Недоумение – вопрос – неизвестность. (Почему ты отдёргиваешь от меня руку, я тебе... противен?)

Эннард наконец поднимает на него свой голубой взгляд, и Майклу он кажется голубее неба. Майк разжимает кулак, бесцельно берёт в ладонь его руку. Чтобы, ну, не раскисал так.

Эннард сверкает глазами, сбивчиво дышит.

Надежда – предвкушение – страх. (А может не стоит?)

– Майкл... – сглатывая, говорит он. – Знаешь, есть кое-какая тема... очень важная для меня. И для тебя... бля, ой. То есть. Ну короче...

Майкл вскидывает бровь. Ну неужели оно заговорило? Он уже думал, как бы извиниться за своё отсутствие в его диалоге с самим с собой.

– Ты хотел что-то обсудить? – уточняет Майк. И не особо уделяет внимания тому факту, что что-то переменилось. Лишь раскачивает рукой взад-вперёд, и они выглядят почти как дети: беззаботно идут, держась за руки и размахивая ими.

– Да, именно так. Знаешь... Меня, на самом деле, очень волнует кое-что... ну... то, что мы с тобой... – начинает тараторить он так, будто заучивал наизусть, – постоянно оказываемся в таких ситуациях, которые представить страшно... ой, ну, то есть. Мы с тобой будто созданы для того, чтобы скитаться вместе... ты, я... постоянно оказываемся загнанными в такую западню, что ни ты, ни я... отдельно друг от друга не можем найти выход. – Он мысленно даёт себе подзатыльники за этот вздор, который даже сформулировать не может. – А когда вместе... всё как-то легче, понимаешь, да? И мне, ну, кажется, не спроста всё это. Не зря люди в жизни этой встречаются.

У него начинают дрожать губы, он путается в последних словах. Солнце прячется за тучей (а такое тут бывает крайне редко). Майкл идёт с ним нога-в-ногу и уже вдумывается в его слова, но откровенно не может понять половину того, что ему пытаются втереть.

– Ну.. – неуверенно подаёт голос он, когда Эннард замолкает. – К чему это вообще?..

Эннард останавливается, а Майкл вслед за ним, расцепляя их руки. Они стоят друг напротив друга, пока выплескивающиеся на берег волны пытаются достать до их ног. Энн жмурится, отворачивается. И шумно сглатывает.

– Я люблю тебя, – дрожащим голосом говорит он в сторону.

Майкл трогательно сводит брови, а Эннард наконец находит в себе силы более уверенно посмотреть ему в глаза и высказать истину, которую долго носил в себе:

– Люблю всё, что связано с тобой. Твои карие глаза, твой смех, твои мягкие волосы... – он завороженно запускает руку в каштановые кудри, как они делали, дурачась, еще недавно. – Полюбил достаточно давно, с тех времен... помнишь Иркутск? Вот примерно тогда. Я понял, что люблю тебя любым – весёлым, рассерженным, пьяным, угашенным. Мне не нужно в тебе искать какие-то минусы, чтобы противоречить себе в чувствах к тебе. Ты мне вообще весь нравишься... – он почти захлёбывается в собственным дыхании, кусает губы. Настолько страшно ему не было почти никогда. Утерев глаза, он опускается на колени и берет ладонь Майкла в тёплые свои и задирает голову, смотря в эти карие глаза. – И я... хотел бы провести с тобой всю оставшуюся жизни. Знаешь, Майкл, я соврал. Я не бронировал этот дом, нет... – Он несколько раз сглатывает, его трясёт, как в лихорадке. – Я его купил. Нам с тобой... на постоянное проживание.

Майкл удивляется всё сильнее с каждым его словом. Сердце тает, а щёки краснеют. Но в голове лишь отголосками звучит искреннее и родное "Я люблю тебя", и никак не хочет покидать память. Теперь это самые прекрасные слова, которые слышал Майкл когда либо.

Майкла переполняет чувства. Его любят. Любят... а это же ахуеть что! Он нужен кому-то, действительно нужен... и только что услышал этому подтверждение. У него пролетает вся жизнь перед глазами. Он смотрит на Эннарда, что сидит на коленях в его ногах, и не может понять... почему они так быстро оказались в этой точке. Слишком быстро и внезапно. В точке, в которой Эннард сидит у него в ногах и дико боится услышать в ответ что-то вроде "да пошёл ты нахуй", а у Майкла перед глазами пролетают последний шесть лет. А сердце болезненно ноет, сжимаясь и разжимаясь.

Майкл постепенно понимает, к чему был этот голодный взгляд Эннарда, когда он ходил по комнате в обвязанном на бёдрах полотенцем. Постепенно понимает, что нет, блять, с ним не хотели "поиграться и кинуть", как он думал недавно. И эти намёки были не с проста.

Душу лихорадит.

Эннард выводит Майкла из мыслей тем, что сжимает в руках его ладонь – прикасается лбом к тыльной её стороне, перед этим коротко поцеловав её. Закрывает глаза, готовый смириться с любой реакцией. А Майкл вздыхает. Не долго думая, тоже опускается на колени, чтобы сравняться. Морщится из-за песка, который липнет к ногам, руку со лба на шею Эннарда перемещает, большим пальцем за подбородок приподнимая его голову. Заглядывает в глаза, в эти трогательно расширенные зрачки. Поглаживает его по румяной щеке. И...

– Я тоже тебя люблю, – шепчет нежно он.

Вот так, блять.

Да, после стольких "случаных" поцелуев и неловких молчаний он может сказать точно – Эннарда он любит. Эннарда, который не только растопил его каменное сердце, а ещё и украл его. Научил чувствовать. Майкла, которой всю жизнь не питал ни кому чувств. Майкла, который, как он сам думал, бессердечен. Долгие гляделки друг другу в глаза, неловкое молчание, тишина, которая звучала громче всяких слов; касание пальцев якобы невзначай и нежное "Майки", часто произношаемое Эннардом в не самое подходящее время – всё это теперь заиграло совершенно другими красками. Майклу не нужно было гадать ребусы, чтобы это понять. Понять, наконец, что такое "любовь". Но почему-то именно в этот момент до него доходит, что он любит этого человека. И любит достаточно давно, просто... не мог понять, как это называется. А Эннард расставил все точки над "и" – позволил почувствовать. И понять.

Слишком быстро всё произошло, да?

Майкл смотрит ему в глаза и улыбается. Молчание затянулось. И, осознав сказанные Майклом слова ещё две вечности назад, Эннард сокращает между ними расстояние и целует со всей нежностью. Майкл, закрыв глаза, отвечает. Это происходит не в первый раз в их жизни, но настолько искренне и осознанно – впервые. И это уже ощущается по другому, не как в те разы, когда они целовались "случайно", когда Эннард дико боялся ему признаться. А Майкл так вообще думал, что... да ни о чём он не думал! В любом случае, сейчас гораздо приятнее. И сердце приятно ноет. И бабочки в животе, и всё такое...

– Глаза у тебя... красивые, – шепчет Майкл, когда его губы оставляют в покое. Эннард, тыкаясь с ним носами, улыбается и находит его руки своими. Теперь эти касания тоже по-другому ощущаются. Теперь все будет в других красках.

– А ты вообще весь красивый, – отвечает Эннард, – мне не хватит ни красок на холсте, ни прилагательных и эпитетах на листочке, чтобы описать, насколько ты красив и любим мной.

Майк краснеет. Смотрит глаза-в-глаза (а в данной ситуации некуда больше смотреть), и вторит:

– А ты, а ты... дурачок, которого я люблю. И тоже пиздец красивый. И никому, слышишь? Никому я тебя. Ну ты... понял, да? Не отдам.

Эннард хохочет. Воспринимает как комплимент – а тут иначе и не воспримешь. Они поднимаются с песка, оттряхиваются, смотрят на горизонт, оглядывается и к своему счастью видят, что людей всё так же нет, никто не пришёл. А если и пришёл, то сразу ушёл. И правильно сделал, нечего тут...

Они пошли в сторону дома, который Эннард, оказывается, купил, с ума сойти... вот это да, это додуматься было надо. Майкл-то думал, что в первый и последний раз они тут. Неловко, что за него платят, но... о каких деньгах идти речь может, когда они любят друг друга? Майкл тоже будет зарабатывать, и тоже начнёт тратиться на Эннарда. Всё будет честно, а даже если и нет, то выгоды они друг в друге не ищут и искать не будут.

– Купим тебе и мне вещи, начнём жить заново. Ты поступишь в университет осенью, я буду платить за твоё обучение. Не смотри на меня так! Я тоже буду учиться, но работать обязательно. Буду забирать тебя с университета на своей тачке.

Майкл смутился. Но его всё более чем устраивало. Надо приноровиться к жизни.

И теперь, когда Эннард привёл его сюда, к морю, чтобы сказать эти три слова, перед этим проглагольствовав сбито невнятно летящие мысли, Майкл знает точно, что смысл для того, чтобы жить, у него всё-таки есть. И был достаточно давно. И не просто какой-то там смысл, а достаточно большой.

– Только вот в чём проблема, – снова подал голос Эннард, – у тебя по-любому какие-нибудь вещи остались в Воронеже. Из университета тебе, по-хорошему, надо будет документы забрать.

– А ма...

– А если мама твоя будет бунтовать, – перебил его Эннард, – то в суд мы на неё подадим, ты совершеннолетний и имеешь право жить, где хочешь, а она тебе итак жизнь подпортила. Но я тебя не оставлю одного. Да ну ладно, разберёмся! – он улыбаетая, доставая ключи. Открывает дверь.

Пропускает Майкла вперёд, запирая её. Майк включает свет и уже совсем по-иному смотрит на это помещение – как же тут уютно! Майкл тут приберётся, они закажут мебель, обустроят дом, и будет их личное гнёздышко...

– Я люблю тебя.

Эннард подходит сзади и обнимает его, целуя в шею. Майклу ещё слегка всё это кажется непривычным, он вздрагивает, покрывается мурашками от языка на коже. Скоро он привыкнет.

– И я тебя. С ума сойти, как люблю.

Они долго смотрят друг другу в глаза внимательно, нежатся и целуются, потом доходят до дивана и уже обнимаются там, лёжа друг на друге. Часы показывают семь. Где-то там, за пару километров отсюда, взлетает их самолёт. А им и здесь хорошо, друг с другом, и ничего им больше не нужно. Главное же не где, главное – с кем.

Они ещё долго будут разговаривать, много чего будут вспоминать, смеяться над прошлым, планировать будущее... много чего предстоит пройти, наверстать упущенное. Узнать друг друга ближе, посмотреть другими глазами. Главное – прислушиваться и к сердцу, а не только к разуму.

(Конец)

You can't hide – 1 часть

За окном погасли последние лучи уходящего солнца. Майкл больше светлого дня любил тёмную ночь, эту красивую луну и её тёплый, тусклый и обнадёживающий свет. Сейчас он падал на тёмно-голубые шторы, едва проскальзывая в освещённую комнату парня и озаряя всё, до чего дотягивался.

Сегодня выдался очень трудный и необычный день. Утром Майкл посетил заброшенную пиццерию «Circus Baby», где раньше работал охранником, и у него появилась идея переделать это проклятое место. Весь день он просидел за монитором, просматривая программы роботов. Впрочем, это не столь важно. Главное – сейчас он сидит у себя в комнате за рабочим столом, разбирая документы и чертежи с аниматрониками, ломая голову, что же ему с ними делать. Он хотел создать новых роботов. Была идея с кем-то сотрудничать и создать новое заведение. Нет… Майкл был не таким умелым мастером, каким был его ранее погибший отец. Ага, не так уж просто всё оказалось.

Уильям так и создавал аниматроников без остановки, и никто даже не догадывался о его намерениях. Но Майкл не был таким. Он хотел создать действительно что-нибудь нормальное, только вот... получалось у него всегда всё через задницу. Всегда так бывает.

Майкл не мог скинуть с себя вину смерти его младшего брата. Поэтому обычно, такими вечерами он сидел на кровати, смотрел в пол и проклинал, бранил себя всеми возможными словами, которые только существуют, а так же пытался причинить себе какой-либо вред, потому что знал, что заслужил даже большего. Конечно, это не заканчивалось плохо, иначе не сидел бы он сейчас с чертежами – обычно Майкл резался, а зачастую мог взбеситься и начать себя душить собственными руками, лицом вжимась в подушку и искрене надеясь на то, что так и кончатся его своего рода "мучения". Но нет – он мог проваляться в отключке от нескольких минут нескольких часов, и неизвестная сила каждый раз возвращала его в жизни. Будто здесь если какие-то незавершённые дела, чёрт бы их побрал...

В те годы, когда был ещё жив отец, было всё по-другому: Майкл вёл себя иначе. Он просто хныкал как ребёнок малый, пытаясь надавить на жалость, понимая, что отец даже таким путём не уделит ему никакого внимания. Пареньку было плевать на осознание того, что это его вина и отец это тоже понимает. Он просто вёл себя как маленький мальчик, нуждавшийся во внимании единственного, оставшегося родителя, но всё выходило боком.

А сегодня вообще отрезвился будто, забыв о каких-то там страданиях.

Он попивал чай, слушал музыку в наушниках, делал чертежи и зарисовки. Да, он был вообще не похож на себя, обычно он хочет просто сдохнуть. Хотя что уж говорить об этом: он уже два года живёт один, ему приходилось пережить много чего. Ему даже психологи, предоставленые отцом, не помогали.

Всё внезапно поменялось, перевернулось, опрокинулось и разлилось…

Парень встал, вытащил наушники из ушей, обматал их вокруг старенького отцовского плеера и выдохнул. Взглянув на часы, он рассмеялся:

– Ну и что же? Кто на этот раз будет меня ругать, что я не сплю до одиннадцати ночи? Хах, извините, опять не смешно…

Он подходит к зеркалу, с изумлённой улыбкой осматривая себя. Парень был с растрёпанными после такого трудного денька каштановыми волосами, отросшими до плеч. Серые глаза так и сверкали на свету, маня прямо в центр разума. А улыбка… Боже, та уверенная улыбка, смахивающая на улыбку самого Уильяма… неужели дитятко в отца-безумца пошло?

Завязав растрёпанные волосы в неуклюжий хвостик и кое-как уложив чёлку назад, дитятко переоделось в отцовскую майку и шорты и решило ещё чутка провести время за столом. Никто ведь не будет против, верно?...

На самом деле, желание повидать отца било через край, потому что Майкл так и не смог ничего сделать с этими чертежами. Думал, что у него способность создавать роботов от отца передалась. На чудо надеялся, идиот...

Он вновь сидел за столом. Эти скучные чертежи он отбросил куда подальше, на минуту задумавшись о том, что занимается ерундой. Хотя, скорее всего, ему просто нужна передышка, а дальше он привлечёт в это дела своего друга Джона. Сейчас ему хочется просто провести время за книгой, как он и любил его проводить в детстве.

Луна уже полностью взошла, когда Майкл прочитал очередную главу. Время было половина первого, и Майкла это ни капли не смущало. Это когда он был маленьким мальчиком, родители решали, когда ему ложиться спать, а сейчас ему за двадцатник уже, нет уж, спасибо, сам решит.

Откинувшись на спинку стула, он прикрыл глаза – его неимоверно тянуло в сон. Но глава была на столько интригующая, что очень хотелось прочитать следующую. Майкл вновь открыл глаза и вернулся взглядом к тексту, но он не успел ничего распознать и уже не мог оценивать обстановку здраво.

Послышался противный скрип металла, Майк завертел головой в разные стороны и закричал, потому что живот пронзила страшная боль.

А потом... веки закрылись, и наступила пустота.

Он очнулся, но глаза открывать совсем не хотелось, хотелось думать, что он снова неудачно пытался себя придушить, и это очередные галлюцинации. И снова послышались какие-то скрипы... будь они прокляты, знакомы уж больно!

Голова гудела, живот скрутило судорогой, руки тряслись, как у натурального алкаша, а на языке было так горько, будто в Майкла впихнули с десяток таблеток антидепрессанта – он хорошо знал их вкус.

Он всё же решает открыть глаза – будь что будет. Раз он до сих пор жив и чувствует боль, то, быть может, всё не так плохо?

Эта мысль отпала сразу же. Он лежал на полу. Вокруг было темно, как в заднице. Но потом он сумел различить маленький источник света в конце пространства. В руках и ногах было холодно. Говорят, что когда человек умирает, у него ледянеют конечности.

В глазах вновь потемнело.

Тошно.

У него настолько не было сил, что он не смог даже оторвать голову пола, не говоря уж о том, что не мог встать. Хотелось закричать, но даже на это сил не было. Он был парализован. Сознание тянуло в глубокий сон, но лишь мысль о том, что он может больше не проснуться, притягивала, но сводила с ума.

Он не сразу даже различил, что его руки и ноги были крепко-накрепко связаны металлическими проводами – значит всё не так уж и плохо. Значит он и не парализован, и не умирает с ледяными руками-ногами. Перед сознанием плыли разные картинки, он вращал головой и видел серые стены и свою собственную кровь на отрострах проводов и животе. Хорошенько долбанули его, конечно. Слева он увидел лестницу, ведущую наверх. Но перед ней стояла железная дверь в виде решётки, на ней висел железный замок. Пространство было не таким уж и большим, но все было в тёмных красках. Только тогда Майкл понял, что находился в подвале.

И его накрыла паничка.

Сколько времени он находился без сознания? Что происходило всё это время? Что с ним делали?

Майк уже начал думать, как бы отсюда выбраться, но когда у тебя связаны конечности, кровь закупоривается там и прекращает поступать в мозг. Мысли как-то не шли в голову, особенно когда перед глазами был такой пиздец.

Внезапно, с потолка что-то с грохотом упало, Майкл зажмурился в тот момент, ожидая чего угодно. «Что угодно» произошло: его приподняли, запястья связали друг с дружкой крепко-накрепко этими надоедливыми металлическими проводами, и в итоге Майк оказался в висячем положении. Что держало его – непонятно.

Майк открывает глаза. Перед ним стоит аниматроник, сплетённый из проводов. Немного покопавшись в воспалённом мозге, Майкл вспомнинает, что это Эннард. Это Эннард, который пытался убить Майкла, когда он ещё работал в пиццерии. У Майкла буквально останавливается сердце, он просто таращится на это существо и не верит глазам.

– Эй ты! – он не успевает понять, когда становится таким смелым. – Эннард, или как тебя? Отпусти, а? Мне домой надо, книгу не дочитал!

Он хлопает глазами, связанными руками дёргает, а Эннард молчит. Молчит – и всё тут. Ну отреагировал бы хоть как-то, придурок больной!

Низ живота скручивает, когда Эннард начинает подходить. Афтон молится, чтобы с ним ничего не сделали. Зачем это вообще происходит? Какого чёрта это происходит? Он запрокидывает голову и видит, что его подвесили к кронштейну на потолке. Оригинально, блять. Он снова дёргает руками в наивной попытке освободиться.

Удар в живот, оборванный крик, и провод затыкает его. Остальные провода мигом разрывают майку. По телу проходит сильный разряд тока. Аниматроник не возится долго и сразу приставляет холодные отростки проводов к коже, раздирая её и с упоением слушая отчаянные крики.

Майкл зашмыгал. Стало стыдно – последний, кто видел его слезы, был отец.

– Оу, Майки, ты плачешь прям так, как твой брат тогда… ты помнишь, м?

Майкл кричит, кусает до крови губы от досады. Не перестаёт дёргаться, вновь и вновь ощущая то, как кожа медленно-мучительно рвётся под напором острых отростков.

– Тише, тише, мой милый Майки... – Эннард приближается, обнимает его поперёк торса. Заводит руки за обнажённую спину, а носом впечатываетая в тяжело вздымающуюся окровавленную грудь. И перестаёт делать больно, наблюдая за тем, как кровь течёт по смуглой коже. – Ты бы знал, как долго я тебя ждал! Тогда ты ушел из пиццерри и даже не попрощался со мной. Нехорошо так поступать, ох как нехорошо... ты пришёл сегодня навестить меня, да?

Афтон начал скалиться на него, на его идиотскую улыбку и наглость. Он ненавидит этот день, он ненавидит этот подвал, он ненавидит аниматроника. Он ненавидит всё, весь этот цирк, где клоуном было это существо, а он – грёбанной марионетой в чужих руках.

– Отвечай! – чуть громче говорит Энн, и парень чувствует, как в спину вновь впивается железо. – Ты пришёл в пиццерию сегодня утром, чтобы меня навестить?

Он отодвигается от груди, глядит в глаза, и Майкл чувствует, как по спине течёт кровь, пачкая шорты. Как унизительно.

– Д-да, – всхлипывает он, глотая слёзы. Даже в этой ситуации он может говорить с сарказмом. – Я, блять, очень скучал по тебе!

Он запрокинул голову и взвыл, получая новую порцию боли. Хотел боль? Полчай, Майкл. Хотел умереть? Ну так тоже получай!

Руки затекли. Больно. Страшно. Противно. Отец всегда говорил, что из любой ситуации есть выход. И где выход, а? Ну да, разве что железная дверь с замком и решёткой. Хороший выход, а главное – доступный. Он не мог выбраться из хватки проводов, он не мог противостоять двухметровому роботу. Он не мог сделать ничего, о каком выходе может речь идти? Конечно, он ещё не потерял возможность разговаривать и мог хоть как-то улучшить ситуацию. Хотя что может её улучшить?

– Э-эннард… постой! – очередная слеза капает на растерзанную плоть и смешивается с кровью, прежде чем аниматроник послушно останавливается и переводит взгляд на Майкла. Тот шипит от солёной воды на раненной коже. – Зачем… т-ты это делаешь?

Эннард не отвечает. Конечно, чёрт побери, он не ответит на такое! Он возвращается к прежнему занятию, попутно ударяя током и ни капли не жалея. Постепенно он доходит до участка тех самых ран, которые оставил на себе сам Майкл.

– Ух ты, что это? – издевательски целит робот. – Неужели самоуверенный подросток захочет причинять себе какую-либо боль?

– Что я тебе сделал? – в истерике кричит Майкл, бьётся в конвульсиях. У него почти не осталось сил. Он сквозь собственные слезы мало что видит, но уверен точно, что оно не перестаёт на него смотреть.

– Оу, Майки... как так? Ты уничтожил всех моих друзей. А каждый убийца должен быть наказан, не так ли?

В ответ парень жмурится и отварачивается. Руки уже до крови натёрлись из-за проводов, крепоко держащих его.

Эннард перепачкан в крови, наверное поэтому и происходит сбой в его системе. У аниматроника окончательно едет крыша. У него появляется блестящая идея – вскрыть человеку живот.

– Что ты делаешь? – Майк начинает брыкаться и орёт пуще прежнего, когда провода начинают копаться а его животе, пытаясь протиснуться. – Прекрати! ПЕРЕСТАНЬ!

Настолько сильно умереть ему не хотелось никогда. Причём как можно быстрее, но всё происходило слишком медленно. Хотелось провалиться под Землю, подальше от своей безысходности и беспомощности, лишь бы... лишь бы это побыстрее закончилось.



Но Майкл вспоминает, как умер его брат. Как он отчаянно плакал, а он с такими же, как он, поехавшими друзьями запихивал его голову в пасть Фредберу. Тогда его слеза попала в механизм робота, он выдаёт ошибку – и пасть захлопнулась, навсегда отрезав невинного мальчишку от жизни.

Майкл вспоминает, как погиб его отец. Как он, горя желанием кого-нибудь убить, чтобы не только его младшего сына настигла такая участь, залез в аниматронтка – робот выдал сбой в программе и захлопнулся оттого, что в него попала жидкость из протёкшей крыши.

Видимо, и Майкл так умрёт. Его тоже убьёт вышедший из себя робот, захлебнувшийся в его крови и вылавший сбой.

Аниматроник не обращал внимания на бесполезные попытки Майкла выбраться. Он лишь крепче связал его ноги, что бы тот не брыкался. И вместо того, что бы ответить словами, как он отвечал ранее, начал издавать странные, будто поломанные роботизованные звуки с помехами.

Новый разряд тока происходит уже внутри Майкла, заставляя его в очередной раз изогнуться и закричать. Последнее, что он чувствует – это то, как по разодранному из-за криков горлу стекает кровь, вниз, по пищеводу, и он в ней захлёбывается...

…и он просыпается. Голова болит, тело и руки онемели от фантомных связывающих их проводов. Он всё сидит за книгой, облакатившись головой об спинку стула. Время три часа ночи. Несколько минут Майкл ошарашено осматривается, пытаясь оценить здраво обстановку и понять, есть ли в комнате что-то, намекающее на присутствие этого робота. Но это всего лишь был сон.

(Прости меня, Кэссиди).

А может, это был не сон? Всё равно. Он полностью поменяет жизнь Майкла и его отношение к семье. Он не забудет его. И ни за что не свяжет свою жизнь с роботами.

На следующее утро он стоял напротив входа в пиццерию.

You can't hide – 2 часть

Да, он определённо точно рехнулся. Потому что быть того просто не может.

Потому что ну не может он спустя всего несколько часов стоять тут, у пиццерии, с максимально спокойным лицом. После всего, что ему приснилось. Эннард, его жестокость и его эта дьявольская запрограммированная улыбка надолго осели в его памяти, хотя обычно сны забываются сразу, как он проснётся.

Ему же, чёрт возьми, дали понять, что не надо туда ходить. Не надо – и всё, он это нутром своим чуял, когда проснулся… но нет, так не интересно. Гораздо интереснее пойти и узнать, действительно ли там, в пиццерии, есть существо, которое так отчаянно думает или хочет думать, что Майкл по нему очень скучает… что существо это даже пробралось к нему в сон? Абсурд. Полный пиздец. Наверное, ему хотелось потрепать свою нервную систему, от которой итак почти ничего не осталось.

Есть ли там Эннард? Там, в пиццерии… а как он? А что он? Действительно ли он считает Майкла плохим человеком? А что если… перепрограммировать его?

Да, Майкл иногда боялся своих мыслей. Подумаешь так о чем-нибудь, а сам потом сидишь и думаешь: «Какого хрена я об этом подумал?». У него так и этой ночью было. Страх сковал тело после пробуждения. Но благополучно сошёл на нет, не успело пройти и двадцати минут. От него ничего не сталось, а инстинкт самосохранения тоже куда-то пропал. Остался только липкий интерес, который шептал:

А что, если…

Он зашёл в пиццерию, как в свой дом. Впрочем… ключ у него был свой. Отец перед смертью отдал на время. Время, конец которому так и не настал, потому что… костюм захлопнулся в самый неподходящий момент. Хотя какой момент может быть подходящим для смерти?... а вот никакой. Отца, кстати, Майкл больше не видел. Он был не уверен даже… что из костюма этого его достали. Какие-то сотрудники однажды позвонили и сказали с наигранным сожалением, что Уильям Афтон мёртв. Назвали причину смерти, которой Майкл сквозь слёзы удивился, ещё раз пособолезновали – и всё. И всё, блять, до свидания. Делай с информацией, этой что хочешь.

Сначала было плохо. Конечно, кому будет хорошо от такой новости? Майкл три дня подряд чередовал рыдания с истерикой, три ночи подряд пытался успокоиться и уснуть, закидываясь таблетками. Ненавидел, винил весь мир и себя в смерти отца. А главное, реакции на его страдания не было никакой. Да и некому давать какую-то реакцию на это всё, кроме него самого. Раньше, когда он гасился из-за гибели брата, на него хоть смотрели. С небольшим, быть может, соболезнованием – но смотрели. Отцовские глаза, полные отчаяния и не знающие, как реагировать на этот пиздец, что происходит вокруг, но однозначно горящие желанием помочь... поэтому была хоть какая-то поддержка. А потом, когда Майкл успокоился, то понял, что он полный идиот. Что он не вспомнил даже о том, что людей после смерти, как бы… хоронят? Есть такое. Он обзвонил всех людей, сотрудников, охранников и того, кто ему позвонил с той вестью. И ему ничего не сказали. Не было информации – кто, когда, что и как. Не было вообще ничего. Был только Майкл и его бесконечное разочарование в себе. Он должен был понимать, что он – единственное, что есть у отца. Надо было сходить. Посмотреть, понять. А он так просто взял и погрузился в себя, забил на реальность. Капризный донельзя! Его ведь там, в его в голове, не пожалеют. А сильнее сломают. А реальность, вот она, в которой нужно жить и принимать меры, и в его случае нужно было сходить и узнать, увидеть, а не ныть, будто от этого что-то поменяется.

Вот так он проебал всё.

Ну, кое-что осталось. Квартира, ключ от пиццерии, сама эта пиццерия и несколько аниматроников. Делай с этим теперь, что хочешь, Майкл, не подавись.

Сейчас он шагает по пиццерии, светя фонариком телефона. Где-то тут есть щиток.

Да, он был тут вчера. Желание прийти сюда, оказаться в этом месте и почувствовать этот липкий страх и адреналин настигли слишком внезапно. У Майкла была особая причина сюда прийти. Он уже не тот подросток, которому до боли в заднице интересно посмотреть, что в заброшенном здании. Они с Джоном много по заброшкам лазили, когда были идиотами.

Идиоты они и сейчас, чего уж скрывать… но чутка в другом плане.

Во-первых, Майк впервые в своей жизни нашёл какую-то цель. Достаточно странную цель – продолжить дело отца, создавать аниматроников… но логичнее было бы начать с того, что надо переделать всё заведение. Хотя глупо было на что-то рассчитывать и о чём-то даже думать, учитывая то, что денег мало, но кто он такой, чтобы не пофантазировать и не попробовать?

Во-вторых, ну… он каждый день будто умирал и заново рождался. Совсем не понимал, почему он тут, какова цель его оставшейся жизни? Он ведь остался совершенно один. А одиночество он боялся больше всего. Даже когда его в далёком детстве оставляли на выходные одного дома, строго-настрого запретив кого-то приводить и самому выходить на улицу – под домашним арестом он был, – он медленно сходил с ума. От того, что он один. Всего-лишь на два жалких дня. Это было чем-то страшным и мучительным. Он сделал домашку на неделю вперёд. Убрался в доме, переслушал весь плейлист. Но лучше ему от этого не стало совсем. Одиночество поедало изнутри, пока он сидел на кровати и смотрел в одну точку. Не хотелось ничего, совершенно ничего не хотелось в тот момент. Если бы рядом были люди, он бы занялся привычным делами, зарубился бы в приставку, почитал комиксы… а тут – и на тебе. Липкое чувство непонимания, организм в ахуе с такой безлюдной атмосферы вокруг. И сидел он так часами, и тошнило его даже, и голова зудело – и всё из-за блядского одиночества.

И тот на тебе – предпоследний человек уходит из семьи, и Майк остаётся один. Истерика. Больно. Непривычно. Тишина. Пусто. Страшно. И снова пусто.

И так по кругу ровно до того момента, как не приспичило вновь прийти сюда. Вновь наступить на чьи-то бесцеремонно брошенные грабли. Сначала он проверил электричество и свет. К его удивлению, всё работало, как будто не было ничего, как будто в последний раз этот свет включали вчера. А он думал, щас чинить всё придётся. Потом он обошёл некоторые комнаты, походил взад-вперед, посмотрел, подумал… Вокруг стояли столы и стулья, да так ровно стояли, будто делали вид, что всё нормально. Над сценой горела светомузыка в какой-то странной исправности, будто ещё недавно тут играли и пели аниматроники, а дети радовались и так и норовили к ним подойти и потрогать их. Но стены, украшенные плакатами и детскими рисунками, молчали. Эти стены хранили тайны. Майкл покосился на них, потрогал и пошёл искать хоть какие-то вещи, оправдывающие внушённые мысли о том, что тут есть какая-то жизнь.

Вещи нашлись не сразу. Сначала он обшарил офис, нашёл какие-то пометки и чертежи, что какого-то хрена были в прекрасном состоянии, будто их кто-то вчера сюда положил, а сегодня позвонил Майклу и попросил выйти на дневную смену. На самом деле, чертежи – вот что ему действительно нужно. Понять полностью, как отец делал этих роботов. А не как тогда, когда в девять лет он сидел в отцовской мастерской и с огромным интересом смотрел, как они с Генри изобретали роботов, и наивно пологал, что теперь, увидев сам этот процесс, он сам сможет изобретать. А не так всё просто. Понаблюдав за этим сейчас, он бы понял, что ничего не понимает. И изобретатель из него никудышный. У него даже опыта нет, ну конечно не считая изобретения машинки из лего и наблюдение за отцом и его этой пыльной возьнёй с механизмами. Он, блять, даже провода правильно не соединит…

Тогда, вчера, он начал загоняться. Что ни на что не годится он. Да и Джон, когда Майкл ему предложит сотрудничать, покрутит пальцем и виска и назовёт его ебанутым. А на что он рассчитывал? Они несколько лет не общаются уже. Как он себе это только представлял, как он это видел… он завалится к нему в дом и такой с порога:

– Я придумал, как нам разбогатеть! Давай продолжим, как мой батя, изобретать аниматроников!

(…а потом так же, как он, сойдём с ума. Давай? Идея же классная!)

Да Джон бы дурку вызвал. Больным бы его обозвал. Кто вообще захочет копаться в этом уже похороненном дерьме? Майкл захотел. И захотел не потому, что деньги. А потому что отец. Он знал, что будет больно сыпать соль на раны, но куда больнее-то?

Он обшарил комнаты, пощёлкал кнопки, повертел в руках до боли знакомые запчасти и узнал каждую из них. Вот маска Фредди, вот крюк Фокси, кекс Чики… какого хрена вообще это всё тут делает? Его накрыла ностальгия в тройной степени.

Что-то странное витало в воздухе. Недосказанность. Чувство, что здесь есть что-то ещё. Что-то, что прячется, не показывается на глаза. Чего-то не хватает.

Было такое ощущение, будто воздух в этой пиццерии ждал и готовился к тому, что придёт Майкл Афтон. И придёт не один раз. И, возможно, отсюда вообще не уйдёт больше… на своих ногах.

И вот сейчас он идёт по этому шахматному полу уже второй раз за два дня, и не может разделаться с мыслями, что это пиздец. Как он мог забыть про свою главную проблему? Эннарда, как занозу в заднице, который не раз дал о себе знать, когда Майкл тут ещё работал. Убить пытался, Майкл это помнит хорошо, во всех деталях… у страха глаза велики, но каким-то чудом он выжил – хватило мозгов. Наверное, поэтому забыл про это существо, списал весь этот ад на свою галлюцинацию и благополучно забыл. А потом эта ерунда ему приснилась.

А выжить тут, в пиццерии – это уже достижение.

Он включает рубильник. Свет поморгал и включился, нехотя загудело электричество.

Доброе утро, ё-моё. Не ждали? Я тоже не ждал себя тут вновь увидеть. Особенно после того, что мне приснилось…

Стены снова молчат. Ну и пусть молчат, больно они нужны... многое повидали и стоят гордо, не шевелятся, не рыпаются. Воздух как всегда слишком сырой. А ещё душно. А ведь ему ещё и вентиляции чинить… Майкл идёт, напрягаясь тому, как отчётливо слышен стук его кроссовок по полу. Вот настолько тут тихо. Вот настолько тут, в этом уже похороненном месте, ему не рады. Что ворвался в этот покой, помешал и что-то тут хочет ещё переделать, наставить своих законов. Да много хочет.

Майкл всё идёт, удивляясь своей наивности. Крутит головой, смотрит, думает, куда ему пойти. Чтобы один на один встретиться со своим кошмаром. Лицом к лицу. Обозвать это существо конченным.

Он, задумавшись, заходит в комнату, до которой не дошёл вчера. «Комната запчастей и сервиса». Майкл удивляется и пытается вспомнить, была ли эта комната раньше… да почему всё забылось-то? Не мог он тут не быть! Он вообще наизусть все отцовские заведения знает, каждую комнату, каждую трещину на стене, знает даже, сколько примерно бежать от двери до ближайшей комнаты. А тут – на тебе, запчасти и сервис. Он прекрасно помнит, что конкретно в этой пиццерии такой комнаты никогда не было. Хотя…

Майкл осёкся. Да. Была тут одна комната, вечно закрытая на ключ. Отец всегда запрещал сюда заходить, а ключ хранил в тайном месте. Он выходит из комнаты, смотрит на неё с другого ракурса. Неужели это… да, это она! Та самая комната, в которую маленький Майкл так отчаянно хотел попасть... и на которую будучи подростком он косо поглядывал. А сейчас он стоит в ней и хлопает глазами – забыл он даже про неё. Про Эннарда забыл, про комнату забыл... да тут много чего интересного было, как можно было всё это забыть?

Глаза застилает давно забытый детский интерес: надо, вот прям щас надо пойти посмотреть, узнать, а то потом будет уже неинтересно. Ноги сами ведут его к стеллажам, руки тянутся к полкам шарить всё подряд. Он смотрит во все глаза. На одной из полок бросается в глаза толстая книга. Он сдувает с неё пыль, пару раз чихает, оттряхивает руки и берёт книгу эту, цепляясь глазами за обложку.

Вот оно. То, что дороже всех чертежей в мире. Книга, по которой отец собирал аниматроников. В которой собрана большая часть теории обо всём, что ему нужно. Он начинает судорожно листать страницы, перед глазами мелькают рисунки механизмов и бесконечные тексты.

– Вот это добыча, – едва шевелит губами он и откладывает эту книгу на стол: потом заберёт обязательно.

На других полках пылятся ещё книги, но по-любому менее важные, чем та. На верхней полке в ряд стоят механические "сердца", без которых аниматроники не способны существовать не просто как железяки. Чуть ниже – ящики, открыв которые Майкл видит спутанные провода, механизмы, материнские платы с припаянными проводами.

Неужели Уильям всё это сам сделал? Майкл, конечно, и в девять лет всё это видел, но детскими глазами. Он думал, что всего этого больше нету. Что отец избавился от всех запчастей, и, уж тем более, от книг.

Тут действительно много чего интересного и нужного. Майкл настолько поражается своему открытию, что забывает, зачем сюда пришёл. Он копается в стеллаже, каждый раз нахожит вещицу всё интереснее и нужнее. Да тут есть всё, чтобы создать нового аниматроника! Есть всё, даже информация о том, как это сделать – она в книге. Но проблема в том, что мозгов недостаточно будет.

Воздух пахнет железом и сыростью. Свет с каждой минутой кажется всё тусклее. Пальцы пыльные, нос заложен, а глаза всё смотрят. Выискивают что-то ещё, потому что всё, что Майкл уже нашёл, ему кажется мало. Быть может, тут он оставил какую-то записку о себе. Может, тут есть какой-то секрет, который прячется от всех глаз... да Майкл будет надеялся, что найдет тут самого отца.

Тогда он залезает на стул и тянется к верхней полке, к механическим роботизованным сердцам. Вот они, "сердца" (так их в шутку называл Уильям), прямо перед тобой – бери и владей. Потому что это роботы, с ними всё донельзя легко, а вот люди... люди это, блять, другое. Майкл смотрит на них, на механизмы эти, и диву даёт. Снимает один из них с полки, разглядывает и внезапно чихает. Морщит нос. И в следующую секунду сзади раздаётся роботизованный голос:

– Будь здоров, Майки.

Бля-ять...

Let's run away to the end of the world? – 1, 2, 3 и 4 части

Надо было давно всё продублировать сюда, поэтому начнём с начала, написанного 2,5 года назад


Телеграф:

1 часть – https://telegra.ph/1-chast-12-20

2 часть – https://telegra.ph/2-chast-12-20

3 часть – https://telegra.ph/3-chast-12-20-3

4 часть – https://telegra.ph/4-chast-12-20

Фикбук – https://ficbook.net/readfic/13525734


#Letsrunaway

Let's run away to the end of the world? – 7 и 8 части


Телеграф:

7 часть
7.1 – https://telegra.ph/CHast-71-12-20
7.2 – https://telegra.ph/CHast-72-12-20
7.3 – https://telegra.ph/CHast-73-12-20

8 часть
8.1 – https://telegra.ph/CHast-81-12-21
8.2 – https://telegra.ph/CHast-82-12-21

Фикбук – https://ficbook.net/readfic/13525734


#Letsrunaway

Let's run away to the end of the world? – 9, 10 и 11 части


Телеграф:

9 часть
9.1 – https://telegra.ph/CHast-91-12-21
9.2 – https://telegra.ph/CHast-92-12-21

10 часть – https://telegra.ph/CHast-10-12-21

11 часть
11.1 – https://telegra.ph/CHast-111-12-21
11.2 – https://telegra.ph/CHast-112-12-21

Фикбук – https://ficbook.net/readfic/13525734


#Letsrunaway

Возможно канал этот снесу
Телеграф это тема вообще, поэтому все на основном канале буду выкладывать

Оставлю только ради "боя без правил"