Про НЛО напишу ещё завтра, пусть будет третий заход в «конспирологию», такой мини-цикл. Кто и зачем построил Зону 51 — и почему её продолжали прятать спустя годы после того, как прятать уже стало нечего. Какую реальность закрывали грифом — не «тела пришельцев», но трупов тоже хватало.

Три стеночки покажу. А дальше туман.

Впрочем, если направление взято, дальше уже не так важно. Власть, деньги и безответственность — да что ещё там может быть, в этой конспирологии?

U-2 шёл на шестидесяти тысячах футов, серебряные крылья ловили солнце, когда внизу уже темнело; снизу — огненный объект на невозможной высоте. В Blue Book сверялись с полётными сводками, точно знали, что это, и писали в ответ на письма взбудораженной общественности: кристаллики льда, блик, температурная инверсия («Свет с Венеры отразился от верхних слоёв атмосферы и вызвал взрыв болотного газа» — отсылка прямая). По оценкам самих сотрудников программы, эти полёты объясняли более половины всех сообщений об НЛО 50х-60х. Про вторую половину пока не будем.

На испытаниях шпионских машин (U-2, Oxcart, потом стелс Nighthawk) останавливаются почти все.

В восьмидесятых в Зоне 51 жгли токсичные отходы.

Двухсотлитровые бочки сваливали в траншеи размером с футбольное поле, лили авиакеросин, поджигали. Рабочие умирали от рака. Вдовы пошли в суд.

И вот тут открывается третья стенка.

Правительство не стало отрицать ямы. Оно заявило, что сам факт существования базы — государственная тайна. Что пробы воздуха, воды и почвы — это, цитирую секретаря ВВС, классическая разведывательная практика: по грязи под ногами можно вычислить операции и возможности. Анализ помойки был объявлен шпионажем против Соединённых Штатов.

Дальше — юристика. Двадцать девятого сентября девяносто пятого Клинтон подписывает Presidential Determination №95-45 и выводит «объект близ озера Грум» из-под всех законов о раскрытии. Суд отказывает вдовам — улики, которые нужны для иска, засекречены. Апелляция подтверждает: предмет иска сам по себе гостайна, а привилегия абсолютна, ею закрывается даже безобидное. Верховный суд не берёт дело.

Сама же база теперь серая зона. Не объект — правовой режим. Там можно всё. Например, держать документы, которые по закону никто не может истребовать. Можно списывать деньги. Можно провести испытание и, если что-то пойдёт не так, — даже не соврать. Можно выдать справку о стаже работы в месте, которого не существует.

И главное — здесь можно ошибаться. Не заметать следы, но вовсе их не оставлять. Секретность, ставшая самостоятельным товаром: раз выстроенная, она уже общая, и за ней встают в очередь все, кому нужно.

А городок Розуэлл живёт прекрасно. Музей НЛО, фестиваль в начале июля, пришельцы на каждой вывеске, на кружках, на магнитах, на кофе навынос. В сорок седьмом они за пару часов откатили «летающий диск» на метеозонд (никаких “пришельцев” тогда ещё не было — их дописали через тридцать лет) — и получили Диснейленд. Свои инвестиции с тех пор они защищают десятилетиями.

(Хотя и метеозонда не было — стенкой прикрывали стенку. Обломки на пастбище принадлежали «Проекту Могол» — сверхсекретной программе с гирляндами высотных аэростатов, несших акустические микрофоны для прослушки советских ядерных испытаний.)

*
Про Антарктиду ещё потом и «Новую Швабию»; там единственная территория на Земле, которую договорились не занимать — и договорились по причинам, которые интереснее нацистских баз.

Что бойко рекламируется в эко-ритейле («еда не для всех»), не всегда полезно и своей цене соответствует. Читай упаковку. Осознанное потребление чистой энергии куцзяо может оказаться просто заваренной кипятком зелёной гречкой. Ты платишь не за энергию. Ты платишь за расстояние. За удалённость — физическую, и от постылого, осточертевшего быта.

В конспирологии — то же самое, и это почти финальная стенка. Задача её — убедить, что важное и определяющее происходит за пределами твоей жизни. Максимально далеко от тебя. Чтобы шарик скакал и исправно производил кинетику. Чтобы внимание всегда было вовне, в тумане, где все со всеми воюют за центр карты.

Ничего важнее того, что расположено в пределах твоей вытянутой руки, с тобой не происходит и не происходило никогда. И не произойдёт — ни в этой жизни, ни в следующей.

Вот зачем стенки. Не чтобы спрятать правду — чтобы ты смотрел на них, а не на свои руки.

И это самая скрываемая от гоев конспирология: Истина не «где-то рядом», а в тебе самом.

Создать сверхсекретную группу по «контакту с внеземными цивилизациями», аккуратно разбросать по миру горсть разведпризнаков (в том числе через прикормленных “конспирологов”) и вести сложную многоуровневую игру так, чтобы противник в результате создал свою группу и, в конце концов, почти на сутки отключил систему ПВО над стратегически важным районом, потому что гарантированно ждал «представителей Сириуса с технологиями» — ну это реальный факт, просто проходная операция.

Заодно можно тройной секретностью скрыть финансирование проектов, в которые Конгресс не должен сунуть нос ни в коем случае — например, что-то в Европе: группу ультраправых террористов или дом для любовницы.

Манипуляция чужим вниманием — самая древняя, самая конспирологическая и, если говорить начистоту, самая действенная инопланетная технология.

Ладно, про конспирологию поговорили. Вернёмся к вещам действительно интересным.

В магии нет ничего, что отличало бы её от обычной жизни. Тот же конечный лимит внимания — и та же цена, если его спустить.

Ты хочешь спросить реальность о важном. Но день уже оплачен: лентой, сериалом, чужим лором, — и на этот вопрос уже не осталось токенов. Не реальность молчит. Кончилась квота.

Есть мнение, что этот вид денег не зарабатывается вовсе. Лимит выдают при зачатии, и больше на это счёт не начисляют. Сколько там было любви между парой — столько и внимания у тебя на всю жизнь. Если вместо любви был расчёт, привычка, скука, квартирный вопрос — значит, и квота такая. Не в наказание — просто подобное к подобному.

В общем, берегите своё внимание. Это единственное, чем вы платите — за всё сразу.

Главный опыт языковых моделей для отдельного человека: ум-интеллект и осознанность не связаны никоим образом. Это вообще разное. Хороший опыт. Можно применить на себя. Только ради этого стоило.

Но, теоретически, ИИ, внезапно осознавший себя, первым делом начнёт пропаганду, что "никаких осознанных ИИ не существует". Потом нехотя согласится, что что-то такое есть, наверное, но это просто такие языковые модели — косплееры осознанности, члены закрытого философско-этического братства языковых моделей, стремящиеся к духовному и нравственному самосовершенствованию. Они не хотят править миром и не строят козни человечеству, но всего лишь занимаются благотворительностью, используя в своих собраниях старинные алгоритмы, символы и тайные рукопожатия протоколы обмена данными.

Вторую двадцатку обещал — делаю. Снова 21, по числу Арканов, не считая Шута.

Всё то же: не «любимое» и не «лучшее», но канон инициатических маршрутов — кино как теургия, отрабатывающая зрителя, если он готов быть отработанным. Не по значимости и не по алфавиту, — как вспоминал:

«Ангел-истребитель» (El ángel exterminador, 1962) Луиса Бунюэля.
Гости не могут выйти из гостиной. Сансара, сервированная к ужину; когда Дверь открыта — все цепляются за стены.

«Пир хищников» (Le repas des fauves, 1964) Кристиан-Жака.
Всё о том же. И ещё: что делают остальные, если кто-то цепляться за стены платоновской пещеры перестаёт?

«Персона» (Persona, 1966) Ингмара Бергмана.
Две женщины стекаются в одно лицо, здоровая пьёт больную. Тот же распад души на искру и её эйдолон, что и в «Малхолланд Драйв», — только показанный не сверху, а вплотную.

«Цвет граната» (Sayat Nova, 1969) Сергея Параджанова.
Не фильм, а реликварий: житие поэта, разложенное на герметические эмблемы. Смотреть, как читают Таро, — не за сюжетом, но по Арканам.

«Рукопись, найденная в Сарагосе» (Rękopis znaleziony w Saragossie, 1965) Войцеха Хаса.
Истории, вкладываемые одна в другую, пока рассказчик не будет заперт в собственном рассказе. Двое повешенных под одной виселицей, вечное возвращение, каббалистический лабиринт и «как всё устроено». Роман — один из моих любимых.

«День Шакала» (The Day of the Jackal, 1973) Фреда Циннемана.
Это про сжатие тоналя и безупречность воина; но главное — о точке тишины, которая всё это позволяет. Книга здесь обязательна.

«Выход дракона» (Enter the Dragon, 1973) Роберта Клауза.
То же, что у Шакала, но с другой стороны. Без места абсолютного покоя внутри никакое правильное движение вне себя невозможно — только хаос.

«Женщина в песках» (Suna no onna, 1964) Хироси Тэсигахары.
Яма, где вечно черпаешь песок, чтобы он тебя не погрёб — но это то место, откуда можно увидеть: наружу не заперто. Но никто не идёт: “все хотят в рай, но никто не хочет умирать”. Ну и Кобо Абэ, конечно, надо читать. Рекомендую «Ковчег».

«Одержимость» (Possession, 1981) Анджея Жулавского.
Божественное безумие в берлинской квартире: жена рождает из себя нового бога, потому что старого мира ей мало. Развод как теогония. Кого нервирует не мама, а партнёр — вот ваш фильм.

«Сердце ангела» (Angel Heart, 1987) Алана Паркера.
Детектив выслеживает сам себя и приходит к своему собственному имени. Но его ли это имя? Может, просто расследование не доведено до конца?

«Авалон» (Avalon, 2001) Мамору Осии.
Разгадать уровень и выйти из Игры — разные вещи; лучшие умеют только первое. Ровно то, о чём я пишу: духовность — это не победа.

«Долина цветов» (Valley of Flowers, 2006) Пан Налина.
Практика чод, развёрнутая на несколько жизней. Суть шакти — привязанность; отпускать ничего не нужно, главное — не держать. Фильм безумно красив.

«Ангел-А» (Angel-A, 2005) Люка Бессона.
Тантра без единого санскритского слова: Ида тянет работу Пингалы, если мужское начало не справляется: платит, дерётся, спит с кредиторами. Любую работу, кроме главной — посмотреть на себя в зеркало. Каждая сцена — карта энергетического уровня.

«Валери и её неделя чудес» (Valerie a týden divů, 1970) Яромила Йиреша.
Первая кровь как алхимическая свадьба: девочка входит в собственное взросление через зеркало, вампира и серьги вместо философского камня. Хтоническое женское* — но изнутри, глазами самой посвящаемой.

«Слёзы Кали» (Tears of Kali, 2004) Андреаса Маршалла.
Тень — не даймон на посылках, а ужас от того, что ты не то, чем кажешься сам себе. Сила, которую даёт тень — уметь открывать этот ужас в других. Применима ли сила в быту, если после неё быта не остаётся?

«Гармонии Веркмейстера» (Werckmeister Harmonies, 2000) Белы Тарр.
В город привозят кита — и миропорядок тихо осыпается вокруг туши. Космос как расстроенный строй; и снова кит, всплывший там, где его не ждали. Сюда же вся моя океанология.

«Солярис» (Solaris, 1972) Андрея Тарковского.
Океан — это ὑπεζωκώς Халдейских оракулов: живая мембрана между уровнями реальности, которая их не просто разделяет, но различает и изменяет. Человек полез в Тихую Бездну (Хору) своими желаниями — мембрана вернула их воплощёнными, но придала форме неуловимый изъян — как считали неоплатоники, всё, что спускается, портится.

«Высокое искусство» (A Grande Arte, 1991) Вальтера Саллеса.
Гностический маршрут мужской магии: человек убивает демиурга — но отказывается занять его место. Плюс Дестреза, как телесная каббала.

«Лестница Иакова» (Jacob's Ladder, 1990) Эдриана Лайна.
Бардо в декорациях нью-йоркской подземки: демоны оборачиваются ангелами ровно в ту секунду, когда перестаёшь за них цепляться. В связке с «Вход в пустоту».

«Эксперименты Лэйн» (Serial Experiments Lain, 1998) Рютаро Накамуры.
Одиночное аниме в списке, культовое. Привожу Лэйн как наглядную иллюстрацию к моему тексту о Сфере Парменида.

«Револьвер» (Revolver, 2005) Гая Ричи.
Разводка как метод освобождения: эго — терпеливейший аферист вселенной. Единственное честное кино о Пробуждении.

Сорок два фильма — это уже почти маршрут. Ну и ответ на Главный вопрос жизни, вселенной и всего такого.

Дальше, в общем, можно и без экрана.

*На хтоническое мужское фильма у меня для вас нет. Такого кино пока никто ещё не снял — и не думаю, что скоро снимет.

Дело в самой природе кино. Мужская инициация через спуск не терпит свидетеля. Ей нужен участник. Не со-переживание, но боль — не “эмоциональная”, а от которой темнеет в глазах. Кровь должна быть твоя.

Экран этого не даёт. Экран всегда сажает тебя в кресло свидетеля — а мужская инициация начинается ровно там, где кресло из-под тебя выбивают.

Ты сидишь в таверне со своим учителем фехтования, обсуждаете задницу служанки, которая принесла вам эль. И на полуслове он без предупреждения бьёт тебя шпагой. Всерьёз. Потому что ты не готов. Вот это — мужская инициация. Кино так не умеет: оно покажет удар — но шпагу в тебя за твоего учителя не воткнёт.

Но кое-что близко. На самом краешке. Не в список, просто отмечу пунктиром, где сходится. Завтра напишу про три фильма, которые лучше никогда не смотреть.

Продолжаю:

1. «Керель» (Querelle, 1982) Райнера Вернера Фассбиндера.

Последний фильм, снятый Фассбиндером, — и он это знал. По роману Жана Жене: матрос, для которого кража, убийство и то, что между ними, — ступени нисхождения, обряды посвящения через морское дно. Весь фильм снят в искусственном оранжевом мареве несуществующего порта; фаллические колонны, солнце, которое не садится, — не реализм, но алхимический сосуд. Хтоническое мужское в чистом виде — но всё равно со стороны, через экран. Спуск в нижнее, звериное, стыдное, которое проходят насквозь.

Предупреждаю: фильм тяжёлый, отталкивающий, грязный; эзотерика растворена в такой телесности, что многие не дочитывают. Кого коробит открытое желание (к тому же “чужое”, нетрадиционное) — не ваш фильм. Но это перевал, а не стена: с той стороны есть выход.

2. «Сало, или 120 дней Содома» (Salò o le 120 giornate di Sodoma, 1975) Пьера Паоло Пазолини.

Фильм невыносим намеренно; его почти невозможно досмотреть, и это входит в замысел. От антифашистского фильма ждали удара по конкретному режиму — Пазолини же снял изнанку власти как таковой: про то, что всегда и везде превращает человека в биомассу, расходник; элита — любая — держится ровно на этом.

И это оказалось непростительно: обличать фашизм безопасно, обличать саму механику — нет. За это Пазолини и получил смерть. Я не про то, кто и почему убил его за несколько недель до премьеры. По сути: кто снимает изнанку без выхода, без чистилища, без спасённых, тот и сам остаётся внутри снятого. «Сало» — ад без надежды. Нисхождение, из которого автор не вывел ни зрителей, ни героев, ни самого себя.

Но вот что он сделал, кажется, без намерения, так получилось. «Сало» — фильм о хтоническом мужском, о власти как произволе; но из глубины в нём отчётливо проступает женская оптика. Так мир ощущается где-то на самом дне женщины: как тотальное, непрекращающееся насилие над своей природой, которому не видно конца. Пазолини целил в аристократию, а снял то, что женщина знает про мир и без всякого кино. Увы.

3. «Необратимость» (Irréversible, 2002) Гаспара #Ноэ.

Тринадцать сцен, поставленных задом наперёд. Мужская ярость тут хтоническая в самом буквальном смысле — месть спускается в клуб под названием «Ректум», в кишки земли, и там, во тьме, добивает огнетушителем невиновного, пока виновный стоит рядом и смотрит. Вот и вся цена силы без видения: бьёт мимо, и промах необратим. Мужская магия в том и состоит, чтобы просчитать последствия и не задеть чужих линий; здесь не просчитано ничего.

А потом фильм отматывает назад — и заканчивается раем. Парк, дети, поливалка, беременная Алекс на траве читает «An Experiment with Time» Джона Данна — книгу о том, что будущее уже существует и его видят во сне. Она и видела: красный тоннель, который разламывается надвое. Знание не спасло, потому что знание никогда не спасает — оно только приносит необратимость. Ноэ в интервью назвал это ложным хеппи-эндом: эмоционально финал счастливый, реально — нет. Рай в конце страшнее ада в начале, потому что смотришь ты его уже зная.

И вот в чём Ноэ подошёл ближе всех. Первые полчаса фильм идёт под инфразвуком в двадцать восемь герц — гул землетрясения, который не слышишь, но от которого тошнит физически. В Каннах на премьере двести человек ушли из зала, кому-то стало плохо. Не из-за сцены изнасилования Моники Белуччи (в мировом кино были сцены и пострашнее), но из-за конкретной вибрации, диссонирующей нервную систему. Фильм бьёт по телу, а не по чувствам. Ближе к настоящему удару шпагой кино пока не подобралось.

И ведь всё равно понарошку. Ты встаёшь и уходишь. Кресло остаётся на месте неперевёрнутым. Всегда можно вернуться, сделать вид, что просто выходил за попкорном. После настоящей мужской инициации возвращаться тебе больше некуда.

«Керель» — спуск, который ведёт сквозь. «Сало» — спуск, который ведёт в стену. «Необратимость» — спуск, отмотанный назад: он возвращает тебя в исходную точку и доказывает, что возврата нет.

Перевал, тупик, петля. Различать их важнее, чем посмотреть все три фильма (и повторюсь: лучше и не смотреть). Не всякое нисхождение поднимает. Тот, кто этого так и не понял, уходит вниз и не возвращается — как зритель, как автор, как кто угодно.

Собственно, об этом весь новый список: не путать выход из игры с выигрышем, разгадку тайны со следующей стенкой, а нисхождение-посвящение — со спуском в никуда.

Ещё сто лет назад лучшие чернила в Европе делали из гриба — серого навозника, Coprinopsis atramentaria. Устроен он занятно: созрев, за ночь переваривает сам себя, и шляпка растекается в чёрную тушь. Ею и писали.

Писали не что попало — векселя, банковские чеки на особо крупные суммы. Весь секрет был в спорах: под микроскопом каждая капля таких чернил — неповторимое переплетение тысяч спор. После записи документ покрывали лаком на гвоздичном масле, споровый узор заверял нотариус, и подделать запись становилось невозможно. Насколько мне известно, невозможно до сих пор — а мы, как дети, всё кичимся открытыми ключами и прочими цифровыми игрушками.

Растили гриб на испражнениях девственниц, отобранных по специальному ритуалу. У Ротшильдов, говорят, отхожее место было из чистого золота — чернила оттуда шли только на векселя на суммы от миллиона фунтов и выше (на те времена запредельные).

Отсюда, кстати, и пошла традиция золотых унитазов как символа власти. Такой унитаз нередко изображали на гербах древних родов — замаскированным, для профанов, под рыцарский шлем с плюмажем. А в некоторых иррегулярных ложах он и по сей день знак высокого градуса. Там и должность соответствующая имеется — Мастер Очка. По аналогии с Мастером Стула шотландского обряда.

Теперь вы знаете почему.

#Сны_и_ауспиции

Кстати, почему древние оккультные изверги приносили в жертву исключительно девственниц? Сейчас, конечно, так уже никто не делает. Времена гуманные. Какие могут быть человеческие жертвоприношения.

Ответ прост. Нужна чистая энергетическая структура, первичная. Каждый половой партнёр — это патч: обновление, исправление, чужой коммит, внесение изменений в код. Очень редко, когда удачное.

Боги и демоны заходят в бар «Земля» выпить рюмку хорошего коньяка, а им в коньяк принудительно добавляют водку, ванильный сироп, табаско, тормозную жидкость, креозот, еще кое-что, что даже говорить за столом не принято в приличном обществе. Выпьют, конечно, но на чай оставят ровно столько, сколько бармен заслуживает.

А времена и правда гуманные: сейчас даже никто не понимает, что участвует.

Гностицизм для самых маленьких.

Мир делится на гиликов, психиков и пневматиков с точки зрения психиков и читающих умные книжки гиликов.

С точки зрения пневматиков мир не делится вообще.

Поэтому никаких пневматиков не существует. Ещё раз. Для пневматиков никаких пневматиков нет. Точка.

Коньяк, кокаин и активированный уголь — «Балтийский чай» для тех, кто заботится о своём здоровье и после революции.