Ходжа Насреддин пообещал вылечить эмира, если тот не будет думать о белой обезьяне.

Но вообще-то Насреддин был суфием из вполне конкретного тариката и он не издевался, он просто предложил практику, которую сам проходил при обучении.

Ну есть такая, тебе говорят не думать о чём-то месяц. И не в нашем понимании: "отвлекаться", но вот конкретно, убрать эти мысли из себя полностью. И там не обманешь, пир же всё видит.

Или ты хочешь что-то попросить у пира. Тебе говорят: хорошо. Через три дня встреча. Но день считается, если ты ни разу эмоционально внутри себя не прореагировал на внешние обстоятельства. Не вспылил, не занервничал, не испугался. Внутри себя. Опять же, не обманешь никак. Год можешь провести, чтобы эти три дня набрать.

Это для тех, кто думает, что суфии — это такие "философы" и "эзотерики", которые поют странные песни, кружатся в хороводах и обсуждают "умное" и "духовное"; пикируются цитатами из Корана, кто точнее, хвастаются друг перед другом своими статьями о мировом значении Джалаладдина Руми. Ну, как в наших философских и эзотерических чатах.

На канале получилась неделя суфизма, вроде и не планировал. Как-то само собой. Но с суфиями так всегда.

Ладно. Важно вот что.

У суфиев любовь — это не чувство.
Это тотальное снятие дистанции.
Упразднение расстояния второго типа.

До нуля.

Всё остальное в нашем мире — декорации из картона. Столкновения глиняных светильников, в которых нет огня. Dunyā. Миражи. Тени. Тысяча километров между влюблёнными — это ничто, пыль, недоразумение пространства. Пространство не считается. Оно считает.

Но есть один миллиметр.

Тот, что остаётся перед входом в электрический импульс, запускающий удары твоего сердца.

Один миллиметр защиты.
Твоей границы приватности.
Твоего страха и гордости.
Твоего "я ещё подожду" ... "посмотрим" ... "а что будет после".

И этот один миллиметр = миллионам световых лет.

Для Того, Кто творит расстояния, между миллиметром и бесконечностью нет разницы. Оба они говорят об одном: ты ещё не вошёл.

Войти — значит исчезнуть.
Исчезнуть — значит наконец стать.

Вот и вся любовь в представлении суфиев.
Вот и весь её ужас.
Вот и вся её единственная надежда.

Но в этой реальности всё остальное — кроме любви, — надеждой для нас лишь только притворяется.

Женщина-Нагваль самое прекрасное существо во Вселенной.

Она получает столько энергии, чтобы только любить мужчину-Нагваля и поддерживать его путь. Предоставлять для него пространство своего тела и Духа, в котором он бы мог растворяться, умирать и воскрешаться заново каждый раз. Это уже его великая королевская работа: создавать смыслы. Воплощать их через себя — для своей женщины в первую очередь.

Остальное всё для Неё делает сама реальность: почтительно, быстро, аккуратно и незаметно, как квалифицированные служанки Её Королевского Величества.

Есть вещи, устроенные таким образом, что мистика в них категорически исключена — и именно поэтому неизбежна.

Клавесин — один из таких предметов. Перо зацепило струну. Отошло. Упал дампер. Всё было заложено изначально: микромоторикой после двух бокалов вина умершего ещё в XVIII веке мастера, влажностью воздуха в мастерской, направлением волокон в доске итальянского кипариса. Ничего живого сейчас — никакой фразировки и артикуляции, никакого нюанса, никакого исполнительского "я". Бесчеловечный инструмент, если вдуматься — маленькая модель смерти. Инструмент без иллюзий — а значит, оккультный в точном смысле слова: occultus — скрытый, а скрытое всегда прячется именно там, куда никто не догадывается заглянуть дважды.

Исполнитель в этой системе — медиум: он лишь создаёт условия для того, что само должно произойти между двумя мирами. Присутствует, но не определяет. Это и есть, вероятно, главная тайна клавесина: он не терпит живых слишком живыми.

Скотт Росс, называвший себя трезвомыслящим циником, так описывал свою исполнительскую практику, которую мистики назвали бы апофатической: убирать лишнее, пока не останется необходимое. Никакого "вдохновения" — это слово он принципиально не употреблял. Медиум не приносит в сеанс ничего от себя.

Поклонники, объехавшие вслед за ним весь мир — как ездят за любимой рок-группой, — говорили о некоем "пульсе" в игре Скотта Росса, неповторимом и необъяснимом. Тот однажды согласился: да, "пульс" есть. Невозможная случайность в предрешённой закономерности. Это язык не рационалиста и скептика. Это язык человека, умеющего читать знаки. Наблюдатель влияет на наблюдаемое — и Росс, всю жизнь настаивавший, что он лишь рабочий инструмент, в момент этого "пульса" становился чем-то большим. Причём сам этого, по всей видимости, не осознавал.

Он носил корсет — прогрессирующий сколиоз. Тело, закованное в жёсткий каркас, играющее на инструменте, у которого тоже жёсткий каркас, музыку барокко, выражающую весь жёсткий каркас мироздания. Только клавесины. Ни одного рояля: он боялся, что рояль поглотит его целиком, как кит Иону.

Пифагор, идеи которого Скотт Росс, сам того не ведая, проповедовал — число как судьба, вселенная как аккорд, космос как уравнение, — тоже прожил жизнь в убеждении, что порядок первичен, а хаос — лишь музыка, которую ещё только предстоит расслышать.

Перо зацепило струну. Отошло. Упал дампер.

Никакой мистики. И только она.

Музыка Джона Хассела — это не стиль и даже не жанр, но особое акустическое мышление. Он превратил трубу из инструмента в источник почти метафизического наслаждения. Используя электронику, микротональность и тембровые искажения, Хассел создал нам звук, лишённый любой атрибуции — "четвёртый мир", в котором содержание растворяется в ритуале, а живой эмбиент окружающего мира обретает форму в воображаемых этнических традициях.

Его музыка требует со-участия: она очень медленно разворачивается, дышит паузами и работает с восприятием времени. В этом — её высшая строгость. Хассел не демонстрирует виртуозность владения инструментом, он редуцирует инструмент до самого смысла. Каждая нота у него — событие, каждая тишина — Хора. Его джаз работает как инструмент познания: мира, звука и самого акта слушания.

Труба Хассела звучит так, будто ей не играют, но вспоминают. Это само дыхание, пойманное между рассветом и ночью. Звук плывёт, мутирует, оставляя за собой шлейф, в котором звук теряет очертания и становится чем-то древним, ещё не названным. Здесь нет свинга в привычном джазовом смысле — есть пульс, медленный, упрямый, как шаги по горячему песку пустыни.

Хассел умеет не во фразы, но в состояния. Его труба шепчет, тянется, ломается, прячется в электронике, возвращается и снова исчезает. Кажется, что музыка не развивается, но струится как дым: ты внутри неё, ты вне её, ты затягиваешься сигаретой после акта телесной любви и выпускаешь змейку в ключицу любимой женщины. Это джаз после слов, после сцен, после аплодисментов — джаз как сон, в котором всё знакомо, но ничто не имеет своего названия.

Хассел был учеником Пандита Прана Ната, индийского вокального мастера кирaна-гхараны. Обучение включало не только раги, но и дисциплину дыхания, длительные дроны и почти медитативную концентрацию — музыку как духовную практику.

Общение с кругом минималистов Ла Монте Янга сформировало у Хассела представление о музыке как о состоянии сознания. Длительные, почти неподвижные структуры звука рассматривались им как способ "перенастройки" — идея, близкая восточным мистическим традициям.

Придуманная Хасселом (вместе с Брайаном Ино) концепция "Четвёртого мира" была не стилем и не эстетикой, но квази-мистическим проектом: музыка воображаемых культур, которых не существовало, но которые ощущались как реальная память человечества до всей истории и вне любой географии.

Хассел говорил о необходимости — и делал это! — "стереть исполнителя", чтобы звук существовал сам по себе. Он стремился освободить инструмент от его джазовой роли, приближая звучание к почти мантре. Это была не техника, но его глубокая мировоззренческая позиция.

Я был на концертах непревзойдённого Уинтона Марсалиса, мрачного Херби Хэнкока, жизнерадостного Чик Кориа, безумного Джона Скофилда. Но то, что делал на своих выступлениях Хассел — это за гранью восприятия вообще. Прямое столкновение с реальностью в самой невероятной, протомагической её форме.

Раз, два, три эссе из раздела 'Музыка' моей будущей книги о мистике повседневности. Еще будет Кухня, Ремёсла, Зеркала (об отражениях и двойниках), Пороги (о дверях, входах и выходах), Болезни, Сады, Парки, Рынки, Деньги, Предметы, Места Силы, Сновидения, Сумерки, Ветры, Многоэтажки...

Книга пока не издана, и знаете почему? Потому что вы на неё не донатите.

Донат автору канала на издание книги: как устроена реальность на расстоянии вытянутой руки — но не дальше. Всё по заветам 'Кино и немцы': эзотерика, которую невозможно погуглить.

TON:
UQDwMK0-G_74bkFTRH0qZ2K3YGQMN8tgvwqCTgGpV8oodtAE

ETH:
0xBE9dCdAB879A68d18cf2198a69adBC16fb073968