Тега ‘собака’ у меня нет, но в канале на эту тему есть много интересного эзотерического.

Ещё недавно снимали «Территорию» (раз, два, три), снимали «Перевал Дятлова», где, — и это я с лёгкой завистью, — сценаристы сумели все версии дятловедения интегрировать в ткань так, чтобы ткань нигде не порвалась — почти «Рукопись, найденная в Сарагосе». А сейчас от любого российского сериала с первых кадров гнетущее ощущение, будто тебя в школе сняли с последнего урока и повели всем классом на обязательный сеанс по разнарядке минкульта. Если вместо математики — ладно, спасибо. Но, как правило, это был воспитательный час, на котором можно спокойно написать записочку девочке или сделать домашку. Заняться своими делами. Но надо сидеть и смотреть это.

Непонятно, кто снимает, для кого снимает и зачем.

В мире, в общем, не сильно иначе. Там это называют кризисом индустрии.

Я уже писал про роскошь стоимостью в билет. Так вот, кино не умирает. Умирает зритель — как позиция, как способ присутствия, как свидетель. Все хотят и ждут чего-то нового, интерактивного, где можно свайпнуть сюжет.

И так будет. Просто сидеть в платоновской пещере и смотреть на стену стало опасно: у сидящего слишком много свободного внимания, он может опомниться и обернуться.

Поэтому его больше не приковывают. Ему дают ворошить угли, выбирать композицию тени и её динамику. Руки заняты и оборачиваться уже незачем — ты уже соучастник.

Цепи были как-то интереснее.

И банника этого мы все хорошо знаем. Рукопожатие, которым герцог с капо деи капи обмениваются «львиное», а на заднем плане тигр в клетке. Ну, такой у Гая Ричи стал юмор. А говорят что закончился.

Про высокую моду.

Скопируй файл — копия идентична побайтно. Никакого «оригинала» в цифровом мире не существует.

В мире вещей ровно то самое, просто доходит позже.

Как только физическое качество реплик перестало принципиально отличаться, суть немедленно сбежала в метаданные, в право сказать: я могу себе это позволить.

Но и это уже не так важно. Следующий этап: реплика самой идеи «я могу себе это позволить».

Демна довёл это до чистого безумия, за что ему, в общем, спасибо. Футболка курьера DHL — триста долларов. Синяя сумка из Икеи — две тысячи сто сорок пять долларов в коже. Мусорный пакет из люксовой смолы — тысяча семьсот девяносто. Уничтоженные кеды — тысяча восемьсот пятьдесят. Всё распродано.

Кеды Paris Full Destroyed Баленсиаги («Все маги любят Баленсиагу») — не шутка, но метафизика. Ты платишь за повреждения. За симуляцию твоего прожитого: патина — след истории, а тут твою историю тебе сразу нанесли на конвейере. Можешь не жить. Меньше двух штук за свободу от жизни — ну, недорого.

Беньямин нам рассказывал, что тиражирование ауру убивает. На деле оно ауру вынуло из предмета и превратило в отдельную товарную позицию, более ценную, чем сам предмет.

Церковь тысячу лет решала задачу: как удостоверить подлинность щепки или кости, физически неотличимой от любой другой. Ответ нашли — непрерывная цепь владения. Светский мир изобрёл это заново и назвал провенансом; на аукционах платят именно за него.

В наше время самой честной оказалась индустрия NFT. Объект продаётся исключительно как виртуальная метка, как провенанс в чистом виде — вещи нет вовсе. То, к чему люксовые бренды шли сто лет, кто-то достиг за два года. Рынок потому и схлопнулся почти мгновенно: смотреть на голую механику просто невыносимо.

Ну и забавное напоследок. Сумка Баленсиаги — это копия икеевской сумки за девяносто девять центов. Но оригинал-то сам был копией. Значит фальшивка и подлинник стоят на одном расстоянии от чего бы то ни было, и разница между контрафактчиком и модным домом ровно одна: у второго есть лицензия на наценку. Зато у первого — копия лицензии, которую он выписал себе сам. Операция одна и та же. Какая разница, если верховного лицензиара не существует?

Ну или Он нас покинул. По версии Ницше — не то чтобы совсем добровольно. С тех пор все подписи на «лицензиях» исключительно наши собственные.

Об этом написано две с половиной тысячи лет назад. У Платона в десятой книге «Государства» три кровати: та, что есть идея, кровать плотника и кровать на картине. Живописец — третий от истины, и потому в идеальном государстве ему не место.

Обратите внимание на иерархию, её обычно проскакивают. Ремесленник у Платона выше художника. Плотник хоть смотрит вверх, на идею; живописец смотрит на плотника.

Модельер как архонт (высший градус в Eyes Wide Shut — у Миллича, продавца карнавальных костюмов) сегодня смотрит не на идею и даже не на плотника, он смотрит реакцию на прошлую коллекцию: эхо её усиливает или ослабляет. Тень в платоновской пещере хотя бы отбрасывалась огнём; здесь тень отбрасывается предыдущей тенью. Больше нет никого, кто вообще посмотрел бы вверх. Или вниз — вопрос вкуса и направления. Все смотрят вбок, друг на друга.

Предельный случай — показ Vetements в макдональдсе на Елисейских полях под логотипами Heineken и Vodafone. Копируется уже не вещь, но эмблема. То есть чистый знак, — и оригинала у него нет в принципе.

И чем дальше от «источника», тем громче на бирке слово «аутентичность». Отсюда вечное недовольство покупателя. Он ведь брал вещь в надежде, что вместе с ней приедет и её эйдос. Вещь приехала. Эйдос не отгрузили — он не отгружается в принципе, ни за какие деньги, ни на каком уровне эманаций. Поэтому покупают снова, и снова, и всегда чуть дороже.

Как известно, не бывает второй свежести осетрины. С копиями так же: нет никакого «ближе к оригиналу». Есть оригинал и есть всё остальное, но «всё остальное» в нашей реальности — это буквально всё. Читаем Платона.

Ты сам, разумеется, тоже копия. Но ты та копия, из которой можно отмерить расстояние до тебя же, возможно, подлинного.

Неподдельное во всей сделке — твоё недовольство. Болит ровно по контуру недостачи: единственное, что тебе всегда достаётся бесплатно.

#Платонизм

Мерил Стрип объяснила ещё в первой «Праде» своим культовом монологом про лазурный свитер. Только она говорила про спуск: как взгляд из пентхауса доходит до первого этажа, теряя силу на каждом. Чистая эманация, Плотин одобряет.

Вопрос в другом: а на чём держится сам пентхаус? Миранда искренне полагает, что там, в Archives, хранится её безупречный вкус как лекало — и все остальные его просто обводят, теряя точность на каждой копии. Но на деле там пустая каморка без окон и лицензия, выписанная Мирандой себе самой.

Подлинная сила Миранды не в лекале, а в том, что все согласились копировать по нему.

Одно слово — ведьма.

Это касается не только Миранды. Так устроена пирамида внутри каждого из нас: собственное восприятие реальности всегда на вершине, а то, что остальные его не копируют, — просто недоработка, невезение или злая карма.

Вот это и есть Платонова пещера. Никто в ней никого не приковывает. Цепи держат не потому, что подлинные, — просто лицензию на оковы мы выписываем себе сами. И верим ей, потому что подпись там стоит собственная.

Освободиться можно лишь целиком: половину подписи не отзовёшь. Но тогда придётся принять, что моё восприятие, которое сидит на вершине, — не моё, это не я. Это нечто. Невыразимое.

В общем, начали мы с высокой моды.

Но с чего ни начни — приходишь сюда же. И стоишь, не решаясь на шаг, возле выхода.

Или входа — вопрос вкуса и направления.

Хотя, конечно, называть такое «тенью» иногда язык не поворачивается. Огонь.

Кто про льва и тигра у Гая Ричи понял не очень, для тех ещё напущу туману: рукопожатие Lion’s Paw (немного стилизованное кинематографически) символизирует не просто узнавание, но восстановление/возведение после символической смерти.

В масонской легенде о Хираме Абиффе, главном строителе Храма Соломона, именно «Львиная лапа» используется, чтобы поднять тело мастера из могилы после того, как обычные рукопожатия (Ученика и Подмастерья) оказываются бессильными (так называемое «соскальзывание плоти с костей»).

В ряде гностических текстов низший демиург описан львиноголовым. Ну это уже такое, культурология.

Нейронки, конечно, поменяют главное. Лет через пять люди перестанут кичиться умом; ум станет вообще не модным, особенно в его ключевой функции: привлечение сексуального партнёра. Павлиний хвост теряет смысл, когда любые хвосты можно брать из коробки. Ну и прекрасно. Я всегда говорю, как маменька Бальзаминову: «Оставь, Миша! Не думай, хуже будет!» Господь услышал и прислал революцию.

Внутривидовой отбор переключится на то, чего у сети нет, и что именно этим окажется — самый интересный вопрос.

Но конечно, ценой сопутствующих потерь, и потерь огромных. Исход битвы ясен, но, надеюсь, среди людей найдётся кто-то, кто сможет сказать на поле финальной битвы за окончательную картину мира между видами:

— Благодарим герцога Энгиенского... Но это испанская пехота!

Не получилось выиграть по уму, хотя бы закончим по красоте.