События вчерашнего вечера теперь у меня всегда будут связаны в памяти с операми Глюка и диптихом Дмитрия Чернякова «Ифигения в Авлиде» и «Ифигения в Тавриде» в Экс-ан-Провансе. Свирепый московский приговор двум ни в чем не повинным коллегам выносили как раз пока шла первая часть спектакля, когда Ифигению готовили к смерти. А про шесть лет мы узнали, включив телефон в антракте, сразу после того, как перед сценой Гран Театр де Прованс сверху сполз занавес с огромным словом «Война». Полуторачасовой перерыв между Авдидой и Тавридой нужен вовсе не для того, как многие думают, чтобы солистка, впервые в истории спевшая за один вечер двух Ифигений, как следует отдохнула. «Ифигения в Авлиде» — это пролог Троянской войны. «Ифигения в Тавриде» рассказывает о событиях после нее. Между ними проходит примерно двадцать лет. За двадцать минут обычного антракта их не почувствовать. За полтора часа, конечно, тоже. Но это тот максимум, который может выдержать зритель. Чтобы «пожить» с ощущением войны. Перед вторым действием на занавес проецируют итоги «антракта» — столько-то сотен тысяч убитых военных, столько-то десятков тысяч гражданских,столько-то беженцев. (Ужиная, как и все остальные, в антракте, я все время думал о том, почему, отвечая на вопросы о настроениях в Москве, все мои знакомые первым делом радостно восклицают: «рестораны полны!») Большую часть второго акта я, конечно, смотрел как в тумане, думая совсем не об Оресте и Пиладе и не о постаревшей, седой Ифигении, долго не узнающей младшего брата, которого последний раз видела ребенком. Но потом я вдруг понял, что Черняков (помимо прочего), поставил спектакль еще и том, как разрушает, обессиливает, деформирует людей долгая война. О том, насколько чудовищны обстоятельства, которые заставляют людей жертвовать собой. И о том, что частная жертвенность — вовсе не индивидуальное геройство, а симптом распада, предвестник необратимых поломок сознания, бед и несчастий.