показ, что сами как произведения искусства. Мужи в костюмах, губернатор северного края, сенатор, что Поправки сочинил. Здесь все казались мне близки, я чувствовал себя в палитре жизни. Программки удивляли красотой - святой художник смастерил всех персонажей в яркий цвет. Полотна закрывали сцену, оркестр в предвкушении молчал. Мир замер. Началось.

Явился Моцарт из глубин, сопровождая звуком Лепорелло. Лакей потешный ожидал, пока хозяин совершит дурное. А вот и Анна, цветок в объятьях сердцееда. Сам Дон Жуан красив, а голос, будто ангелы в суровости поют. И с каждой нотой проявлялся сам Мольер, что нам комедию явил. Хотелось плакать, а потом смеяться - веселью труп мешал, который слёг в начале сего действа.

А как Джованни ел сердца - со вкусом, толком, расстановкой. Я в нём узрел себя и воображал, как голосом маню девиц на Патриарших. Но петь дано не всем, хоть пить позволено любому. Со смехом нам явился список «покорённых» дам - от юга Франции до испанских спален. Хотел и я иметь столь много женщин, но предчувствовал к концу души Жуана разрушенье.

Здесь каждый пел по нотам, как великий метр, чьим именем назвали гостевой театр. Звезда эстрады Хворостовский был бы горд Эльвирой, Мазетто и Церлиной. Да что там, все певцы не уступали москвичам. И кто был знал, что на другом конце страны такие голоса! И почему явили их столице лишь сейчас?

Конец комедии по принципу трагичен. Джованни жертвой пал от собственных грехов. Не отказавшись от «любви» и блуда, стал примером он для сотен поколений. «Смеяться кончишь ты этой же ночью» - сказала статуя любовнику, свершая справедливость. Любовник пал, артисты спели, занавес их скрыл. По залу разлетелись крики «Браво!».

Овациям сегодня не было пределы. Цветы летели, падали, ложились у ног тех, кто сделал вечер сей незабываемым. Как будто Моцарт сам руководил оркестром - настолько тонкий и пронзительный комедии был звук. Рукоплескали все, гордился губернатор. В улыбках расплылись и платья, и штаны.

Покинул зал я сквозь буфет, чтоб душу успокоить. Мораль чуть уяснив, держал к девицам путь. Но не утехам посвятил остатки тьмы ночной, а искренней любви - в саду с влюблённой и красивой обнимался. Порой, большое чувство чуть вкуснее всех грехов. Грехи же тоже хороши, но их конец известен. Об этом рассказал нам Дон Жуан.

Ну нахуй.

Ну вы поняли.

По пятницам не пьют лишь болящие и безумные.

Задумайтесь…

До конца рабочего дня ещё 10 минут! Держитесь!

Сильно не пейте. Без меня.

Зайку бросила хозяйка, говорит прости зайка ты отличный парень но искорки нет страсти понимаешь давай останемся друзьями мы же не чужие зайка

Боже мой, как я один, один.

1909 год, 23 июля
80 лет

Ну не пьём и не пьём. Чего шуметь-то? Уроки пятницы.

Атаковал носом тумбочку. Лез по лесенке на пятый этаж. Был красив, но глуп. Сегодня в церковь.

Иной раз пью до без памяти. Просыпаюсь сложный, колючий, истинный мудак. Ползу умыться, таю, каюсь. Зеркало не прощает. Ненавижу собственную морду, дерусь с занавеской у ванны. Лишь унитаз не может меня оскорбить.

А дома бардак. Разбиты стаканы, рубашки в крови, тумбочка не в той позе, что я хочу. Кровать вся измята, противна, сложна. На балконе окурки, за окном сплошные придурки. Патриаршие. Хочу полить их водой, чтобы люди пришли в себя. Но людей тут и не доищешься. Желаю каши. Не на кокосовом. На хуесосовом. На обычном. Я русский мужик.

Напялю тельняшку и треники с эмблемой кастета. Кеды Converse с сердечком, чтобы консьерж от вида не блеванул. Украшаю себя ролексом и браслетами. Мажу рожу непонять чем. Думаю про актрис, немного дрочу на дорогу. Куда пойти?

В «Уильямсе» сплошные бляди. В них из хорошего разве что ноги, длинные и шелковые, как надгробная вуаль. Постоянные мудаки: бизнесмены, инвесторы, потребители валютных шалав. Я пью свежевыжатый сок и продаю душу девице напротив. Она, жестокая, кокетничает, но воротит нос. Смотрю на руки, что она вскоре будет целовать. Длинные ровные пальцы. Красиво.

Ползу в храм. Батюшка толстый, напыщенный, но живой. Ставлю свечи, молюсь, не смеюсь. Я истинно верую в Бога, как многие верят в баланс, йогу, астрологию и говно. Господь смотрит на меня с потолка, лелеет и любит как сына. Я обнимаюсь, каюсь, люблю в ответ. Я с Богом накоротке.

Дальше пьянство. В доме литераторов подают водку, а в Selfie апероль. Хочется жрать через силу, давлюсь борщом и сашими. Неожиданно люблю, жалею себя. Плачу. Слёзы падают не тельняшку, пятятся и бегут в сердца баб. Бабы вокруг хороши, с одной из них стремлюсь в туалет. Пожалуй, она чья-то жена. Похуй.

Ухожу, в бреду бреду к посольству врагов. Напротив штатов продают американские сиги. Беру, радуюсь, курю. Звоню дружку, опальному артисту - он у сладких девиц. Еду, ломлюсь в дверь - не берут. Пожарная лестница, пятый этаж, окно. Я чуть не ебнулся, но уже ебанулся.

Пью, ем, потребляю. Зачем-то трахаюсь в гостях. Играю с котом - упитанный и потешный. Глаза до того хороши, будто выпил джин-тоник. Не у баб. У кота. Впрочем, бабы терпимы - юные и блестящие. Хочу сожрать их как сувенир. Смеюсь, шучу, хохочу. Убываю.

На Чистых лежат бомжи. Я обнимаю каждого, чтобы спасти душу. Просят монет, я скрываю купюры. Старуха узнала меня и мечет хуйню о войне. Я гордый, держусь и мужаюсь. Вспоминаю актрису, любимую, классную. Голубоглазое чудо в оправе из чёрных волос. И губы со вкусом клубники. В животе заводится крот и жрёт меня вплоть до сердца.

К ночи брожу, восхищаюсь джазом. Жру настойки в саду «Эрмитаж», там кругом знакомые рожи. Отребье, скотины, артисты. Целуемся с каждым. Проливается джин. Начинается дождь.

Я тащусь к дому, не видя блядей и людей. На Мерзляковском чуть не сбивает машина - водитель отборный мудак. В переходе у Интерконтиненталя требуют мелочь. В Нуре дают чуть бухнуть. У ТЮЗа не видно детей. В Козихинском всюду дружки, которых и вовсе не хочется видеть. На Спиридоньевском дом и элитное белье Petra.

Дома вязко, тоскливо, но вкусно. Я пью из бутылки и ставлю винил. Танцую, чуть падаю, бьюсь головой о любовь. Вспоминаю актрису, любимую, классную. Голубоглазое чудо в оправе из чёрных волос. И губы со вкусом клубники. И вновь, вновь, вновь. Целую руку, жру клубнику и плачу. От счастья.

О, жизнь, ты прекрасна,
О, жизнь, ты прекрасна вполне.
Бываешь немного опасна. О-е.
Возьми мое сердце,
Храни, вспоминай обо мне,
Поверь мне, что все не напрасно.

Верхом на звезде, над лесом, рекой,
Потерян навсегда покой.
Верхом на звезде, Mi torno diabolo esta.
Билет в один конец — весна.