– Мне бы только придумать такое слово, чтобы всё в нём было: и Мишель, и Марина, и цветы, звенящие под кожей, и лес, и сказки, и пещера за водопадом, и звёзды, и бог знает что ещё – но всё, что собралось в моём имени.

В младшем школьном возрасте у меня была любимая игра: я строила город. У меня было множество мелких твёрдых игрушек, кубики с буквами, даже небольшой конструктор. Из кубиков я строила замок; детали конструктора становились парковым садом с аккуратными деревцами, фонтанами, изящной белой изгородью. Перед замком вырастал город: торговая площадь, главная улица, пристань, а за ней залив, по которому величаво проплывали суда. Закончив строительство, я населяла город его жителями: царевна и придворные в замке; бродячий музыкант ждёт свою возлюбленную под кипарисом на берегу, она торопится к нему по мостовой, скрываясь от строгих братьев. На окраине города строители возводят крепость. Фрегат под алым парусом входит в мирную гавань. Зеркало залива сверкает под южным солнцем.

Всякий раз, начиная эту игру, я думала: вот построю город и буду играть. Царевна попытается сбежать из замка и встретится с невестой менестреля. С корабля на берег сойдёт отважный капитан, но ещё – обязательно – беглый преступник, из-за которого порядок в городе полетит в тартарары. Братья девушки будут грозить трубадуру расправой, если не оставит в покое их сестру. Придворные сотрут сандалии, разыскивая беглянку-правительницу. Сюжетные линии вились в моей голове, тесно сплетаясь друг с другом в самых неожиданных изломах. Вот построю город, думала я, – и колесо завертится, только успевай переставлять фигурки.

На строительство города уходили часы, но мне никогда не было жаль на него времени. Я кропотливо выстраивала и расставляла, разбирала и собирала заново, бесконечно переставляла здания и жителей с места на место. Так, наверное, гофмановский Фриц расквартировывал своих солдатиков. Но у меня солдатиков не было. Я строила город.

Работа начиналась с утра (а просыпалась я рано) и заканчивалась к полудню, ровно перед обедом. Я обводила придирчивым взглядом город, выросший на подоконнике по мановению моей руки, и уже тянулась было к первой фигурке, но в последний момент отдёргивала пальцы. Город был прекрасен в своей статичности. Тронь одну крохотную деталь – и весь его внутренний мир придёт в неостановимое движение: от расцвета к упадку и разрушению, а затем к возрождению в новом качестве. Я была ещё слишком мала, чтобы знать судьбы мировых цивилизаций, но чувствовала их каким-то звериным инстинктом. Внутри меня как будто раздавался крик, предупреждающий об опасности, – то кричали поколения моих предков, стёртые с лица земли дыханием Времени. От него и исходила опасность.

Я тихо отходила от подоконника и задвигала штору. Ещё день-другой я несколько раз подбегала посмотреть на город. Все фигурки стояли каждая на своём месте; только в моей голове вершилась их история. Я смотрела на них, и моё воображение заставляло их двигаться. Я знала, чем закончится каждая из сюжетных линий, но материальная царевна ни разу не вышла из замка. Хотя материальному трубадуру всё-таки оторвало голову. Я так никогда и не отодвинула штору, прежде чем закончились каникулы и пришло время складывать игрушки в их ящик. Там, за шторой, была мёртвая красота. Сцена брошенного театра с новенькими декорациями и актёрами, застывшими в начальной позе. Там никто не умирал, не уезжал навсегда, не становился злым и жестоким. Но добрым и милосердным не становился тоже. В пространстве Города-за-шторой не было времени – а значит, самой жизни.

Простите, но теперь в «Сонете» будет очень много Новалиса х)

Сосновой кровью сизый дым сочится,
Медовым перезвоном тростника,
И ключ, что серебрился на ключицах,
Подхватывает крепкая рука.

На заре бытия вместо крови текла вода –
Потому голубыми остались прожилки вен.
Но на смену беспечному лету пришли холода,
Забирая сердца в кристаллический тягостный плен.

В ту холодную ночь стали звёзды колючи, как тёрн,
И осыпались листья перчатками с высохших рук.
Но вода в леденеющих жилах запела огнём,
Навсегда заточив нас в пылающий жизненный круг.

И по тайному зову горячей червонной руды
Мы танцуем на углях, и боль прорастает сквозь нас.
Наше тело на семь к десяти состоит из воды –
И вода испаряется. Вот оно как – без прикрас.

Поняла, что мне нужно куда-то писать тексты, которыми я думаю. Возможно, однажды я обзаведусь тоннами красивых фотографий и перееду в инстаграм. Но вообще я про слова.


У меня есть чёткий критерий для проверки своих отношений с миром: пока я пишу стихи, всё ок. У меня может подниматься температура и болеть горло, может не ладиться с учёбой и социальными контактами, могут неделями не находиться отзывающиеся мне книги. Карты могут хитрить, изворачиваться, говорить страшное или не говорить совсем. Мне могут сниться кошмары на Бельтайн или не сниться ничего в продолжение нескольких месяцев. Но если, несмотря на весь этот ужас и параллельно ему, я продолжаю писать стихи, – значит, всё в порядке. Мир на связи. Я слышу его. Он слышит меня – и не опускает трубку. 

Этот сентябрь у меня – про поиск набросков разной степени давности и работу с ними. Будто, убираясь на чердаке, я обнаружила коробку из плотного картона с выцветшей надписью «Архив». 

Правда в том, что архива – в привычном понимании – у меня нет. Есть клочки бумаги, покрытые карандашными записями и оставленные – каждый – там, куда поместила его блуждающая рука. В этом сентябре они с шёлковым шелестом выпадают из книжных переплётов и рукавов плаща, трепещут от ветра на письменном столе, прижатые циркулем и секстантом, хрустят в карманах ночной рубашки и прилипают к зеркальному стеклу так, что неясно, с той стороны или с этой. Мир зовёт замедлиться, остановиться, впустить в себя эту осень, совсем не такую, какой мы её ждали, но – вдохнуть поглубже, ощутить её холодную красоту, признать её силу и мудрость. 

Сентябрь на излёте. Октябрь морозно дышит на стекло его вечеров, словно пишет: «Я скоро. Жди». Мир устал хватать меня за плечо, набросил на шею ожерелье из вафельных льдинок, стальной обруч – на горячую голову. Завтра я с ним. В нём. Про него. Он – со мной. Про меня. Во мне. 

Мы союзники. 

С тех пор как вдохнула осень (то есть с четверга), живу в непрерывном инсайте. Это прекрасно, спасибо 💫

Иногда мне кажется, что дороги Короля пролегли и через меня тоже. Как время. Дороги Короля – это время.

~Sometimes it sounds like that:

But, frankly speaking, most of all I want
To live in such a place of our world
Where every seeker finds his own dream,
Where you and I are lightning like a gleam.~

Эта осень (кроме октября) – про старые тексты. Найти и дописать то, что приходило когда-то в полузабытье одной строкой, концептом в двух словах, бессвязным куском текста с чутко уловимой внутренней организацией мира, но без конца и начала. Что-то уже обрело финальное звучание, к остальному же нужно подбираться мелкими шагами, отводя терновые ветви с тропы. Благо на это у меня всё безвременье.

Хотела долгую тёплую осень – получила долгую тёплую осень. Почему-то это заставляет меня думать, что я не развиваюсь. Но я помню это ощущение, оно было перед Литой, а после оказалось, что как раз наоборот, вот это и было развитие. Меж тем я смотрю одним глазом на свои баллы во внутрисеместровой аттестации (как показала практика, для меня это важно, воспринимается как n очков Гриффиндору и даёт ресурс), другим – на стихи, которые внезапно есть. И внезапно в таком количестве, что я их даже внутренним взором охватить не могу, а это уже показатель. Теперь бы ещё закрыть первый checkpoint Колеса, но пока оно не покатилось – время собирать камни.

Только ретроградный Меркурий выключите уже, пожалуйста.

Думаю, что безвременье – это и внесезонность. По крайней мере, когда в ноябре, хотя и в тёплом, довершаются апрельско-майские стихи, сплошь-насквозь раннелетний вечер, противоречия не вызывает. В конце концов, это им решать, когда – дойти. И в том, чтобы сейчас, есть что-то вроде верного звучания ноты.

Коротко обо мне в этом ноябре лучше всего сказал Мураками Кидзё в 1915:

Зимняя пчела...
Где ей умереть не зная
Продолжает ползти

Поэтический ноябрь закрыт, поэтический декабрь открыт. Год назад точно так же стихотворила между 30 ноября и 1 декабря. И в тот раз, и в этот ощущение такое, будто ещё день прожила. Не считать ли это личным 31 ноября?..

Написано в предчувствии равноденствия, когда я смотрела сквозь стекло на весну, а весна с той стороны смотрела в меня.

Ранняя весна так похожа на позднюю осень, когда листья, шуршащие под ногами, со дня на день прибьёт морозом к стылой земле. Те же точёные чёрные линии стволов расчерчивают воздух, выстраивая в вышине собственный мир извилистых аллей, то же сиреневое небо просвечивает сквозь древесное кружево, то же глубокое, высокое небо – чуть меньше холода, чуть больше нежности. Те же окна домов – маяки всем живым в ещё тёмных, окованных льдом ночах. И всё же огонь в них уже другой.

Он отплясал в Самайн и отделился от праха, чтобы в Долгие Ночи гореть долго и ярко, давая силу новорождённому солнцу. Он вспыхнул светом надежды в глубоких, как смертный сон, снегах и будет освещать пути во всех трёх мирах до самого равноденствия, когда солнце-ребёнок передаст Годовой Круг солнцу-юноше. И златокудрый Ярило тряхнёт своими светоносными волосами, расплёскивая акварель, и быстрее покатится Колесо – сквозь буйство красок, в Вальпургиеву ночь, к новой ипостаси Вечного Пламени...

Blessed be!

Мне нравится английский глагол make в контексте make friends, make love (not war). Make обычно переводят как 1) делать, 2) совершать, но я предпочла бы другое, несколько устаревшее слово: вершить.

Становиться друзьями, дарить и принимать любовь – значит вершить судьбу. Свою и, в известной мере, другого.

И тогда make становится ещё и о том, что дружба и любовь – это свершение.

Make good. Not evil.

В моих весенних стихо чётко прослеживается мотив "март не вижу, но он есть": они все где-то между февралём и апрелем, когда один уже догорел, а второй вот-вот улыбнётся, но ещё не