Вместе победим.

Надо читать вечерние молитвы и ложиться спать. Вечер перестаёт быть томным.

Ночь, шум машин и сломанная фонарями тьма. Девичий крик и мой волчий вой. Стул в стену, на пол стол и все чашки вдребезги в ряд. Я топчусь по осколкам души и ломаю винил о колени в крови. Вертинский, Бутусов, Мик Джаггер - все смешались в театре абсурда. Одежда из шкафа касается моих рук и падает на люстры, бутылки и слёзы. Моя элитная конура превратилась в полотно Босха.

На Патриарших визжали, сношались, сдыхали и вновь возрождались. Я ловил пустые взгляды полным бешенства взором. Мне было больно, а им плевать. Девичьи лапы с нарощенными когтями оставляли на моей спине стигматы бесцветной, серой любви. Твердолобые, тупые мужские рожи гоготали над ценой моего виски - я выжимал Jameson из родной бутылки. В ушах светила Луна:

Твои глаза опять горят...
Твои глаза в них нету, дна...
Утонет он в твоих глазах.
Утонет он в твоих глазах…

Я пустился в пляс до Гранатного переулка, зарычал в кустах у Никитской, чем напугал влюблённую пару. Они были милы, целовались как люди, обнимались как люди, любили как люди. Обычные, юные, в кедах Converse с разноцветными шнурками. Суки, суки, счастливые суки. Я со всей силы размножил бутылку о землю.

Химия в бутылочке, ярко-ярко синяя...
Девочка не думала что она красивая
На неё, на неё, на неё, ты не смотри ...
Надевай, надевай, надевай, свои очки...

Мне казалось, что всё вокруг - ночной кошмар и сонный паралич. Я пытался кричать и резко выпрыгнуть из дурного сна, но он продолжал смеяться мне в лицо - дорогими машинами, уютными домами и мёртвыми сердцами Москвы. Вот «Дом образцового воздержания» на Мерзляковском и плакат с Гоголем на Никитском Бульваре: «Терпи, казакъ, атаманомъ будешь».

⁃ Да пошёл ты на хуй, Николай Васильевич!

Я хотел плюнуть великому в глаз, но угодил себе в сердце. Противно. Противно быть не нужным вовсе и никому. Противно тонуть в рюмке друзей, в бутылке приятелей и чаше знакомых, которые не знают ничегошеньки о моих чертях. Кому ж эти черти? Кто воспитает их, кто поймает удою и огреет тёплым половником по рогатой башке? Кому пригожусь я такой: грязный, голубоглазый, добрый, безумный прохвост?

Бляди. На Поварской всегда ждали бляди. Блестящие, красивые, все измазанные душистым кремом и мужским потом. Я пришёл, они широко улыбались - все встали в ряд для меня. Каждый бес внутри пьяной головы мог найти подходящую для своих утех. Пухлая блондинка, тощая брюнетка, и вся-такая рыженькая кудрявая «овечка» без одного уха.

⁃ Всех! Мы хотим всех! Мы хотим сегодня! Мы хотим СЕЙЧАС!

Я жрал их, как огромные горячие хинкали в «Казбеке». Обмакивал в мацони, давился, запивал леденящим айраном. Кусал, плевался и рвал, как свежий лаваш. Валялся в них, как в зелени и помидорах, больших и красных томатах, что не помещаются во рту. Уже на рассвете выпил каждую, как крепленое вино, до рвотного дна. Все черти хотели спать, а маленькая душа, что часами пряталась в грудной клетке, рыдала от обиды.

⁃ Посмотри на себя? Кем ты стал?
⁃ А ты-то что? Сама виновата! Ты почему никому не нужна?

Душа всхлипнула, надула губки и крикнула так громко, что по зацелованной шее полилась кровь:

⁃ А ты меня показывал? Ты меня хоть кому-то дарил?
⁃ Я…
⁃ Ты, сука, меня продаёшь! Мразь! Сволочь! Иуда!

Я надел футболку, чтобы не видеть дыру в груди и пощёчину на щеке. Бравада прошла, голос сел, глаза почти закрывались, прячась от отражения в зеркалах. Руки вывернули карманы, я уходил нищим и совсем пустым, хоть и жрал до упаду. Уже близ храма Богоявления пришлось зарыдать.

- Суууууууууукааааааа!

Небо вторило мне, грянул страшный гром. Утренняя Москва гневалась после сна и многодневной жары. Сверкали молнии, что изгнали с улиц сотни людей и десятки последних машин. Ливень выпал стеной и прибил меня к Спиридоновке, что последний гвоздь в крышке нового дома. Я лежал в луже, пил дождевую грязь и задыхался. Лишь душа могла стать спасательным кругом, но сдулась.

Тонешь тонешь не потонешь
Ты сломаешься однажды
Может выпьешь яды слижешь дважды
Знаешь мне yже не важно
Все не так yж важно

Спасибо.

Верховный представитель Евросоюза по иностранным делам и политике безопасности Жозеп Боррель обратил внимание на то, что западные СМИ порой не передают сделанные им заявления, однако пишут о словах министра иностранных дел РФ Сергея Лаврова.

"Лавров едет в Африку, чтобы сказать, что в проблеме виноваты европейские санкции, и вся западная пресса повторяет это". "Я еду в Африку, чтобы сказать обратное, <...> и никто не подхватывает [эту информацию в СМИ]", подчеркнул он.

Боррель пожаловался, что находится в изоляции:)))

Боррель давно находится в изоляции от здравого смысла. Видимо, от аномальной жары.

То ли ещё будет зимой…

Мы не сомневались.

⚡️Серотонин заявил об окончательном уходе из России.

Открытка @vlagr.

Мужчины и женщины ходят в спортзал с одной целью - иметь красивое, стройное, упругое женское тело.

Кто доброй сказкой входит в дом?

Москва дулась, ревела дождём и осыпала блёстками молний. Люди врассыпную хоронились по домам, кабакам, борделям и лазаретам. Стихия явилась шедевром Моцарта и прозорливые мира сего оказались в Большом. Красноярские гости давали миру свой взгляд на «Дон Жуан».

Зал наполнялся резво как бокал игристого вина. Вот слушатели опер всех ждут свой «наркотик» у партера. Девицы в разных платьях на показ, что сами как произведения искусства. Мужи в костюмах, губернатор северного края, сенатор, что Поправки сочинил. Здесь все казались мне близки, я чувствовал себя в палитре жизни. Программки удивляли красотой - святой художник смастерил всех персонажей в яркий цвет. Полотна закрывали сцену, оркестр в предвкушении молчал. Мир замер. Началось.

Явился Моцарт из глубин, сопровождая звуком Лепорелло. Лакей потешный ожидал, пока хозяин совершит дурное. А вот и Анна, цветок в объятьях сердцееда. Сам Дон Жуан красив, а голос, будто ангелы в суровости поют. И с каждой нотой проявлялся сам Мольер, что нам комедию явил. Хотелось плакать, а потом смеяться - веселью труп мешал, который слёг в начале сего действа.

А как Джованни ел сердца - со вкусом, толком, расстановкой. Я в нём узрел себя и воображал, как голосом маню девиц на Патриарших. Но петь дано не всем, хоть пить позволено любому. Со смехом нам явился список «покорённых» дам - от юга Франции до испанских спален. Хотел и я иметь столь много женщин, но предчувствовал к концу души Жуана разрушенье.

Здесь каждый пел по нотам, как великий метр, чьим именем назвали гостевой театр. Звезда эстрады Хворостовский был бы горд Эльвирой, Мазетто и Церлиной. Да что там, все певцы не уступали москвичам. И кто был знал, что на другом конце страны такие голоса! И почему явили их столице лишь сейчас?

Конец комедии по принципу трагичен. Джованни жертвой пал от собственных грехов. Не отказавшись от «любви» и блуда, стал примером он для сотен поколений. «Смеяться кончишь ты этой же ночью» - сказала статуя любовнику, свершая справедливость. Любовник пал, артисты спели, занавес их скрыл. По залу разлетелись крики «Браво!».

Овациям сегодня не было пределы. Цветы летели, падали, ложились у ног тех, кто сделал вечер сей незабываемым. Как будто Моцарт сам руководил оркестром - настолько тонкий и пронзительный комедии был звук. Рукоплескали все, гордился губернатор. В улыбках расплылись и платья, и штаны.

Покинул зал я сквозь буфет, чтоб душу успокоить. Мораль чуть уяснив, держал к девицам путь. Но не утехам посвятил остатки тьмы ночной, а искренней любви - в саду с влюблённой и красивой обнимался. Порой, большое чувство чуть вкуснее всех грехов. Грехи же тоже хороши, но их конец известен. Об этом рассказал нам Дон Жуан.

Ну нахуй.

Ну вы поняли.

По пятницам не пьют лишь болящие и безумные.

Задумайтесь…

До конца рабочего дня ещё 10 минут! Держитесь!

Сильно не пейте. Без меня.