- Пытать и вешать, вешать и пытать

Снова в Говно, 1993 год

Та самая статья

«Резко как-то стало страшно жить». Воспоминания петербурженки, которая во время блокады Ленинграда жила с семьёй в Мариинском дворце 

Когда началась война, Серафиме Королёвой было 12 лет. Первые самые тяжёлые месяцы блокады она провела в Мариинском дворце вместе с семьёй. В то время он был одновременно госпиталем и общежитием.

Серафима Ивановна рассказывает, как их с сестрой вернули в Ленинград через две недели после эвакуации и как они выживали все 872 дня, пока длилась блокада.

«Я свой хлеб забрала и спрятала под шубой от греха. Держу руку в кармане, а хлеб ещё тёплый и пахнет так вкусно. Я не удержалась и отломила кусочек, очень была голодная. Потом ещё кусочек. Дошла до дома, лезу за хлебом, а его почти нет, не заметила, как съела. Иду по этажу, реву. Мама испугалась, вышла меня встречать, спрашивает: "Что случилось, карточки потеряла?" А я говорю: "Нет, на меня напали и хотели отобрать хлеб". Сама не поняла, зачем я соврала, не могла маме правду сказать. А мама сразу поняла, что хлеб отрывали детской ручкой по чуть-чуть. Мама не ругала меня, но я долго ещё не могла себе простить этот поступок».

Читайте по ссылке: https://storage.googleapis.com/kldscp/thenewtab.io/do-sih-por-ne-lyublyu-zapah-lavrovogo-lista

Молодым поколениям придется бороться с неонацизмом и бандеровскими последышами гитлеровцев, которые развернули террор против Русского мира в Европе, заявил посол РФ в Вашингтоне Дарчиев.

@economylive

Савёловским районным судом города Москвы удовлетворен иск Тинатин Канделаки к ГБУ «Ритуал» о признании границ участка захоронения законными и внесении сведений в архивные документы.

Суд установил, что истец обратилась к ответчику с заявлением о признании участка с захоронениями родителей в существующих границах, что было необходимо для проведения  работ по его благоустройству. ГБУ «Ритуал» разъяснил Канделаки Т., что документы на увеличение размеров предоставленного участка в архиве кладбища отсутствуют, для признания размера участка в существующих границах необходимо обратиться в суд.

#савёловский2026 #гр2026

Ого, они вышли из тюрьмы?

https://free-voina.org/post/804482761367945216/леня-ебнутый-42-лучший-новый-год-день-рожденья

LETTERS TO A ROMAN FRIEND
(Перевод «Писем римскому другу» Бродского)

It’s so windy and the waves are overcrossing,
Weather changes everywhere because of autumn.
Changing colours of the trees excite me, Postume,
Like a girl who’s dressing up from top to bottom.

She could please me but within the limits only.
What can I adore besides her knees and ankles?
Outside the sinful flesh we shouldn’t worry,
It’s impossible to hug and to betray us.

All these folios I’m sending you, my Postume.
And I wonder how it’s going on at Roma,
Do you have to be a wolf in sheep’s clothing?
Do intrigues lurk behind every corner?

I’m sitting in my garden, it’s so pleasant.
There is neither slave nor free. I ask for nothing
But I wouldn’t say it with my Cæsar present.
There are a few of bugs and they are buzzing.

Asian merchant’s laying here on the graveyard
Was a busy modest man and very clever.
He had come to our land for deals and trading
But he met a sudden death because of fever.

Nearby there is a tomb of legionnaire
Who was famous for his bravery and valour.
Yes, he could be killed in action anywhere
But he died of old age: there’s no law of failure.

If one’s fate is to be born in the Empire
One should better live at the provincial seaside.
Birdbrain people often like to play with fire,
I prefer to stay away from our Cæsar.

Far away from our Cæsar and a blizzard
Of bureaucracy, from sycophants and tremblers.
All the governors are like cold-blooded lizards,
But at least they are just bribers, not blood-shedders.

I’m ready to wait out the rain together,
But don’t charge me a full sesterce for a coitus.
If you want to raise your price for it, hetaera,
I consider it as ripoff of my purses.

May this storm will not rip off my roof the same way,
But you said you noticed leaks and pea-sized puddles.
A small leak will sink a great ship. It’s a saying.
That is why I never leak unlike your partners.

We have passed more than a half of our road.
Looking back we can see debris which is rusted,
It’s a phrase I heard from an old tavern servant.
Even though it was barbaric, we can trust it.

I’ve just finished my hillwalking of high moisture,
Now I need to water flowers which I’ve gathered…
How it’s going on in Libya, my Postume?
Are we really still fighting for a desert?

You remember, Postume, our legate’s sister.
She’s a damsel having fat legs but flat-breasted,
And you slept with her. So now she is a priestess.
Priestess, Postume! She confabulates with deities!

Visit me, we’ll have some bread and news to share,
While enjoying plums and wine of local winery.
I would make a bed for you in the fresh air,
Telling you the names of stars in our country.

Soon your friend can be subtracted from the living.
It is me who really loved composing verses.
Take the money you will find under my pillow.
It will be enough for funeral, I hope so.

Dear Postume, ride your favorite black mare
To the Roman Lupanarium we’ve been to.
Pay the girls the price they want for love. Take care
That the tears shed over me are really bitter.

So, it’s windy. And that’s why green laurels tremble.
Doors are opened and a window is dust-covered.
A seat’s empty and a rumpled bed’s abandoned,
And a cloth of sheets on it soaked up the sunlight.

Pontos roars from behind the pinyon hedges,
Someone’s vessel fights the wind around the headland.
Plinius is on a dilapidated bench seat.
In the cypress mane there is one chirping blackbird.

#мрнск

30 лет назад умер Бродский. Последний «последний поэт» (в терминологии Тименчика) русской литературы. Тименчик использует это понятие в отношении Ахматовой, но уже очевидно, что для следующих двух или трех поколений русских читателей такой - закрывающей - фигурой будет Бродский. Механизм культуры не предполагает ничего «последнего» (и людей, заявляющих сегодня о «конце» какой-либо национальной, в том числе, русской культуры можно смело записывать в идиоты, а вернее вычеркивать из списка вменяемых авторов), поэтому для нынешних молодых читателей стихов таким «последним поэтом» будет кто-то другой - иерархичность, которую столь уважал Бродский, есть такой же органический механизм культуры, как и ее самовоспроизводимость (пускай в новых формах). Как, впрочем, и борьба с иерархией, являющаяся родом борьбы за место в ней.

Бродский - первый из «последних поэтов», чью литературную биографию можно считать сюжетом абсолютного торжества. Причем не postmortem, но при его жизни - это-то и уникально. Ахматова сказала о Пушкине спустя более 100 лет после его гибели - «он победил и время и пространство». Бродский, для которого эти категории были столь значимы, сделал это еще при жизни.

Сегодня образ такого абсолютного, тотального успеха может отталкивать - и отталкивает - часть публики. Важно однако помнить, в каких условиях и над к е м была одержана эта победа. Сегодня, когда формы политического и социального в России вновь деградируют и уже принципиально неотличимы от форм коммунистического тоталитаризма 60-70-х годов, среди которых жил Бродский, важно помнить, что и такая непросвещенная империя («страна для дураков», по слову поэта) может быть побеждена словом. Причем словом на том языке, который она самонадеянно считает принадлежащим себе.

Поэзия и судьба Бродского служат уверенным напоминанием об этом.
Мы сейчас в этом очень нуждаемся.

Свежий @kashinplus (полный текст и аудио - для подписчиков; подписывайтесь):

Про Бродского уже и споров нет, он уже однозначно где-то там, в мире Константина Эрнста или Константина Богомолова, лоялистов продвинутых и оттого более опасных — ни один дурачок из захарприлепинского круга не сформулирует ведь так, как заказчик фильма «Бродский не поэт» — «У кого хорошие ракеты, у того хорошие конфеты». Другой вопрос, что отменить Бродского — такая же нерешаемая задача, как и отменить Пушкина, нет такой инстанции, которая могла бы оформить отмену. Переставая быть нашим современником (то есть как раз лет через тридцать после физической смерти), поэт уходит туда, где школьники пририсовывают к его фотографиям в учебниках усы или даже член, а влюбленные назначают свидания у памятника ему, и хотя такой его судьбе мешает то, что в учебниках теперь вновь, как и во времена суда над тунеядцем, «Молодая гвардия» и «Как закалялась сталь», а московский (но в других городах их просто нет) памятник против американского посольства годится скорее для шпионских свиданий с последующим появлением контрразведчиков — с ролью члена на портрете справляется и рэперский псевдоним «Бутер Бродский», и даже рыбоконсервная марка «Иосиф Шпротский», в наше время бессмертие выглядит именно так. Может быть, сомнительно, но главное — оно есть, оно случилось, оно навсегда.