Раздобыл себе ко дню рождению двухтомник Ивана Елагина, великого русского поэта. Долго я на него охотился. Ужас и мрак двадцатого века (издевательски не желающего заканчиваться) из его стихов дышит так живо, что глаза стекленеют. Елагин — гениальный соратник Шаламова, он выполняет бессмысленную работу по сохранению памяти, хотя и знает, что «и внуки позабудут дедов, как позабыли сыновья». Бережет, что может — и в этом помогает ему сила злобы. Как Шаламов в своем стихотворении «Славянская клятва» («Клянусь до самой смерти мстить этим подлым сукам»), а потом в рассказе «Поезд» («Все было привычно: паровозные гудки, двигавшиеся вагоны, вокзал, милиционер, базар около вокзала – как будто я видел только многолетний сон и сейчас проснулся. И я испугался, и холодный пот выступил на коже. Я испугался страшной силе человека, желанью и уменью забывать. Я увидел, что я готов забыть все, вычеркнуть двадцать лет из своей жизни. И каких лет! И когда я это понял, я победил сам себя. Я знал, что я не позволю моей памяти забыть все, что я видел. И я успокоился и заснул»), да и во всем своем творчестве обращался к этому же источнику.

Однажды я открыл телефон в метро, прочитал стихотворение Елагина «Звезды» памяти его отца, поэта, знатока китайской и японской поэзии, Венедикта Марта, — и на несколько минут застрял посреди платформы, забыв, куда мне надо и что вокруг происходит. Это и было состояние трезвости ума, пожалуй. Во всяком случае, то, на какое я способен, так что помещаю тут отрывок.

За окном – круги фонарной ряби.
Браунинг направленный – у лба.
На каком-то чёртовом ухабе
Своротила в сторону судьба.
Рукописи, брошенные на пол.
Каждый листик – сердца черепок.
Письмена тибетские заляпал
Часового каменный сапог.
Как попало, комнату забили,
Вышли. Ночь уже была седа.
В старом грузовом автомобиле
Увезли куда-то навсегда.

Ждем еще, но все нервнее курим,
Реже спим и радуемся злей.
Это город тополей и тюрем,
Это город слез и тополей.
Ночь. За папиросой папироса,
Пепельница дыбится, как еж.
Может быть, с последнего допроса
Под стеной последнею встаешь?
Или спишь, а поезд топчет версты
И тебя уносит в темноту...
Помнишь звезды? Мне уже и к звёздам
Голову поднять невмоготу.

Наши посты становятся реальностью

Думайте.

Борис Клюев готовит Лобио по-московски в "Смаке" // 2001 год