Мяукнул конь и кот заржал - казак еврею подражал (то ли прошло мимо меня, то ли забыл, но это Мандельштам о Павле Васильеве, и прав, конечно).

Когда Реалии не в чем упрекнуть, я и не упрекаю.

❗️Трамп заявил, что Путин не намерен вмешиваться в Венесуэлу - Bloomberg

Афганский журнал «ژوندون» («Zhvandūn», «Жвандун», рус. — «Жизнь») на пуштунском и персидском языках, № 31—32 за 7/XI.1981 с Пугачёвой на обложке.

Как-то мимо меня прошло, и судя по всему мимо многих, ну да, кому есть дело до молодежи - это же не депутат Резник.

На музыкальном фестивале «Hip-Hop Mayday», в парке у стадиона «Лужники» желающих послушать музыку 1 мая собралось больше, чем ожидалось. Площадка не вместила всех желающих, молодые люди были возмущены, но их возмущение не разделили бойцы «Росгвардии».

Когда в один день смотришь от Голоса Америки шедевральный ролик о том, почему украинский «Закон о запрете русского языка» на самом деле не о запрете, то к вечеру особо прекрасно смотрится ролик по борьбе с Пропагандой от них же:

https://twitter.com/golosameriki/status/1124307519785132032

Политический активист идя на протестное мероприятие и в современной России не важно согласованное оно или нет, всегда знает чем оно может закончится. Он знает свои права, знает, что при задержании лучше не сопротивляться и кричать в адрес «Росгвардии» исключительно вегетарианское - «Позор».

Студент идущий на бесплатный концерт, даже если это подвыпивший студент, в последнюю очередь ожидает, что его будет лупить по голове дубинкой боец «Росгвардии». Студент не знает своих прав, ничего не слышал про «Болотное дело», и на хамское отношение к себе отвечает хамским отношением, он сопротивляется задержанию, и в конце концов, на удар дубинкой может тоже ответить ударом.

За первомайскую «Лужу» нужно срывать погоны.

По этой книге я писал выпускное сочинение, и цитирую не поиздеваться, а скорее с нежностью - люди, конечно, были пещерные, но это такое «после инсульта», учились - и за тридцать лет мы (не очень отделяю себя от мракобесов 80-х) прямо очень выросли.

И оттуда же - сначала хотел сказать, что для советского автора 86 года это прямо круто уравнивать Сталина с Гитлером, потом понял, что это не о Сталине, а скорее о Кагановиче, и именно как жидомасоне, а не коммунисте. Но все равно для 1986 аааа

Читатели спрашивают, почему не Наполеон, секунду.

В соседнем абзаце «иные способы», плюс общий контекст, и про имена тех, кто родился в чужих столицах, и забвение своих - это все с советским полемика.

Или Наполеон все-таки, пороховой взрыв. Но про ХХС и Кагановича мне нравится больше(

Вот за это ложное противопоставление хочется пиздить ногами по лицу. И студент, и «активист» одинаково равны перед законом (пока он существует) и конструирование любых отличий между ними создают некую легитимацию насилия.

*тут стоит отметить, что никто и не даст нормального определения слову «активист».

Насилия не легального, но легитимного, насилия «по понятиям». Именно создание отдельной (чаще жертвенной и искушённой) сущности «активист» сделало наше общество иммунным к полицейскому насилию.

Активист — это тот, кто, как многие понимают, занимается «активизмом», то есть некой специальной непонятной деятельностью, за которую его будут бить, а может и убивать.

Поэтому, например, жестокое убийство нацбола Червочкина (скорее всего, ментами) или антифашистов (бонами, но в каком-то смысле с ведома ментов и благословления АП [я согласен, что я тут предвзят, но мне правда трудно поверить, что после разгрома БТО силовики не научились работать против таких структур, как НСО-Север или БОРН]) воспринимается как должное.

«Это политика, тут могут и убить», — писал, откликаясь на гибель Червочкина, в «Русском журнале» мразотный аноним (говорят, Тимофей Шевяков) и в принципе, с этим согласны сами потенциальные убитые.

Посмотрите на жертвенное сознание радикалов. Они живут в постоянном напряжении/страхе и не видят смысла легально (через суды, например) защищать свои попранные «права» (концепция прав человека мне не очень нравится, поэтому кавычки).

Светлана Прокопьева довольно хорошо описала такое восприятие реальности в своей колонке про Жлобицкого.

(Для особо внимательных читателей я поясню, что мы обсуждаем текст моей коллеги, а не абсурдные обвинения в «оправдании» «терроризма» в ее адрес, вылившиеся в обыски и уголовное дело).

«Это политика, тут могут и убить», — писали про политическое убийство. Но никто не написал «Это супермаркет, в нем могут убить», комментируя преступления майора милиции Евсюкова.

Расстрел обывателей (тех самых граждан, проходу которых якобы мешают митингующие) в супермаркете осудили по всей стране, убийство нацбола — нет.

Никто не признает что допустимо убивать пассажиров метро, хотя теракты (нежеланные, но, увы, ожидаемые) происходят довольно часто.

Единственным состояниям общества (а не местом происшествия, или неким неформальным статусом человека) связанным с нормализацией внезапной смерти является война. И теракты тут намного ближе стоят к войне, к слову, чем насилие в адрес так называемых политических активистов, но теракты порицаются, а избиения, пытки и убийства — нет.

Я думаю, что проблема как раз в появлении этой ложной сущности — архетипа активиста, такого апостола, принимающего муки и казни. Отказавшись от обывательщины активист самоустраняется из общества (или, благодаря умелой пропагандисткой работе, отвергается) и не воспринимается, как часть коллективного тела.

Поэтому избивать людей на митинге можно, а на концерте — нельзя. Поэтому убивать нацбола можно, а посетителей магазина — нельзя. Поэтому ментов, убивших кого-то от скуки будут судить, а ментов, пытающих политического активиста — нет.

А все от того, что мы очень слабо сопротивлялись маргинализации политической активности. А ещё от того, что валидируем нашу важность через обращённое на нас насилие, а значит — жаждем его, как необходимого строительного материала для конструирования нашего политического авторитета.

«Будущие мои биографы… — писал Валентин Катаев,— ...с большим удивлением обнаружат, что в один прекрасный день я стал редактором небезызвестного иллюстрированного ежемесячника под названием „Юность“, придуманного мною в часы одиноких ночей во время бессонницы».

А мне как-то в час предутреннего сна, вскоре после того, как я закончил катаевскую биографию, привиделось, будто я оказался в редакции журнала «Юность».
В рассветной полумгле парю, плаваю под серыми старыми плафонами, и вдруг сталкиваюсь с полупризрачным Валентином Петровичем, и он жилисто и тряско пожимает мне руку.

А сегодня 4 мая 2019 года я стал главным редактором этого журнала — с легендарным именем и не менее легендарной эмблемой. Спасибо редакции, предложившей такое дело и утвердившей меня единогласно.

«Юность» сейчас переживает время не из лёгких. Хотелось бы, сохранив то, что есть, постараться сделать её ярче и сильнее. А в будущем превратить в ведущий литературный журнал, где будет появляться лучшее, талантливое, живое, интересное.

К назначению Шаргунова.

И мой душевный ответ.