Про тренд на снос Дома кино.

КАЛИНИНГРАД ОБРЕЧЁННЫЙ.

Кёнигсберг — при всей нашей любви к нему, при всём шарме балтийской Атлантиды, при всей понятной тоске по раю потерянному — был местом, не очень-то подходящим для полного развёртывания талантов. Готшед уехал, Гердер уехал, Гаман уехал, Гофман уехал. Все, кто отсюда убыл в молодости, смогли состояться как раз вне родного города. Восемнадцатилетняя Ханна Арендт бежала от родных пенатов, словно от казаков в начале Первой мировой. Хоть куда скрыться — в Лейпциг, в Ригу, в Лондон, в Берлин, в Марбург. Одни исчезали сразу после окончания нашего университета, другие — даже не переступив его порога. То же и с теми звёздами первой величины, которые приезжали в этот город и не могли адаптироваться к нему: среди чемпионов по неуживчивости — Фихте и Рихард Вагнер. Салантер кружил-кружил, но в конечном счёте приехал, чтобы тут встретить ангела смерти. Александр фон Гумбольдт отделался ночным штормом.

Множество великих вообще не доехало в эту глушь, в это гетто. Ни Гёте, ни Шиллер, ни Бах, ни Бетховен, ни Гегель, ни Ницше, если брать только немцев, которым уж сам Бог велел тут побывать. Нет сомнения, что, приехав, они вскоре бежали бы отсюда в ужасе. Достоевский — проездом, яко тать в нощи. Лев Толстой или Данте в Кёнигсберге? Шекспира или Вольтера даже представить себе трудно на Королевской горе. Да нет, чего там, сам Михаил Иванович Калинин не удосужился побывать в городе собственного имени — пусть даже в силу объективных обстоятельств.

В этот город можно попасть с регулярной армией, под надёжной эгидой, как Стендаль, или по путёвке от турфирмы. Карамзин с любопытством пионера океанического лова следует через Кёнигсберг за заходящим солнцем, Мандельштам со справкой от лечащего врача тянется к солнцу восходящему. Бродскому город К. понадобился лишь для того, чтобы дооформить элегическое настроение. Этиология разная, но все — строго как туристы, халифы на час. Прописаться тут никто бы не захотел.

Некоторые, правда, присылали самое дорогое: Лютер — детей, Фрейд — Лу Андреас-Саломе, Ленин — газету «Искра».

В советское время калининградцы, которые чего-то добились в жизни, — это те, кто уехал отсюда. Даже космонавты: только оставили школьную парту, а уже на старт, внимание, марш. Конечно, номенклатура профессий поменялась: за космонавтами в столицы потянулись другие — от звёзд эстрады до первой леди. Тренд тем не менее всё тот же: пригодиться не там, где родиться. То ли ссылка, то ли трамплин: замысловатые траектории судеб местных губернаторов свидетельствуют о том же.

Есть одно исключение, которое, как ни банально, подтверждает правило: Кант. Должен был появиться такой исключительный человек. Он, может, даже всё понял и схитрил: остался здесь специально, чтобы им всё оправдывали и его именем всё называли. Но за Кантом зияет мрачная пустота. Город для старта, город для транзита, город как перекати-поле.

Наш город — провинция par excellence, для немцев до Второй мировой — медвежий угол, край цивилизованного мира; для россиян после Второй мировой — западный форпост, ограниченный, как и любой бастион, рвом, валом да специфическим функционалом.

Однако.

Кёнигсберг — как ни тяжело это было бы признать его уроженцам — получил шанс на то, чтобы стать исключительным местом в мире, только благодаря Третьему Белорусскому фронту. Калининград есть такое завершение Кёнигсберга, которое как бы снимает его исходную провинциальность. То есть Кёнигсберг постольку перестал быть провинцией, поскольку в его историческом прошлом брезжила перспектива (пост)советского Калининграда. Без этой перспективы он остался бы местом, откуда бегут гурьбой Гофман, Вагнер и Ханна Арендт, а задерживаются только фаталист Лампе с фамилией, едва сошедшей с доски почёта Гусевского завода светотехнической арматуры, да его хозяин.

Кёнигсберг без перспективы Калининграда — провинция, но и Калининград без кёнигсбергской ретроспективы — провинция. Кварталы хрущоб, Московский проспект да Сельма — вот финал всемирной истории архитектуры, о котором мы боялись спросить Ларса фон Триера.